Глава 4

      Гарри открывает глаза и упирается взглядом в потолок. На кухне кто-то гремит посудой. Наверное, Грейнджеры.       Ощущение такое, будто он и не спал вовсе: глаза сухие, словно песком засыпанные. Да он, по сути, и не спал — приплёлся со смены почти в три часа ночи. Он переворачивается на бок, надеясь урвать ещё пару часов сна, но, несмотря на дикую усталость, сон никак не приходит.       Кое-как заставив себя подняться, Гарри идёт проверить Грейнджеров. Он уже подбирается к кухне, когда за дверью снова что-то с грохотом падает.       — Всё это кажется каким-то неправильным, — слышит он голос миссис Грейнджер. — Неужели это ощущение хоть когда-нибудь пройдёт?       Гарри замирает, не желая вламываться в чужую драму. Пождав, пока за дверью не воцарится тишина, он демонстративно громко шаркает ногами и только после этого открывает дверь.       — Гарри, — произносит мистер Грейнджер, быстро отстраняясь от жены, которую, судя по всему, только что утешал.       — Мы тебя разбудили? — спрашивает миссис Грейнджер со смущённым видом — ей неловко оттого, что она шумит в собственном доме.       — Нет, — врёт Гарри. — Нисколько.       — Ты голоден? — спрашивает она.       По правде говоря, Гарри хочется оказаться где угодно, только не здесь, но на лице миссис Грейнджер читается такое горячее желание сделать хоть что-то полезное, что он невольно соглашается.       С ним Грейнджеры держатся куда свободнее, чем с собственной дочерью или её парнем — насчёт Рона они, похоже, до сих пор не уверены, имеют ли вообще право иметь о нём хоть какое-то мнение. Учитывая, что во всём произошедшем виноват скорее Гарри, чем кто-либо ещё, подобная ситуaция кажется ему столь же перевёрнутой с ног на голову, как и всё остальное в последнее время.       При первой же возможности он сбегает обратно в гостиную к своей раскладушке, но так и не может уснуть — просто лежит, уставившись взглядом в потолок, пока не возвращается Рон.       Гарри поднимается встретить его, и они вдвоём бесцельно слоняются по дому. С Роном, по крайней мере, всё так же легко и просто, как раньше.       Через пару часов появляется Гермиона. Гарри убеждён, что ему не мерещится: с её приходом напряжение в доме взлетает до предела. В том, как Гермиона и её родители общаются друг с другом, по-прежнему сквозит какая-то жуткая, неестественная вежливость, и это куда хуже скандалов и криков.       От одного взгляда на них у него внутри всё скручивается в тугой узел.       Рон толкает его локтём в плечо.       — Что? — спрашивает Гарри, переведя на него взгляд.       — Дружище, — говорит Рон, округлив глаза. — Ты чего такой?       — Ничего, — отвечает он, потирая виски. — Не выспался, наверное.       И это не совсем ложь. С тех пор как он перебрался вниз, уступив комнату Грейнджерам, он действительно спал из рук вон плохо. Хотя сам не понимал почему — за свою жизнь ему доводилось ночевать и в куда менее удобных местах.       Рон закидывает руку Гермионе на талию, и они обмениваются настолько откровенными взглядами, что у Гарри окончательно портится настроение.       Эта их неразлучность начинает откровенно раздражать. Возможно, дело просто в том, сколько раз он уже заставал их целующимися или ловил взгляды, от которых казалось, будто он влезает во что-то сугубо личное. Теперь, когда переехали родители Гермионы, в доме становится слишком тесно и душно.       Или он просто пытается убедить себя в этом.       В заднем кармане раздаётся лёгкая вибрация.       — Да наконец-то, блин, — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать.       — Что такое? — тревожится Рон.       Гарри качает головой.       — Прости. Ничего. Я… э-э, просто вспомнил про одно дело. С ума с ним чуть не сошёл.       Он прикусывает язык, чтобы не спасти всех от ещё большей чепухи.       Рон с Гермионой снова переглядываются.       — У меня смена, — бросает Гарри, подхватывает вещи и быстро выходит из комнаты.       Он сбегает по крыльцу, даже не глядя, дежурят ли сегодня Барина с Джерардом, доходит до угла и сворачивает в небольшой скверик. Найдя скамейку между двух кустов, он садится и вытаскивает из заднего кармана свёрнутый пергамент. «Пергамент Джинни» — как он привык называть его про себя.       Однажды он едва не ляпнул это вслух, когда Рон случайно сгрёб пергамент, приняв за ненужный черновик. Гарри вырвал его из рук так резко, что Рон с Гермионой одарили его весьма странными взглядами.       Не то чтобы он сознательно скрывал это от них. Он просто не знает, как всё объяснить. Да и не слишком-то хочет. У них теперь своя жизнь и свои секреты, так почему бы и ему не иметь что-то личное?       Или, по крайней мере, он сам себе так говорит.       Их переписка за последние недели заметно угасла. Гарри всё труднее высасывать из пальца темы для писем, да и у Джинни, судя по всему, дела идут не лучше: теперь она пишет всего раз в неделю. Правда, всё так же по средам, без сбоев. И только сейчас Гарри осознаёт, что письмо задерживается уже на целые сутки — и, возможно, именно поэтому он весь день немного… на взводе.       Оглядевшись и убедившись, что его никто не видит, он касается пергамента кончиком палочки. На листе тут же проявляются строки, выведенные размашистым почерком Джинни.       Гарри, уф-ф.       Извини, что коротко, но мой абсолютно бездарный загонщик умудрился зарядить мне бладжером аккурат в затылок, пока я натаскивала Мартина у колец. Ну, то есть мне так сказали. Сама я из происшедшего помню примерно ничего, кроме момента, когда очнулась в больничном крыле под мрачным взглядом Помфри. Она продержала меня там целую чёртову ночь. Подозреваю, отыгрывается за тот случай с ключицей.       Карла я ещё не видела. Невилл передаёт слухи по замку, будто тот вообще бросил школу, лишь бы со мной не пересекаться. Трус. (Карл, разумеется, а не Невилл.) Если он действительно надеется сбежать от моего гнева, ему придётся уехать из Англии. Надо будет выслать тебе его фото — вдруг всплывёт где-то в твоих краях.       Зараза. А теперь явился Дин и смотрит на меня щенячьим взглядом. Не сомневаюсь, я ещё пожалею, что согласилась на очередную его троллью затею. Вообще-то, жизнь у меня была куда спокойнее, пока я не связывалась с гриффиндорцами. Вы, ребята, тот ещё подарок. В общем, я и моё сотрясение мозга удаляемся. Надеюсь, у тебя всё в порядке и дела с родителями Гермионы идут лучше, чем моя неделя.       Джинни       Гарри откидывается на спинку скамейки, но прочитанное письмо ничуть не унимает его нервный зуд. Он снова пробегает глазами по строчкам, но второе прочтение ничего нового не открывает. Он и сам не понимает, чего ищет, просто чувствует себя смутно… обманутым, что ли. И это глупо.       Она занята, у неё всё отлично, и если её письма из-за этого стали суше и отстранённее… что ж.       Он резко вскакивает, на ходу сминая пергамент и комком запихивая его в карман, но тут же вытаскивает обратно и начинает методично сворачивать, аккуратно разглаживая заломы.       Он уже, чёрт возьми, опаздывает на смену.       В перерывах он пытается составить ответ, но все слова кажутся не теми, и в итоге он просто стирает магией чернила с листа, нарушая давнее обещание не заниматься подобной дурью.       Гарри стоит по локоть в посуде и обжигающем кипятке, когда Касс в очередной раз пробирается на перекур через кухню к задней двери.       — Привет, Гарри.       — Привет, — бросает он, не поднимая головы.       — Так, честно предупреждаю: держись подальше от Марины.       — Что?       Гарри хмуро поднимает на неё взгляд. Он едва знает эту темноволосую официантку.       — Она ведет на тебя охоту, — Касс с ухмылкой запрыгивает на стойку. — Ну, то есть я, возможно, намекнула ей, что ты божественен в постели.       — Ты что ей сказала?! — Гарри резко разворачивается.       Она лишь пожимает плечами.       — Лишь сделала выводы из весьма смутных воспоминаний, заметь. Но как твоя пусть и бывшая, но всё же фальшивая девушка, я посчитала, что помочь тебе наконец перепасть — это просто акт милосердия.       — Да чтоб тебя, Касс, — выдыхает Гарри, чувствуя, как внутри закипает злость.       Он прекрасно понимает: она всё ещё тащит на себе эту извращённую идею «благодарности», будто ей жизненно необходимо уравнять счёт. Но это последнее, что ему сейчас нужно.       — Не стоит благодарности, — произносит она, спрыгивая на пол. — Глядишь, перестанешь быть таким угрюмым засранцем.       Гарри шумно набирает в грудь воздух.       — Сделай мне одолжение, а, Касс? Перестань делать мне одолжения! — орет он ей в спину.       — Ну да, ну да, — машет она рукой, пробираясь к служебному выходу. — Не дай бог тебе хоть немного развлечься.       Гарри всей душой мечтает, чтобы все наконец от него отвязались и перестали заставлять его, чёрт возьми, развлекаться.       Остаток ночи проходит относительно спокойно: заходят разве что двое мрачных стариков, которые напиваются до такого состояния, что не способны дойти до дома без посторонней помощи. Гарри думает о том, как кстати сейчас пришлась бы парочка бодроперцовых зелий.       После закрытия он отмахивается от предложения пропустить по стаканчику вместе с остальными сотрудниками и вместо этого вызывается развести пьянчуг по домам.       На улице Барина пристраивается рядом, подхватив под руку одного из стариков.       — Спаси нас Мерлин от Поттера, неисправимого благодетеля.       — Ты всегда можешь вернуться и сказать своему боссу, что нянчиться со мной бессмысленно, — отрезает Гарри.       — Ну уж нет, — спокойно отзывается она. — Для меня это считай отпуск. Уже пару недель никто даже не пытался меня чем-нибудь проклясть.       — Когда-нибудь я сам в тебя чем-нибудь запущу.       На неё это не производит ни малейшего впечатления, как совершенно не волнует и разговор про магию при пьяных маглах.       — Мы сегодня не в духе, да?       Гарри вздыхает.       — Похоже, в этом вопросе все единодушны.       Доставив пьянчуг по квартирам, он не спешит возвращаться к Грейнджерам, несмотря на дикую усталость.       Бесцельно слонясь по пустым улицам в ранних сумерках, Гарри просто шагает куда глаза глядят. К этому моменту он уже успел исходить почти весь их небольшой городок, и обычно такие прогулки помогают хоть немного прочистить голову. Часа через полтора он оказывается на тихой улочке с пекарней: судя по упомопомрачительному запаху, разносимому по улице, печи там уже работают вовсю.       Пройдя ещё пару кварталов, Гарри резко останавливается перед тускло освещенной витриной, над которой уныло мигает красная неоновая вывеска.       — В отпуск собрался? — спрашивает Барина, прислонившись плечом к стене. — Надеюсь, куда-нибудь в тропики. Я бы загар подновила.       Гарри пропускает её развязную реплику мимо ушей. Его взгляд прикован не к картонным пальмам и не к фотографиям белоснежных пляжей с девицами в бикини. Он неотрывно смотрит на снимок Биг-Бена. Поверх него наклеена кричащая красная звезда с надписью «СКИДКИ».       Подойдя к двери турагентства, он сверяется со временем работы на табличке и смотрит на часы. И, не раздумывая, опускается прямо на крыльцо.       Барина ничего не спрашивает — лишь меряет шагами улицу туда-обратно, после чего устраивается на ступенях противоположного дома.       Когда пекарня наконец открывается, Гарри покупает кофе и пару булочек-данишей и отдаёт половину Барине. Вернувшись на крыльцо, он ест, пьёт горячий кофе и смотрит, как рассвет медленно расползается по булыжной мостовой.       В половине восьмого появляется турагент. Женщина останавливается, заметив Гарри, словно раздумывая, не бездомный ли перед ней.       Гарри поднимается, отряхивает крошки с колен и отступает в сторону, освобождая проход.       — Доброе утро, — произносит он, стараясь выглядеть так, будто хотя бы отчасти понимает, что делает.       — Вы ко мне? — спрашивает женщина.       Он кивает со смущённой улыбкой.       Она улыбается в ответ, оглядывая его с головы до ног, и Гарри вдруг задаётся вопросом, насколько по нему заметно, что он не спал всю ночь.       — Должно быть, что-то срочное.       — Угу.       Она придерживает дверь, пропуская его внутрь.       Гарри присаживается на стул в углу, пока она хозяйничает в тесном кабинетике: включает свет, запускает компьютер, ставит вариться кофе.       — Итак, — говорит она, закончив утренние приготовления. — Чем могу помочь?       — Мне нужен билет на самолёт.       — Куда полетите?       — В Лондон.       Её пальцы быстро пробегают по клавишам; зелёные строчки бегут по чёрному экрану.       — На какую дату?       Тут он впервые мешкает.       — Э-э… а можно взглянуть на календарь?       — Конечно, — она снимает со стены настенный календарь с айсбергом на обложке.       Гарри смотрит на февраль. Остаётся всего неделя. Он перелистывает страницу на март. Первое число — день рождения Рона. На праздник Гарри обязан быть здесь. Взгляд опускается ниже, и он тычет пальцем в ячейку на второй неделе месяца.       — Мне нужно оказаться там до этого дня, а в остальном — без разницы.       — Хорошо, — кивает женщина. — Сейчас посмотрю доступные рейсы и подберу варианты. Обратный билет нужен?       Гарри качает головой.       — В одну сторону, пожалуйста.       Она тепло улыбается.       — Домой возвращаетесь?       — Ага, — тихо отвечает он. — Похоже на то.       Пока она вбивает данные в компьютер, он откидывается на спинку стула, впервые за долгое время ощущая странный предвкушающий покой.

* * *

      В начале марта Джинни ставит грифельную доску в пустом классе: сразу после ужина у неё запланировано собрание команды по квиддичу.       Карл приходит первым, да ещё и на пять минут раньше назначенного времени. Он бочком проскальзывает в дверь со смущённой ухмылкой. Последние пару недель он вёл себя образцово-показательно, но Джинни слишком хорошо его знает, чтобы верить, будто это ненадолго.       Следом подтягиваются Вейзи и Розье, а ещё через пару минут — Неттлбед и Рейко. Остаётся дождаться только Мартина, который вваливается с опозданием ровно на пять минут и с тарелкой пудинга в руках.       — Эй, — заявляет он, едва столкнувшись с общим взглядом. — Если я помру от голода, команде от этого точно лучше не станет.       — Ну ты и придурок, — бурчит Рейко, скрещивая руки на груди.       Мартин лишь пожимает плечами, всем видом демонстрируя, что вполне с этим смирился, и отправляет в рот внушительный кусок пирога.       Джинни вздыхает.       — У кого-нибудь ещё есть желание ляпнуть какую-нибудь откровенную дурость или мы всё-таки начнём?       Все почти синхронно поворачиваются к Неттлбеду — охотнику, от которого чаще всего и прилетали самые нелепые шуточки. Тот невозмутимо пожимает плечами.       — Я сегодня уже выдохся.       Все дружно хохочут и обмениваются ехидными репликами.       Их разгромная победа над Когтевраном несколько недель назад хоть и поставила крест на короткой интрижке Джинни с Майклом, зато взвинтила боевой дух команды до небес. С точки зрения Джинни более чем равноценный обмен. Следующая игра ждёт их только через две недели после пасхальных каникул, но Хаффлпафф в этом году — совсем не мальчики для битья. Их защита отличается завидным упрямством, так что времени на подготовку потребуется немало.       — Так, слушаем внимательно, — чеканит Джинни. — В эти выходные играют Гриффиндор и Хаффлпафф.       Почти два часа они разбирают самые ходовые комбинации соперников и придумывают пару новых, чтобы обкатать их на тренировках. Каждому игроку Джинни даёт чёткие указания: что изучить и за чем следить во время игры.       — Я хочу знать все их сильные и слабые стороны, — подводит итог она.       К этому моменту почти все кивают уже чисто по инерции, а кое-кто судорожно подавляет зевоту. По их остекленевшим взглядам Джинни понимает: большего она из них сегодня не выжмет.       — Ладно, выметайтесь отсюда.       Команда мгновенно оживает и разлетается с поразительной скоростью, учитывая их недавнюю сонливость.       — Но если хоть кто-то из вас посмеет валять дурака на матче, Рейко заставит вас пожалеть, что вы вообще получили письмо из Хогвартса! — орет Джинни им вслед.       Все дружно хохочут, даже несмотря на то, что Рейко уже с пугающей серьёзностью начинает перечислять свои любимые методы расправы.       Очистив доску и запихнув вещи в сумку, Джинни выходит в коридор. По дороге в гостиную её несколько раз останавливают знакомые, а затем приходится сделать крюк, чтобы случайно не пересечься с Майклом. Да, это трусость — она и сама прекрасно понимает, но в сотый раз объяснять, что между ними всё кончено и возвращаться к прошлому она не намерена, когда он продолжал давить… На это сил уже не осталось. Это чертовски выматывает.       Когда Джинни наконец добралась до гостиной, она была уверена, что опоздала, но, к счастью, нужный ей человек всё ещё оставался там.       — Доринда, — зовёт Джинни, подступая к креслу.       Третьекурсница поднимает на неё взгляд, а её подружки тут же начинают пихать друг друга локтями и переглядываться с круглыми глазами.       — П-привет, Джинни, — осмеливается выдавить одна из них, явно надеясь привлечь к себе внимание.       Джинни дарит ей короткую улыбку и снова переводит взгляд на Доринду.       — Можно тебя на пару слов?       — Конечно, — вежливо отзывается та, но по интонации сразу понятно: энтузиазма в этом согласии нет ни на кнат.       За последние несколько недель они пересекались уже не раз. Доринда, разумеется, отдавала должное силе, которой, по общему мнению, обладала Джинни, но перед её авторитетом ни капли не трепетала. Джинни едва подавила улыбку, понимая, что не стоит показывать, насколько её это забавляет.       Они выходят в коридор хотя бы ради видимости уединения и шагают бок о бок.       — Я хочу пригласить тебя в «Салон», — говорит Джинни.       Доринда не выглядит удивлённой. Она лишь кивает, словно именно этого и ждала.       Каждая девушка в «Салоне» разительно отличается от других, и к каждой требуется свой подход. Раньше Джинни считала Антонию раздражающе уклончивой, но теперь понимает: эта скрытность была нужна не столько Антонии, сколько ей самой. Джинни требовалась борьба — необходимость докапываться до сути и осознать, как мало она на самом деле знает и понимает.       Доринде же нужна прямая, предельная честность, которой, если Джинни не ошибается, в её жизни катастрофически не хватает.       — Прежде чем я это сделаю, — продолжает Джинни, — мне важно, чтобы ты поняла почему.       — Я знаю почему, — отвечает Доринда, гордо приподнимая подбородок, хоть в её голосе и проскальзывают угрюмые нотки.       — Правда?       — Я красивая, — произносит она без тени хвастовства, просто констатируя факт.       И с этим трудно спорить. Доринда, пожалуй, самая красивая девушка из всех, кого Джинни когда-либо видела, включая Флёр. Гладкая, безупречная тёмно-шоколадная кожа; глаза до того тёмные, что кажутся абсолютно чёрными; и черты лица пугающе идеальной симметрией, отдающие чем-то неземным, почти потусторонним. Её кудрявые волосы убраны в затейливые косы.       В этом семестре в слизеринской гостиной всё громче шепчутся от едва завуалированных намёков, будто внешность Доринды дает право судить о том, кто она такая, кем обязана быть и что якобы должна окружающим.       — Ты действительно красивая, — спокойно соглашается Джинни. — Но, если честно, меня это волнует меньше всего.       Доринда резко поворачивается к ней и прищуривается, словно пытаясь решить: обидеться ли на столь небрежное обесценивание того, что всегда считалось её главной чертой, или просто не поверить в искренность услышанного.       Джинни пожимает плечами.       — Красота — это всего лишь оружие. Им можно пользоваться самой, а можно позволить использовать его против тебя.       Взгляд Доринды остаётся настороженным и отстранённым, но Джинни видит, что та внимательно слушает. Если Доринде и суждено стать Сестрой, то уж точно не из-за её внешности. Куда важнее этот проницательный, слишком цепкий взгляд, за которым так легко угадывается уязвимость.       «Салон» может стать для неё местом, где она сможет быть собой. Быть мягкой и уступчивой тогда, когда это нужно ей самой. И, возможно, именно там она сумеет отточить свою наблюдательность до остроты бритвы, чтобы пользоваться ею по собственному усмотрению, а не на потеху окружающим.       — Дело не в том, чтобы «заполучить» тебя в коллекцию, — продолжает Джинни, прекрасно помня, что Доринда и так украшает собой вечеринки Слизнорта. — И даже не в том, что ты принесёшь «Салону». Дело в том, что он может предложить тебе. Если ты готова это принять — место для тебя найдётся. В любой момент. Когда ты сама этого захочешь.       Для Доринды это звучит слишком уж похоже на ультиматум, и её плечи заметно напрягаются.       — А если я не смогу?       Джинни лишь улыбается в ответ, и с Доринды моментально слетает вся спесь.       — Понятно, — сухо роняет она. — От приглашения в «Салон» ведь никто не отказывается.       От её ответа складывается впечатление, будто выбора у неё и впрямь нет. И Джинни начинает закипать.       — Глупее причины и не придумаешь.       — Разве ты не должна меня уговаривать? — прищуривается Доринда.       Джинни качает головой.       — Речь не обо мне. И только ты сама поймёшь, когда будешь готова… если вообще когда-нибудь будешь.       Она резко разворачивается и уходит, оставляя девушку в одиночестве посреди коридора.       Возвращаясь через гостиную, Джинни замечает Асторию, которая изо всех сил делает вид, будто всё происходящее её ни капли не волнует. Джинни даже не замедляет шаг и сразу направляется вниз, в «Салон».       Сегодня её встречает не привычная тишина, а негромкий гул голосов и пощёлкивание механизмов. В дальнем конце комнаты Никола и Джемма колдуют над каким-то прибором, а Дейл наблюдает за ними с неподдельным интересом. Джинни опускается на диван рядом с Гестией и Флорой.       — Я думала, ты приведёшь новую Сестру, — роняет Гестия.       — Посмотрим, — отмахивается Джинни.       — Что ж, в любом случае здесь становится всё уютнее, — замечает Флора.       — Да, — соглашается Джинни, глядя, как Дейл смеётся над чем-то, сказанным Джеммой, и прикрывает рот ладонью — словно всё ещё боится привлечь к себе лишнее внимание. — Приятно видеть ее улыбку.       — Ага, — кивает Гестия. — Похоже, она наконец-то начинает осваиваться.       То есть перестала выглядеть так, будто каждую секунду ждёт, что они передумают и выставят её вон, объявив, будто всё это было лишь жестокой шуткой.       Джинни надеется, что со временем Дейл в это поверит. Время у них ещё есть.       Флора толкает её локтем, вырывая из размышлений.       — Так вы с Эрни Макмилланом теперь встречаетесь?       — Чего? — Джинни от неожиданности теряется. — Мерлин, конечно, нет!       — Но вы же вместе гуляли по Хогсмиду на выходных, — не унимается Флора.       — Ну да, — признает Джинни, из вежливости опуская мысленное «к сожалению».       Неделей ранее Эрни позвал её на прогулку, и она согласилась — главным образом потому, что особых причин отказывать не было, а ещё потому, что Майкл упорно не желал понимать намёков, и ей казалось, что это сможет его остудить.       Похоже, не сработало ни то, ни другое.       — Значит, свидание на один раз, — делает вывод Флора.       — Именно, — твёрдо чеканит Джинни. — Определённо. На все сто процентов.       Эрни, к счастью, был абсолютно того же мнения. Они оба с радостью сделают вид, будто того дня никогда не было — настолько мучительно-неловким он вышел для обоих.       Джинни вдруг хмурится, смутно сознавая, что Флора вообще-то не склонна к пустым сплетням.       — Постой-ка, а тебе-то какое дело?       — Просто любопытно, — отзывается та, но вспыхнувший на щеках румянец выдаёт её с потрохами, а громкое ехидное фырканье сестры окончательно разбивает эту ложь в пух и прах.       Флора шлёпает Гестию по колену, но та лишь хохочет.       — Кто-то тут, похоже, слегка влюбился!       — Ну что ж, — улыбается Джинни. — Я точно не стану у тебя на пути.       — Теперь никаких отговорок, — поддевает Гестия, многозначительно двигая бровями.       Флора резко поднимается, гордо вскинув подбородок.       — Пойду проверю, как там девочки, — заявляет она с таким надменным видом, будто стоит выше этих детских насмешек, и направляется к Николе, Джемме и Дейл.       Гестия лишь закатывает глаза и возвращается к книге.       Покачав головой, Джинни достаёт из сумки стопку писем. Самое верхнее — от Тилли.       Ах, семейное счастье! Настоятельно рекомендую всем своим Сёстрам. Бросай школу прямо сейчас, и ты тоже сможешь ютиться в тесной конуре с почти незнакомым человеком и не разговаривать неделями.       Кузен Бассентвейта, насколько мне известно, всё ещё холост. Наверняка он так же оглушительно храпит и разбрасывает носки где попало, правда, у него хотя бы нет оправдания в духе "у меня депрессия, потому что я стал сквибом". Просто дай знать — и я вас познакомлю. Снимем миленький домик в глуши и будем вместе размышлять, не утопиться ли нам в живописном пруду с утками. Или лучше сразу рвануть на болота? Сложить голову в трясине, пожалуй, звучит поэтичнее.       Ой, да перестань переживать, я шучу. Господи, как же мне в последнее время не хватает хоть какого-то развлечения, так что сегодня им будешь ты. Мне наконец удалось собрать маленький медный перегонный куб в углу комнаты, но боюсь, Макгонагалл конфискует любой образец, который я попытаюсь тебе отправить. (Или выпьет сама: уверена, она прикладывается к бутылочке втихаря, иначе на такой работе просто не выжить). Но всё равно приятно снова занять чем-то руки в свободное время».       Отдала бы всё на свете, лишь бы оказаться сейчас с вами. Чёрт, опять сожгла это клятое жаркое.       Тилли       Джинни вздыхает и потирает глаза, разрываясь между восхищением стойкостью Тилли и почти физическим желанием закричать от безысходности той ситуации, в которую та сама себя загнала. Может, Тилли и считает, что одержала победу над семейством Бассентвейта, но они связывали её таким количеством архаичных брачных обычаев и ограничений, что жизнь превратилась в сущую муку. Джинни даже не подозревала, что большинство из них — реальные, всё ещё действующие законы.       Один год. Если Тилли удастся выстоять и сохранить рассудок хотя бы один год, находясь в постоянном контакте с Бассентвейтом, их брак станет законным и нерушимым, и тогда уже ничто, кроме воли самой Тилли, не сможет его расторгнуть.       Джинни остаётся лишь надеяться, что это действительно принесёт ей ту свободу, о которой она мечтает.       «По мне, так это больше смахивает на тюрьму, — сказал Бассентвейт Джинни прямо на свадьбе. — Хотя меня, разумеется, никто не спрашивает».       Весь тот день Джинни только и думала о том, чтобы кого-нибудь проклясть. И за прошедшие месяцы это желание ничуть не ослабло.       Чтобы хоть как-то отвлечься, она перебирает оставшуюся почту. На самом дне стопки лежит зачарованный пергамент. Джинни с удивлением замечает, что руны на нём потемнели. Гарри никогда не отличался такой же пунктуальностью в переписке, как она сама, но сейчас письмо пришло на несколько дней раньше обычного — для него это совершенно нехарактерно. Два письма подряд, да ещё и до того, как она успела ответить на предыдущее... такого в последнее время не случалось вовсе.       Она пытается убедить себя, что сначала стоит дописать эссе по трансфигурации, но в голове тут же вспыхивает тревожная мысль: а вдруг что-то случилось? Всё-таки у Рона буквально пару дней назад был день рождения, а у него есть скверная привычка травиться аккурат в это время года. Джинни разворачивает пергамент, решив, что один раз вполне может позволить себе быть недисциплинированной.       Привет, Джинни!       День рождения Рона официально позади, так что могу с уверенностью сказать: он снова его пережил. Минус один повод для головной боли. В пабе он практически не опозорился. Всё-таки парню уже девятнадцать — взрослый, проверенный временем человек, о чём он нам беспрестанно напоминает.       Мне удалось отыскать шоколадные котелки, как ты и просила. Как ты и предсказывала, поначалу он выглядел до смерти перепуганным, но, умяв полкоробки и убедившись в отсутствии побочек, счёл эту шутку ужасно смешной. А вот Гермиона усомнилась в твоём чувстве юмора. (Да, я свалил всё на тебя. Ну а что делать, Гермиона в гневе страшна).       Родители Гермионы вроде более-менее обжились, громкие скандалы с хлопаньем дверьми почти прекратились, но заводить разговор о возвращении в Англию пока никто не рискует. Мы с Роном стараемся просто не попадаться под горячую руку. Веселуха, в общем.       Кстати, об Англии. Я купил билет на самолёт. Рон с Гермионой, скорее всего, застрянут здесь ещё на месяц, а я возвращаюсь. Австралия мне уже порядком надоела. Прилетаю одиннадцатого. Просто хотел предупредить.       Жду с нетерпением новостей о матче Гриффиндор — Хаффлпафф и о том, удалось ли Карлу искалечить кого-нибудь ещё. Ты, кстати, не думала надевать на тренировки шлем?       Гарри       Джинни откидывается на спинку дивана; пергамент соскальзывает на колени, а слова Гарри эхом отдаются в голове.       Его не было почти семь месяцев. Семь чёртовых месяцев! И он сообщает об этом так, между делом, словно о какой-то сущей мелочи. «Ах да, кстати, я возвращаюсь, но что куда важнее — давай-ка поговорим о квиддиче!»       Ничего особенного. Вообще.       Потому что, может, для него это и впрямь не бог весть какая новость?       Мерлин. Одиннадцатое марта. Всего через восемь дней.       Она снова переводит взгляд на пергамент, словно надеясь вычитать что-то между строк, уловить сокрытый смысл в пробелах и знаках препинания. Когда становится ясно, что это бесполезно, Джинни пытается разобраться хотя бы в собственных чувствах. И понять, готова ли она вообще к его возвращению.       — Джинни? — Гестия внимательно всматривается в её лицо. — Ты в порядке?       Она и сама не знает.