Часть 1

Наконец это случилось! Катя Пушкарёва приобрела собственное жильё. * * — Пока что только в аренду. Впрочем, кому нужны эти детали? Самое главное — она отвоевала своё право на свободу. Сколько бутылок отцовской настойки полегло в этих спорах, она не смогла бы сосчитать и за сутки, но в итоге победа осталась за ней: Катя съехала на съёмную квартиру. Спасибо маме — она, как и всегда, разрывалась меж двух огней — да ещё каких огней!  Стрелец и овен: гремучая смесь, в домашних условиях не пробовать. Мама одним глазом, строгим, смотрела на отца и говорила: наша дочь уже выросла, Валер. Позволь ей жить своей жизнью. Другим — всепонимающим и всезнающим — на Катю. То был разговор без слов, женский разговор матери и дочери. Да, доченька, я на твоей стороне. Я понимаю, что тебе тяжело после истории с Андреем. Понимаю, что тебе нужно начать новую жизнь, чтобы всё забыть. Какая же новая жизнь в старых стенах? В тех самых стенах, где Катя день за днём упражнялась в эпистолярных шедеврах о вечной любви? На том самом диване, где она лежала и мечтала об Андрее, смеялась об Андрее, плакала об Андрее? В конце концов, рядом с тем самым шкафом, в котором когда-то Андрей прятался от её отца, а потом со всей душой пообещал, что больше никогда не будет на неё кричать?.. (Наврал.) С тех пор, как она выложила всю правду на совете директоров и улетела с Юлианой в Египет, прошло полгода. Замечательных полгода, на протяжении которых, хотелось верить, её старые раны от предательства затянулись. Наверное, так и было. Но иногда — в какие-то особенные моменты тишины — Катя вспоминала, что вот уже несколько месяцев живёт без Андрея Жданова, и на пару, всего пару секунд ей переставало хватать дыхания. Как будто раньше у неё был огромный кислородный баллон, который помогал ей дышать, ни о чём не думая, а теперь этот баллон отняли и сказали — давай сама.  Теперь каждый вдох и выдох новой жизни без опоры давался с усилием. В те самые пару секунд слабости казалось, что она может забыть этот процесс. Как в том старом анекдоте: забыл ёжик, как дышать, и умер. Забыла Катя, как это — жить без Андрея — и скопытилась. Поэтому переезд был необходим. Вся её прежняя жизнь, все её надежды были здесь, в этой старой комнатке. Они окружали её безмолвными призраками, даже несмотря на создаваемый мамой уют. Они забирали её собственный кислород.  Когда чего-то очень сильно хочешь, жизнь предоставляет такую возможность. (Три ха-ха. Жданова она тоже очень сильно хотела — собственно, и получила. А уж каким путём и при каких обстоятельствах — это другой вопрос.) Светлая, просторная квартира в пешей доступности от агентства Юлианы, в котором Катя работала, со свежим ремонтом, с круглосуточным магазином на первом этаже — мечта риэлтора. Обошлось, впрочем, без него: квартиру сдавала хорошая Юлианина подруга, поэтому договор заключили без бюрократических проволочек.  Катя у этой женщины вызвала доверие сразу — о чём та ей с радостью и сообщила. «По вам видно, что вы тихая и спокойная, — сказала она, — и не будете закатывать шумные тусовки по ночам».  Комплимент, если честно, так себе. Наверное, от неё фонило одиночеством. Да уж. Ладно, зато скидку ей сделали хорошую — а это главное. В конце концов, она не президент крупной компании, чтобы разбрасываться деньгами направо и налево.  Папины друзья раздобыли грузовик и помогли погрузить все Катины вещи. Коробок оказалось немного, и каждую из них папа провожал таким скорбным взглядом, как будто его родная кровиночка отправлялась не в соседний район, а на фронт.  — Пап, — обняла его Катя перед тем, как самой погрузиться в машину, — ну жили же вы как-то, когда я в Германии училась. Так то Германия! Две тысячи километров. А тут меньше десяти. Будете приезжать в гости.  — В Германии ты была на время, — горестно ответил Валерий Сергеевич, — а теперь бросаешь нас насовсем. Вот как мы без тебя теперь? — Папа, — сказала Катя уже строже, поцеловав его в щёку. — Хватит дуться.  — И правда, Валер, — присоединилась мама, — не веди себя, как ребёнок. Кать, а ты как обустроишься, звони, мы к тебе тут же на новоселье приедем. Тебе точно помощь не нужна? — Нет, мам, спасибо. — Теперь настал черёд обниматься с ней. — У меня и вещей-то почти нет, как выяснилось. Справлюсь. Из подъезда вышел Коля с надкусанным бутербродом, и умиротворённым взглядом проводил погрузку последней коробки в темноту кузова.  — Кто-то работает, а кто-то ест, — с набитыми щеками сказал он. — Сказка! — Ты слышала, Лен? — возмутился Валерий Сергеевич. — Остальные тут надрываются, а он под шумок весь холодильник опустошил. Причём не свой. — Плотный завтрак — это тоже тяжёлый физический труд, — пояснил Николай. — Самое главное, что я морально с Катей. Да, Пушкарёва? — Вот уж чего мне будет не хватать на новом месте, — хмыкнула Катя, — так это чавканья на ранней заре. Оно же у меня вместо будильника было.  — О, не переживай. Это я тебе обеспечу. Порядки наведёшь — звони. Примчимся с пирогами.  — А помочь подруге с наведением порядков не хочешь, балбес? — уточнил Пушкарёв. — Не-не, — тут же отмахнулся Коля, — я в женское логово не ходок. Пусть она там всё по своему фен-шую распределяет… Несмотря на то, что Зорькин, как и всегда, придурялся, доля правды в его словах была. Ведь это был первый опыт Катиной самостоятельности, первое место, которое можно было назвать своей, и только своей, норой. Эту нору она, действительно, хотела обустроить только по своему фен-шую. Она уже предвкушала, как поедет в ближайший магазин «Всё для дома» и с трепетом будет выбирать разные мелочи — чайные чашки и блюдца, скатерть, придверный коврик. И обязательно турецкую мозаичную лампу! Катя ещё не была в Турции, но почему-то именно такую лампу ей очень хотелось.  Возможно, сидя под её светом, она откроет свой новый дневник и — теперь уже по-настоящему — начнёт всё с чистого листа.  *** В субботу Катя возвращалась домой с тяжёлыми пакетами наперевес. Для начала она хотела купить только самое необходимое — но, кажется, в процессе в неё вселился демон бессмысленного и беспощадного потребления. Она кидала в тележку всякие безделушки с таким упоением, с каким никогда не засматривалась на красивые платья в витринах модных магазинов.  Вот зачем ей огромная упаковка конфет с фотографией Фаины Раневской? А плюшевый дракон? А огромная ароматическая свеча в форме Пряни из «Шрека»?.. Странно, но когда Катя жила с родителями, ей ничего из этого не было интересно. Она и подарки-то на дни рождения и Новый год выбирала безо всякого энтузиазма, просто потому, что надо, и желательно, чтобы тот, кого планировалось одарить, заранее сообщал, чего именно он хочет. Теперь же ей было интересно всё — все эти милые мелочи отдаляли Катю от того самого человека, без которого она училась жить. Дотащившись, наконец, до квартиры и с удовольствием оставив пакеты в прихожей, Катя пошла на кухню ставить чайник. Залог успеха: разумно чередовать труд и отдых. Так что сначала обед и чай с конфетами, а уже потом — наведение порядков. Кухня была большой и светлой — июльское солнце делало её ещё светлее. Катя открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и вдохнула полной грудью. М-м-м! Московская пыль, как романтично! Но это мелочи. Она была в таком на редкость бодром расположении духа, что радовалась бы и кислотному дождю. К тому же, имелся приятный бонус, с лихвой компенсирующий любые неприятные: незастеклённый балкон со стороны комнаты, выходящий в тихий двор. До третьего этажа дотягивались кроны деревьев и загадочно шелестели о чём-то своём. Плед и позолоченные чашки у Кати уже были — осталось купить кресло-качалку, чтобы проводить летние вечера под открытым небом.  А пока — она включила радио на новом музыкальном центре, который хозяйка квартиры великодушно решила оставить здесь, и принялась колдовать над лёгким обедом. Вот что Пушкарёва так и не смогла в себе развить, как ни старалась, так это любовь к готовке — поэтому обед был лёгким буквально. Готовый картофель из кулинарии, пара кусочков ветчины, овощной салат — тоже готовый. Мама тут же запричитала бы, что это неразумные расходы, и всегда лучше потратить время на своё, домашнее — но Катя искренне считала, что не стоит усердствовать в том, чего природой не дано.  Лучше купить у того, кому дано. И все счастливы. Пожалуй, сегодня Катя была счастлива. Отобедала, заварила чай. Пританцовывая с чашкой на ходу, вернулась к неразобранным пакетам и достала оттуда упаковку конфет — ту самую, с Фаиной Раневской. Сняла с неё целлофановую плёнку и раскрыла. Вся соль (и безумная дороговизна) этих конфет была в том, что на каждом фантике, с внутренней стороны, была написана одна из многочисленных цитат великой актрисы. — Ну, Фаина Георгиевна, — Катя развернула конфету и отправила тающий молочный шоколад в рот, — не подведите. Господи, надеюсь, там не про павлиний хвост и куриную ж… хм.  Если больной очень хочет жить, врачи бессильны. Она легко и искренне рассмеялась. Удивительно, но это было в точку. Описывало её нынешнее положение на сто из ста.  — Что ж, будем открывать по конфете в день.  Может быть, действительно существуют какие-то знаки свыше? Наверное, всё-таки существуют. Одним из них — крайне неожиданным — был появившийся из ниоткуда голос:  — Катя?! И потом ещё: — Что ты здесь делаешь? Катя резко обернулась к огромному настенному зеркалу. К зеркалу, в котором она уже успела поразглядывать себя со всех сторон в полный рост, и прийти к выводу, что, наверное, не помешало бы заняться спортом…  Вот загвоздка — больше её там не было. В смысле, в отражении. Не было. Ни Кати, ни её слегка поплывшей от хорошей жизни фигуры. Стены, обои, картины с цветами — всё оставалось на месте.  А Кати — не было.  Зато был… Роман Малиновский. Собственной, чёрт возьми, персоной.  Итак, два варианта. Первый — хлопнуться в обморок. Второй — заорать что есть силы. Катя решила выбрать второй. Что есть силы, правда, не вышло. Получился только дохлый, полузадушенный писк: — Аааааааа. А. А!  Катя принюхалась к своему чаю. Определённо, производитель туда подмешал что-то запрещённое и забыл об этом написать. Или просто перепутал упаковки, и нормальный чай уехал на другой, нелегальный, прилавок. Ну не может мелисса с мёдом вызывать такой эффект! Такого ни в одном учебнике по ботанике не написано!  Малиновский, между тем, никуда не исчезал. Он подошёл к глади стекла и упёрся в неё ладонями. — Что это? — стараясь сохранять остатки самообладания, спросил он. — Программа «Розыгрыш»? — И вдруг закричал: — Эй! Выходите, кто бы вы ни были! Зорькин, ты, что ли? Или кто-то ещё? — Он размашисто постучал по стеклу: — Господи, да как это… Может, Палыч совсем с катушек слетел? Хотя нет, его даже в городе нет…  Крик перешёл в бормотание — то самое, когда человек пытается найти хоть какое-то логическое объяснение ситуации необъяснимой и полностью абсурдной.  — Как это возможно? Отстроить точно такую же квартиру. А когда зеркало на стекло успели заменить? А дыру в стене сделать?! Схватившись за голову, Роман осёкся и вдруг посмотрел на Катю очень внимательно: — Я понял, Пушкарёва. Это всё твои проделки. — И вдруг зло усмехнулся: — Тебе мало того, что ты забрала у нас «Зималетто»? Ты решила ещё и до психушки нас довести? До Андрея тоже уже добралась или адрес подсказать? А что насчёт остальных? Павла Олеговича, Маргариты Рудольфовны? С ними ты тоже решила пошутить? Надеюсь, они ещё живы? А то знаешь ли, — он снова постучал по стеклу, — я-то ладно. А у них в таком возрасте сердце может не выдержать. Или для тебя уже вообще не осталось граней дозволенного? Скажи честно. Тебе мало того, что ты получила. Мало, да?  Если раньше Катя и забывала на пару секунд, как дышать — то сейчас воздух решительно отказался поступать в её лёгкие, как она ни старалась ловить его губами. Всё онемело. А ещё — накатила такая жгучая волна возмущения, что, забыв думать о странности всей ситуации и о том, что она хотела ровно всё то же — про психушку и грани дозволенного — высказать Малиновскому, Пушкарёва закричала: — Чего?! Я получила? Что я получила? Вы совсем уже?! Да я добровольно от всего отказалась — и это после того, что ВЫ сделали. Вы забыли? Вам, может, напомнить?!  — Да что мы такого сделали?! — заорал в ответ Роман. — Что мы сделали кроме того, что относились к тебе, как к нормальному человеку и платили хорошую зарплату? Не президентскую, конечно, но уж извините! — Как к человеку? — Возмущение достигло такой силы, что воздух вновь вернулся обратно и обжёг нутро. — В вашем понимании написать инструкцию по применению секретарши — это как к человеку? Или вы уже забыли, что вы в ней написали?  — Какую, к чертям, инструкцию?!  — Ах, да, — Катя отчаянно хохотнула, — как удобно! Не помните? Давайте напомню.  К сожалению, она до сих пор помнила всё это слишком хорошо. — Мой дорогой друг и президент, поскольку ты с детства страдаешь редкой формой склероза, я снова решил прийти к тебе на помощь, — жёстко отчеканила Пушкарёва. — Первую часть плана по укрощению нашего монстра ты уже выполнил, за что тебе от лица трудового коллектива огромное спасибо… Продолжать?  Малиновский подозрительно затих — лишь косился прищуренным глазом. Ага, всё-таки проняло гада!  — Слушай, Пушкарёва, — неожиданно спокойно ответил он, приложив палец к губам, — ты меня не проведёшь. Что это за игра? Мне, конечно, не дано постичь всю глубину твоей извращённой фантазии, но ты уж поделись планами. Вот конкретно сейчас — ты чего хочешь? — Это у меня извращённая фантазия?! — воскликнула Катя, чуть не плача. — Убирайтесь вон из моего дома! Ещё наглости хватило… Да что ж за проклятье! Оно её и на том свете, видимо, настигнет! — Мне кажется, — Роман вновь оглянулся, — что кто-то из нас сошёл с ума. Катя, ну хватит разыгрывать комедию. В твоих театральных талантах мы все уже убедились. Если ты думаешь, что я допился до такой степени, что не помню, кто на самом деле написал инструкцию, и о чём она была — я тебя расстрою. Я всё прекрасно помню. У меня даже экземпляр на память сохранился.  Наконец, Катя ощутила, что такое — настоящая растерянность. В голове всё спуталось и загудело. Какие-то обрывки информационных проводков, которые не получалось соединить между собой. Роман прав. Это совершенно точно розыгрыш. Только в чём его непостижимая суть? — Понятно, — вздохнул Малиновский, — вот и припёрли к стенке. Сейчас я принесу, чтобы ты точно убедилась. Он ушёл куда-то вглубь прихожей. Катя бы подумала, что всё, видение прошло — но она отчётливо слышала шорохи, перемежающиеся тихими матерными словами. А потом Малиновский появился вновь с какой-то помятой бумажкой в руках.  — Читай. Если забыла, — расправил он бумажку на уровне её лица. — Ну-ну, читай.  И Катя, тревожно сглотнув, послушалась. Напрягла глаза и всмотрелась в аккуратный почерк… Коли.  Да, это точно был почерк Зорькина — его бы Катя не перепутала ни с каким другим. Моя дорогая подруга и будущий президент! Поскольку ты с двух лет страдаешь редкой формой избирательности, и даже в детском садике отшила самого симпатичного парня в группе, я снова решил прийти к тебе на помощь. Первую часть по укрощению нашего монстра, то есть Жданова, ты уже выполнила. За что тебе от лица нашего скромного коллектива из двух человек — огромное человеческое спасибо.  В некотором смысле ты даже героиня. Казалось бы, чего геройского — переспать с первым красавцем Москвы, но зная твою фригидность и твои капризы в отношении мужиков, даже мне, наверное, далось бы это проще. Что ж, тем не менее, ты его и утешила, и приласкала — даже несмотря на то, как тебя раздражала его мягкотелость. Но несмотря на все твои заслуги, расслабляться рано, поскольку меня не будет рядом. Чтобы напоминать тебе об обязанностях в отношении нашего смазливого нюни, я подготовил таблицу. Что-то типа меню. Твои действия на завтрак, обед, ужин… и ночь… ночь с Ждановым — это не так уж трудно, но я знаю, что тебе будет непросто. Ты уж постарайся. Представь кого-нибудь с толстым и упругим… кошельком! Надо, Катя, надо, ради общего дела стараемся! Андрей ни на минуту не должен засомневаться, что оформить «Никамоду» на тебя было самым лучшим решением в его жизни... Дальше буквы расплылись перед глазами, и Катя всё-таки решила вернуться к первому, более надёжному, варианту — хлопнуться в обморок. Хлоп.  Дорогая Фаина Георгиевна. Кажется, я не оправдала ваших ожиданий.