Часть 16

Вечером сотрудники начали расходиться. Иванов сидел и смотрел в монитор. Люди собирали вещи и спокойно уходили, хотя на улице всё ещё был день. Это его искренне удивляло. Он вспоминал свою юность — в это время он работал вовсю, не замечая ни часов, ни усталости. В шесть к нему подошёл Адам, и они поехали домой. Посреди дороги Иванов всё же решился задать вопрос, мучивший его весь день: — Могу ли я задать вопрос, который не даёт мне покоя? — Да, — кивнул Адам, не отрываясь от дороги. — На моём… экэунте… так правильно? — Аккаунте. — Да. Я там увидел уведомление, что мне одобрен отпуск три недели назад… Но договор я подписал сегодня. Я? — Это аккаунт другого человека. Вам его просто дали на время, завтра заведём ваш. Иванов медленно кивнул. Но что-то в этом ответе ему не понравилось. Он не стал высказывать сомнений, и оставшуюся дорогу они провели в молчании. Дома Ева приготовила ужин: щи, на второе — пюре с рыбной котлетой и чай. У Иванова возникло ощущение, будто всё это приготовили специально для него. Щи были тёплые, наваристые, с большим количеством мяса. Пюре, хоть форма его была непривычной, оказалось по-настоящему божественным. Но больше всего ему понравилась рыбная котлета. Раньше он не любил рыбу из-за костей, а тут — нежная, мягкая, без единой. Пальчики оближешь. После ужина Иванов сидел в своей комнате и смотрел в окно, наблюдая, как мимо проезжают машины. В голове крутился один и тот же вопрос: что произошло за месяц? Он решил осмотреть комнату — вдруг где-нибудь остались пометки. В тумбочке у кровати лежали разные бумаги, в другом ящике — игрушечная пони. Иванов вздохнул. Эти вещи он не помнил. Он вообще не помнил, чтобы осматривал эту комнату. Единственное воспоминание — как он приехал с Адамом, принял душ, переоделся и лёг спать. Всё. Ничего больше. В столе он нашёл тетрадь с изображением красивого животного: на хвосте полоски, на мордочке — будто бандитская маска. Он открыл её и увидел записи, сделанные его рукой. Сердце забилось быстрее. Вот оно. Ключ к разгадке, — подумал он. Но, пробежав глазами текст, он остановился уже на второй странице: «Сегодня, 10.04.2050, судя по календарю на кухне у Евы Васильевны. Адам Сергеевич обещал показать мне ТЦ. Мне было [удалено], потому что [удалено]. Адам Сергеевич сказал, что [удалено].» «Удалено…» — Иванов нахмурился. Он не помнил, чтобы писал подобное. Не помнил — а значит, не мог быть уверен. Мысль была неприятной: если он способен не помнить целый месяц, способен ли он доверять себе вообще? Он пролистал дальше — и везде было одно и то же: «удалено». С каждой секундой сомнение в себе усиливалось. Раньше он не замечал за собой такой привычки. Да и зачем в личном дневнике писать «удалено»? Не хочешь писать — не пиши. Зачем оставлять это слово? Чтобы что? Голова начала болеть. Иванов спрятал тетрадь и лёг спать. Завтра на работу. Опаздывать нельзя. Утром Адам отвёз его в офис. Пообещал зайти позже и разрешил бесплатно сходить в зоопарк, пока он будет ждать. На работе всё было по-прежнему. Иванов смотрел на людей — и никто не обращал на него внимания. Все проходили мимо, будто его не существовало. Аккаунт действительно поменяли: логин и пароль остались прежними, а уведомление об отпуске исчезло. Ему дали распечатку, и он начал читать биографию какого-то мужчины. «Родился в 1828 году в Санкт-Петербурге, в семье служащего…» Иванов вздрогнул. Биография была пугающе похожа на его собственную. Он родился в 1837 году, поступил в университет позже, до учёбы работал на фабрике — этого здесь не было. Даты не совпадали. Но семья… Возлюбленная Дарья, действительно дочь друга отца. Она умерла от горячки спустя два года. Потом была Ирина — девушка, поразительно на неё похожая. А дочь? Он не знал. Ирина исчезла слишком внезапно. Хотя и этот человек — тоже. А вдруг… Прошла неделя. Иванов начал замечать всё больше странностей. Реальность словно становилась нереальной. Он мог поставить кружку, выйти из комнаты — а вернувшись, не найти её на месте. Он точно помнил, что она стояла там. Потом он стал замечать странности в людях. Ева могла что-то сказать, через секунду забыть и начать говорить заново, словно в её разум вселялся кто-то другой. Даже время вело себя странно: сначала секунда тянулась за секундой, а потом одна секунда внезапно превращалась в минуту.