Брезгливость

Хочешь любить - окей, люби, люби меня как маму Хочешь потрогать – трогай, ай, увы я голограмма Давай, иди, ищи в душе моей сокровища Но все, кто был там, гибли от зубов чудовища

Я так тебе откроюсь, распорю все швы – смотри Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри Ты просто будь стерилен, когда погружаешься Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься и я останусь

АNГЕЛ — Чудовище

Вода холодная. Плещу в лицо, задерживая дыхание, и с остервенением тру глаза, смывая макияж. Тон, ресницы и стрелки серым потоком смываются в раковину. Недостаточно. Хочется протереть лицо до кости, чтобы скулы сияли сквозь кожу, чтобы веснушки хлопьями осыпались на фарфор, чтобы поднять голову и не увидеть в зеркале отражения. Не увидеть ту, кто неделю назад продала душу за эфирное время. — Зачем ты поставила Райдос единицу? Ох. Знак, что стоит включить актрису. Играю я хреново. Это, кажется, знают все. Не умею я в полутона. — Захотела — поставила. Какого, блять, ответа ты ждешь? Я к твоим вопросам не готовилась. — Я считаю, что Саша должен быть в финале. И бороться за золотую руку. И отъебись, Христом Богом молю. Закрой эту тему. Ну не тот я человек, что на ходу придумает красивый пиздеж. Ложь царапает гортань битым стеклом. Я проглотила ее неделю назад, но она все еще режет меня изнутри. Пальцы сводит от холода. Набираю полный рот воды, полоскаю и выплевываю. Веки щиплет от попавшей в глаза смеси косметических средств. — Вот тут в чате спрашивают, как мы относимся к хейтерам. — Похеру мне. Один в поле воин. — У тебя еще не накопилась масса. У тебя мало хейтеров. — Ага, после Левина особенно. Мне все равно, что обо мне говорят. От слова совсем. Всегда. Это и правда не больно. Мне пишут всякое. И “люблю, не могу”, и “сдохни, тварь”. Привыкла. Раньше еще что-то екало — ну как же? Я ведь хорошая. Я ж никому плохого не желаю. А со временем научилась желать. И отвечать. И не доверять. Даже к тем, кто с добром. Мало ли что под тем “добром” скрывается. Лучше я оттолкну, чем объебусь. Нож в спине прокручивается с неприятным хрустом. Не хочется его слышать. — Что мы думаем про финал? Я, блин, хочу в финал. — Хочу сказать про финал одно. Всех ждут сюрпризы. Запасайтесь попкорном. И транквилизаторами. Щеки уже краснеют — так сильно тру. Хочется вымыть все из себя. Весь этот припизднутый вечерок. И ту бумажку, на которой я расписалась в собственной подлости. Сюрпризы, блять. Знаю я эти сюрпризы. Я сама — главный сюрприз. Троянский конь, набитый дерьмом. — Че у тебя с Левиным, а? Расскажи. — Что рассказать? Да ниче у меня с Левиным. Че с ним должно быть? — То, что нельзя произносить. — Херня. Скрестили ежа с колючей проволокой. Меня уже истыкали. Лучшая тема для клушек кухонных. Занимайтесь своими личными половыми вопросами. — Ну, ты ему так страстно дала по роже… — Ну, было дело. Я человек, знаешь ли, страстный. Какой сценарий прописали, так и отыграли. Делает вид, что не понимает. Знает — и все равно давит. Да он бы мне в ответ двинул на автомате, если б не знал, что я ему по ебальнику пропишу. Я ж тоже не идиотка. Нахера мне на мужика лезть. Тем более с тюремным прошлым. — А меня ты любишь? — Люб… — застываю на месте. Снимаю очки. Смеюсь. Чего, блять? — Хороший вопрос. Ну… как сказать. Озадачила. Не лезь туда, девочка. Ты там не выживешь. Тебя там сожрут. Мои демоны слишком голодные для твоей любви. Кормишь меня сахарной ватой, а мне сырое мясо подавай. — Не любишь? — Озадачила. У меня с любовью вообще сложности. Холодные капли стекают за ворот. Водолазка липнет к телу. С тихим рычанием снимаю ее через голову, откидывая в сторону. Дурацкая тряпка. Колючая. Бесит. Стягиваю ее, как удавку. Как ошейник, на который меня посадили продюсеры. — Я не думала об этом никогда. Ты меня любишь? — Да! — За что? Любовь для меня — это год вместе землю жрать. А не хихикать на кухне под пироженки с человеком, которого ты знаешь без году неделя. — В смысле, за что? Просто люблю. Просто чувствую в тебе силу. Ты мне нравишься. — Просто так? — Ну да. — Я вообще ко всем отношусь очень ровно. И у тебя я чувствую силу. Любить просто так. Незнакомое чувство. Либо врет, либо дура. Так не бывает. Не у меня. — Ты хочешь, чтобы я тебя любила? — Конечно! Как ты можешь говорить “люблю” так легко? Это слово ломает хребет. Любовь — не бабочка, это могильная плита. Как взгромоздится на башку, так и несешь ее всю жизнь. Ты тянешь ко мне руку, но я не могу ее взять. Они у меня по локоть в крови, свинце, саже и кладбищенской земле. Не для шоу, а по-настоящему. Я — колючая проволока. Не лезь ко мне со своими искрами. Не превращай меня в оголенный провод. Я и без тебя горю. — Ну… давай так, я тебя люблю. Но по-своему, — да иди ты к черту. Не выношу таких подмен. “Нравиться” не равно “любить”. Это очевидно? Или нет? Господи, святая вода… — Нет, давай переиграем! Как будто я выпрашиваю любовь! — этим ты и занимаешься. Позорище. Любовь не продается и не выпрашивается. Ответить “да” — солгать. Ответить “нет” — добить. Тишина — моя единственная честная валюта. Ладно, я попытаюсь играть по твоим правилам. Мы же здесь для шоу. Я все понимаю. — Ты с Сашкой не помирилась! — С Левиным спала? Какой в постели Левин? — ах ты ж сука… Блять. Держимся. Не реагируем. Продолжаем играть. — А давай про Сашку! — А давай про Максимку! У Максимки шишка-то! — хоть ссы в глаза, все божья роса. — А про Сашкины яйца давай поговорим! — хуй тебе, Романова. Не поддамся. Хочешь поиграть — вперед. И с песней. Я тоже не пальцем делана. Одежда начинает душить. Давить. Закрываю кран. Стягиваю джинсы. Нижнее белье летит в корзину. Кожа горит и зудит, словно меня болотной тиной обмазали. Залезаю в душевую кабину и включаю погорячее. Холодная меня очевидно не спасет. Если б я знала, что ты ко мне в трусы полезешь, хер бы я к тебе приехала. “И ты, Брут?” Ты не видишь во мне практика. Ты видишь во мне бабу, которую кто-то трахает. И это твой потолок. Полтора года меня с этим Левиным ебут во все щели. И ладно б где-то там, у себя в соцсетях, а то ж ко мне в личку приходят. Вопросы эти. Намеки. Нейросетевые фотки, где мы целуемся. Почему вообще людей волнует, кто с кем трахается, господи прости? И зачем мне знать, что это их волнует? Дрочите себе в тишине. Я-то тут при чем. Хватаю мочалку с полочки. Кабина заполняется паром и сладковатым ароматом геля для душа. Скребу кожу до красноты. Липко и мерзко. Хочется отмыться. — Тебе важнее любовь или золотая рука? — Мне важнее согласие с собой. У меня будет согласие, если я буду поступать так, как считаю нужным, и говорить то, что я хочу. Это у меня и отобрали. Мою самость. Мой голос. Мою позицию. Телевизор — странная штука. Противоречивая. С одной стороны, ты получаешь популярность. С другой — каждую неделю тебе подкидывают говна на лопате. Первого без второго не бывает. Вместо компота — мерзкие слухи. На десерт — сумасшедшие фанаты. Кушайте, не обляпайтесь. — Будет рука — круто. Не будет руки… тоже неплохо. — Как ты считаешь, сколько в процентном соотношении, что у тебя будет рука? Чисто экстрасенсорное предчувствие. — Не знаю. Не знаю. Я еще раз повторюсь — будут сюрпризы, судя по всему. Нас еще ждут сюрпризы. Понятия не имею. — Мне кажется, что я могу быть в финале. Но руку… руку мне вряд ли… Слишком много хейта. Заноза в ягодице для многих. Тело обжигает кипятком. Все горит. Подставляю лицо под тугие струи и только тогда понимаю, что по щекам уже давно текут слезы. Не обиды. Не злости. Усталости. И унижения. Всю мою борьбу низвели в ебучий фарс. Превратили из ведьмы в базарную бабку. Сделали козлом отпущения. И это даже не конец. Эту роль мне отыгрывать до конца. До самого выхода из готического зала. Я знаю, что там будет. Я знаю, что меня распнут. Сценарий уже расписан, и роль Иуды досталась мне. А я знаю, что выйду оттуда. Выйду раньше других. Во всяком случае, раньше той, что час назад жевала пирожные напротив меня. Раньше этой “занозы в ягодице”. Ноги слабеют. Сажусь на дно, пряча лицо в ладонях. Вода стекает по телу, но не может смыть эту едкость, которой меня облили из вонючей бочки. Почему-то я еще дышу, хотя мне этого совсем не хочется. Воздух, проталкивающийся в легкие, кажется каким-то циничным наказанием. Сложно удерживать тело — все расплывается. Хочет раствориться. Расщепиться. Исчезнуть. Кажется, что от такой грязи невозможно отмыться. Уснуть бы на несколько дней и проснуться в другом мире. Люблю ли я тебя, Марьяна? Нет. Я брезгую. Тобой и тем, во что нас обеих превратили. Не люблю, но жалею. А жалость от таких, как я — хуже ненависти. Это приговор. Жаль, что некому привести его в исполнение. Да, я не из тех, кто сдается. Я стены головой пробиваю. Но передо мной любезно открыли дверку и попросили на выход. И с этим я уже ничего не сделаю. Осталось только закрыть за собой эту дверь. Громко. Чтобы штукатурка осыпалась.