Ретроспектива

Когда-то у нас было время — теперь у нас есть дела Доказывать, что сильный жрёт слабых Доказывать, что сажа бела Мы все потеряли что-то на этой безумной войне Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?

Наутилус Помпилиус — Крылья

24 ноября 2025 года — Еще секунду… Вот, вроде ровно. Смотрите. Приближаюсь к зеркалу, оглядывая себя со всех сторон. Да, все-таки лучше самой себе стрелки рисовать. А в ответ говорю: — Идеально. Спасибо, — хватаю пальцы Лены, чуть сжимаю и улыбаюсь. Светлая она. Хорошая. Одна из немногих, кому не страшно доверять. Она кивает и отходит. До проходки еще полчаса. За соседним зеркалом причесывают Викторию, Марьяна хихикает с Сашей, попивая кофе. Выйти, что ли, подышать? Или не соваться уже под камеры-то? Вот не лень же народу торчать там день напролет. Мерзнут, мокнут, а все стоят, как в Мавзолей. Чего тут смотреть? Каждую неделю одно и то же. Ну, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. — Ангелина Юрьевна, — шепот на ухо, касание плеча. — Вас в аппаратную просят. Оборачиваюсь — молоденькая напуганная ассистентка. Имени не помню, то ли Катя, то ли Юля… Оленьи глаза, губки бантиком. Малышка совсем. — Зачем? — спрашиваю больше для проформы. Вряд ли она ответит, кто ж ее в подробности-то посвятит. Просто идти лень, чего им от меня надо… Хоть время потянуть. — Не сказали, — бормочет девчонка, прикусывая губу. — Попросили срочно. До проходки успеть. Вздыхаю. Цепляю пальцами черный конверт с оценками. Сейчас он мне ни к селу, ни к городу — еще снимать проходку, потом готзал со зрительскими… Но лучше с собой забрать. От греха. А то ж Владик, зараза такая, без всяких церемоний может залезть. Бывали случаи. Срач начался еще до готзала. А уж в такой щепетильный момент, как последний круг, лучше держать ухо востро. Сценарий сценарием, а крючки у каждого свои. И лучше их скрывать до последнего. — Буду через две минуты, — подмигиваю девочке, и она с улыбкой уносится прочь. Испытание, мягко говоря, придурочное. Снова дом с привидениями. Когда ж нас перестанут по ним таскать? Версии расписали интересные, но Тимофея очевидно потопили. Даже жаль его. И этот ритуал Виктории и Саши на кладбище, сокрытый за семью печатями… Было забавно, но отработали оба на славу. То, что надо для последнего круга. Прям услада для глаз. Обоим десятки поставила — Вике скорее авансом. И в благодарность за ее последнюю оценку. Не ожидала. Надо отплатить. Не люблю быть должной. Набрасываю на плечи накидку — дурацкое золото. Цыганское. Ну не мое же совершенно. Еще б это кого-то волновало... Ладно хоть прикрыли обтянутую платьем задницу. И не только. Стоило разок выйти в готзал с декольте, так в фан-базе словно землетрясение прошло. Кому нужны оценки и испытания, когда не раскрыта тема сисек Ангелины Изосимовой… Мерзость, конечно, но плевать. Делаем рейтинги. Я уже привыкла. — Далеко собрались, Ангелина Юрьевна? — Шепс-старший ловит меня на выходе за локоть, сверкая улыбкой. И кто ему тот унитаз в рот засунул, четвертовать бы такого стоматолога… — На ковер вызвали, к начальству, — усмехаюсь я, поправляя волосы. — Чествовать будут, видимо. Лавры, вымпел, медальку на шею. — На шею? Не на грудь? — хохмит он, прищуриваясь, и без стеснения заглядывает туда, куда последние выпуски вся страна пялилась. — Не шалите, Александр, — хохочу я, запахивая халат. — А то подумаю чего не то. — Это чего же? — притворно удивляется он, прикрывая рот ладонью. — Например, что вы теперь по дру́гу сторону, — зыркаю на него, как будто сейчас чмокну и передумаю, и выбегаю из гримерки, не дожидаясь его ответа. Смешной он. На экране, может быть, наигранный и пафосный, а в жизни — ну просто Сашка. Хорошенький. И ко всем с добром. Я таких люблю. В коридоре туда-сюда мечется съемочная группа. Обхожу всех, придерживая накидку, чтоб не распахнулась — нечего на меня пялиться. Конверт жжет ладонь. Может, все-таки зря я Райдос десятку нарисовала? Нас же сталкивают лбами, как бесхозных кобыл, а мы последние выпуски друг друга внезапно поддерживаем. Мне вообще эта грызня опостылела. Всем нужно шоу. А я хочу честности. Не враг я ей. И она мне не враг. Сколько лет перед камерами, а все никак не смирюсь с тем, что конфликт здесь ценится больше дружбы. Хилой, конечно, но все же. На Битве друзей нет, но и сраться, как будто, не хочется. Негатива в жизни хватает. Я вообще ко всем ровно отношусь. Даже к Левину, мать его за ногу. Все давно в прошлом. Надоело уже шарахаться от него, как от прокаженного, да и он не в восторге. Каким бы его на камеру не выставляли, что бы он там из себя в соцсетях ни корчил — простой он. Мудак местами, но понятный мудак. Свой. — День добрый, — вплываю в аппаратную, как королева, не скрывая улыбки. Настроение для утра понедельника неожиданно хорошее. В помещении, на удивление, никого нет. И это перед самыми съемками. — Ангелина Юрьевна, проходите, — продюсер на меня даже не смотрит. Сидит, уткнувшись в телефон. Напротив него стул. Нога трясется. Плохой знак. — Присаживайтесь. — Да я постою, — я опираюсь плечом о косяк двери, придерживая конверт. Он поднимает голову. Взгляд стеклянный. Тяжелый. По спине пробегает толпа мурашек. Что-то тут нечисто. — Сядьте, — тон становится жестче. — Разговор не для коридора. Вздергиваю бровь и все же прохожу внутрь, падая на жесткий стул. Меж ребер вкручивается мелкое сверлецо. За все свои сезоны я с ним общалась всего трижды. И каждый раз выходила с ощущением, что меня только что использовали. В первом Реванше мне объявили, что победу отдадут Соне, а во втором разъясняли, что выгнали меня посреди сезона ради создания «напряга». Да, я знала, что во втором Реванше мне отдадут Руку. Я просто не хотела выглядеть дурой на экранах. Но для редактуры эмоции участника — лакомый кусочек. Искренние, неподдельные. Гиены, блять. Жрали меня и причмокивали. Финал двадцать четвертого сезона был еще большим пиздецом. Очная ставка с Левиным. Нас посадили за стол и разъяснили нашу новую «функцию». Отказаться от нее — значило отказаться от Битвы Сильнейших. И все из-за его писем. Черт бы побрал этого придурка. Нахрена ты этот бред строчил? «Ангел», блять. Спасибо за поддержку. Теперь мы оба вписаны в идиотский любовный сценарий. Теперь моя личка завалена дебилами, которые верят, что у нас любовь-морковь. Чесслово, мужики хуже детей. — Ну? — я смотрю на продюсера, поджав губы. — Какие инструкции будут на этот раз? Кого сегодня любим, кого ненавидим? Или замуж меня выдать решили? Я не наивная дурочка. Все прекрасно понимаю. Сейчас снова выдадут какую-нибудь лютую дичь, зная, что у меня нет иного выхода, кроме как подчиниться. Роман откладывает телефон, откидывается на спинку стула, сцепляя пальцы в замок. И смотрит на меня, как на просроченный кусок торта. Красиво, да лучше не кусать. Мало ли чем обернется. — Приближается финал, — говорит он, смотря мне в глаза. — Ставки растут. — Вы меня позвали об очевидном пообщаться? — ухмыляюсь я, закидывая ногу на ногу. Накидка распахивается, обнажая колени. — Ну, давайте. Погода сегодня отвратная. Геолокация в городе сбоит. И у меня кривые стрелки. Снова. Как думаете, в кадре будет заметно? Смешно. Пытаюсь дерзить, а у самой холодок по спине бежит. Харизма харизмой, но команду «Фас!» тут озвучивает он. — Вы, как никто, понимаете, что такое финал сезона, — размеренно говорит он, игнорируя мой сарказм. — И вы, конечно, знаете о том, что список финалистов определяется заранее. Понимаю. Знаю. Но к чему он ведет — не осознаю. У нас еще два испытания до финала. Влад и Макс точно пройдут. Третий под вопросом. А четвертого выберут экстрасенсы. Зачем это сейчас обсуждать? И при чем тут я? — Роман, давайте ближе к делу, — вздыхаю я, крепче сжимая конверт. Пальцы белеют. — От меня что требуется? На кого нужно наорать в этот раз? — Не просто наорать, — криво улыбается тот. — Нужно уничтожить. — Вы что-то не договариваете, — поддеваю я его, стараясь держаться ровнее. — Давайте сюда свою неудобную правду. Я уже земли пожрала. Что может быть хуже. — Мы с вами не первый год в этом цирке, — он почесывает жидкую бороденку, глядя на меня со странным изучающим прищуром. — Вы — профессионал. Вы знаете, как это работает. Я не буду угрожать вам штрафами. Ага. Это пока я добрая и послушная. Знаю я вас, сволочей. У меня все неустойки в контракте отдельным пунктом прописаны, и напротив каждой — кругленькая сумма. У Дьявола контракт меньше, чем у ТНТ. — Просто поймите. У нас есть… кхм… обязательства. Перед каждым из вас. Да блять. Как же я не люблю эти хождения вокруг да около. Скажи ты уже по-человечески, ну не дура же я! — Роман, — теряю терпение, но тяну улыбку. — Мне бы конкретику услышать. Что вам от меня нужно? — Какую оценку вы поставили Виктории Райдос? — внезапно спрашивает он. Я холодею. Конверт начинает выскальзывать из вспотевших пальцев. — Десять, — вздергиваю подбородок, а челюсть-то уже подрагивает. — Хорошо прошла. Достойно. Да и меня оценила на десятку. Хочется вернуть должок. — Сегодня Виктория должна получить от вас единицу. Кажется, я услышала стук, с которым моя челюсть ебнулась о пол. Чего, блять? — А как… — аж в горле пересохло. Голос срывается. — Как я должна это обосновать? Это же бред. — Вы поддержите Александра, — спокойно отвечает он, без эмоций глядя на мою реакцию. — И скажете, что он достоин того, чтобы пройти в финал. Тело каменеет. Я выпрямляюсь на стуле, выравнивая ноги, и кутаюсь в накидку, стараясь замотаться так, чтоб кроме головы ничего видно не было. Скрещиваю руки и откидываюсь на спинку стула, склоняя голову вбок. Держи лицо, Изосимова! И не такие метели в ебало летели. — Допустим, — дрожащим голосом говорю я. — А мне-то что с того? Вы же понимаете, что на меня фанаты Райдос накинутся, как голодные собачонки на кость? — Да что вам терять? Вы ж последнее испытание прошли, — отвечает он, сморщив нос. — Баллы уже выставлены. Уж с хейтом-то справитесь как-нибудь. Не впервой. Вам охваты нужны или титул «хорошей девочки»? Он же на вас не налезет. Зачем притворяться? Руки начинают трястись. Какая ж ты тварина. Въебала бы, да боюсь, вы и это в какой-нибудь сценарий завернете. — Уже нарисовали? — он кивает на конверт в моей руке. — Да, — тихо отвечаю я, опуская взгляд. — Отлично. Не меняйте ничего. — В смысле? — я хмурюсь, глядя на него, а внутри вспыхивает какая-то идиотская надежда. — В прямом. Покажете оценку. Пусть она увидит. Пусть улыбнется. А потом — наш классический прием, — он делает паузу, наблюдая за мной. — Реванш 2.0. Исправите ее на единицу. Прямо в кадре. И тут надежда сдохла. А после нее уже умирать некому. Ну если только мне. — Вы хотите, чтобы я устроила цирк? — голос все еще дрожит, и я себя за это ненавижу. — Я хочу, чтобы вы показали драму, — жестко отрезает он. — Муки выбора. Боль. Сомнения. Сделайте это красиво. Как вы умеете. Я в вас верю. — А как же финал? — почти шепчу я. Ладонь сжимается в кулак. Ногти впиваются в кожу, но это отрезвляет. Вгоняю посильнее. Пусть следы останутся. Он хмыкает и отводит взгляд, покручивая кольцо на безымянном. Думает. И говорит: — А до финала дожить нужно. Идите, Ангелина Юрьевна. Не забудьте маркер. Хочется вдохнуть, да воздух отказывается заталкиваться в легкие. Я встаю и вылетаю из аппаратной, даже не посмотрев на этого козла, и тут же сталкиваюсь с Викторией. — Ох! Ты куда летишь? — улыбается она, ловя меня за руку. — Чего там? Начальство свирепствует? — Ага, — выдавливаю я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Рвет и мечет. — Надеюсь, на меня это не распространится, — посмеивается она, а я стискиваю челюсти и задерживаю дыхание, сдерживая рвущиеся наружу слезы. Губы складываются в какую-то судорожную улыбку. — Я пойду. Удачи тебе там, — хрипло говорю я, высвобождаясь из ее хватки, и торопливым шагом бегу в сторону уборной. Хочется заорать. Хочется что-то разбить. Хочется кого-то ударить. Ебаный пиздец!

***

Нельзя плакать. Нельзя плакать. Нельзя плакать. Стою перед зеркалом и уговариваю себя успокоиться. Нам еще проходку снимать. У нас первый готзал. До экзекуции еще часа три. Хотя я уже сейчас чувствую себя так, словно мне нож к горлу приставили. Мыслей в голове так много, что я ни одну поймать не успеваю. — Спокойно, Изосимова, — шепотом говорю я, включая холодную воду, и подставляю руки под струю. — Спокойно. Все нормально. Никого не убили. Никто не умер. Это всего лишь шоу. Ты знала, на что шла. Тупые уговорки. Не работают они. И чем дальше — тем хуже. Адским усилием заставляю себя очистить сознание и прикрываю глаза, делая глубокий вдох и выдох. Так. Думаем. Холодно. Я ставлю единицу Райдос. Вика слетает с пьедестала. Ее фанаты меня сжирают. Ради чего? Ради Саши. Окей. Саша проходит в финал. Влад и Левин там железобетонно. Три мужика. Нужна женщина, иначе это сосисочная вечеринка, а не финал. Вика? Нет. Я ее сегодня топлю. Я? Нет. Себя я тоже сегодня топлю. После этого перформанса с маркером за меня проголосуют только сумасшедшие. Я выхожу в тираж, как главная злодейка сезона. А дальше что? А дальше… Открываю глаза. В зеркале — бледная морда и бешеный взгляд. Искусанные губы. И кривая гримаса осознания. Кто остается чистеньким? Кто сегодня не марается в грязи? Кто хихикает с Шепсом, попивая кофеек, пока нас тут ломают? «У нас есть обязательства. Перед каждым из вас». — Сука! — шиплю я сквозь зубы, ударяя кулаком по краю раковины. Обязательства. Перед каждым. Перед Марьяной. Устаревший фаянс чуть сдвигается под натиском, едва успеваю подхватить, чтоб не упал с проржавевшей подставки. — Быть не может, — выдыхаю я в свое отражение. — Они расчищают ей дорогу… Моими руками. Вот тебе, бабонька, и Юрьев день.

***

Выхожу из уборной только когда руки окончательно отмерзают от ледяной воды. Порядком измятый конверт спрятан в кармане накидки. Разорвать бы его да выкинуть к хуям собачьим. — Ангелина, — сияющая Марьяна встречает меня у лестницы и кладет руку мне на плечо, мягко улыбаясь. Еле сдерживаюсь, чтоб не стряхнуть эту тощую длань. — А у меня к тебе новость! Хорошая! Да что ты говоришь. Меня уже одной такой хорошей накормили. Только твоей ложки меж зубов не хватало. — Слушаю, — безразлично отвечаю я, хватаясь за резные перила. Можно было бы сыграть в заинтересованность, но сил никаких нет. — Продакшен согласовал нам новый проект, — она сжимает пальцы, сминая тонкий бархат. — Экстрасенсы смотрят экстрасенсов! Прямой эфир, и я ведущая! Будешь первой гостьей? — Эфир… — цокаю я, усмехаясь уголком губ. — Не мой формат. Монтажеры — мои лучшие друзья. Только они меня понимают. — Пожалуйста, — смотрит прямо, распахнув наивные глаза. В душу лезет одним только взглядом. — Будет интересно. Посмотрим испытание, обсудим практики, чайку попьем! Нужно же публике подкормки кинуть перед финалом. Закрутить интригу! — Интригу. Ага, — я фыркаю, покачивая головой. Какие уж тут интриги. Новый проект. Новая ведущая. Сразу понятно, на кого делают ставки. — А я, так понимаю, наживка? Рыбу-то крупную надеешься поймать? — Ну зачем ты так, — огорчается она, поглаживая мое плечо. — Я же по-дружески. Да блять. Не умею я с этой человеческой откровенностью взаимодействовать. Во-первых, мне на нее похуй. Во-вторых, я в нее не верю. Но лучше все-таки согласиться. Иначе заставят. А это будет куда неприятнее. — Ладно, — я сменяю гнев на милость, но все же осторожно убираю ее руку. — Когда? — В воскресенье. У меня дома. Адрес скину, — сияет, как начищенный пятак. Тьфу ты. — Спасибо! — Пока еще не за что, — ворчу я в удаляющуюся спину. Надеюсь, твоим зрителям понравится бубнящая бабка. Ничего больше я им показывать не собираюсь. Я приду на твой эфир. И даже выпью твой чай. Только не жди от меня шоу. Актерские отыгрыши я оставляю в этом здании. Буду такой душной, что окна придется нараспашку открывать. А ты уж как-нибудь сама развлекай свою публику. Засовываю руку в карман, нащупывая гладкую поверхность конверта. Губы сжимаются в тонкую нитку, в груди рождается тихий, низкий рык. Сегодня я — палач. Интересно, какие еще роли мне предложат сыграть в этом театре абсурда? Смотрю в сторону аппаратной, где сейчас сидит Виктория и, наверное, тоже выслушивает какие-то «инструкции». Она еще не знает, что нас обеих выкинули за борт. После этого выпуска звание завистливой и мелочной истерички мне гарантировано. А о том, что будет дальше — даже думать не хочу. Разворачиваюсь и медленно бреду обратно в гримерку. В свет, тепло и веселье, для которых я теперь чужая. Кофе, байки, шутки — им невдомек, что я сегодня совершу самоубийство на камеру. Нужно сесть, поправить макияж и просто улыбаться. Уж если и умирать, то красивой.