Казнь

медленно, медленно, медленно падает снег ты видишь время, я вижу свет сзади подкрался на цыпочках кто-то чужой странное племя все сорок лет

медленно, медленно, медленно падаю я ты видишь слёзы, я вижу дно мне рассказали, что в городе ходит печаль сеет вопросы, смотрит в окно

врёте, вы всё врёте, и гора говорит: «нет» врёте, вы всё врёте, и гора говорит: «нет»

земфира — гора

07 декабря 2025 года Софиты слепят. Духота, воздух густой, как холодец. Хоть ножом режь. Наш последний готзал. Мой последний готзал. Дрожь в теле такая, что приходится напрягать каждую мышцу, чтобы не выдать себя в кадре. Вокруг звучат голоса. Марат, Марьяна, Влад, Тимофей… Угадываю только по интонациям — слов не слышу. Ничего толком не слышу. И не хочу слышать. Глаза начинает пощипывать, и я поднимаю взгляд к потолку, разглядывая резные своды. Втягиваю воздух носом, задерживаю дыхание. Четыре. Три. Два. Один. Выдох. Подкативший ком проваливается в глотку, плечи расслабляются. Один. Два. Три. Четыре. Вдох. Держимся. Держимся. Сыграть еще один раз — и на этом все. Конец этому высосанному из продюсерского пальца сценарию. Мельком поглядываю на Марьяну — спокойна, как удав, переваривающий жирного кролика. Ну, конечно. Ей-то чего нервничать. Она сейчас будет вытанцовывать и рассыпаться в благодарностях. А вот я рассыплюсь костным прахом по этому паркету. Скрещиваю руки на груди, буквально пригвождая себя к месту. Спокойно, Изосимова. Ты уже не можешь ни на что повлиять. Но ты еще можешь уйти с достоинством. Звучат аплодисменты финальной тройке. Хлопаю пару раз — для кадра. Еще я ладошки себе не отбивала, чествуя эту шелупонь. Рада только за Сашку, но ему все скажу лично. Левина пусть его бабы поздравляют. А Владик… эх, Владик-Владик. Тот самый хрустящий меж моих ребер нож. Сам вставил, сам же и провернул. Кажется, я даже чувствую липкую, горячую кровь, стекающую по спине. — Ты меня должен поддержать, — Марьяна виснет на локте Влада, заглядывая ему в глаза. — Да как я тебя поддержу, если я тебе баллы отдать не могу? Чем я тебя поддержу? — Словами, Владик! Ты говорить умеешь! Ты и на прошлом финале стоял молча, а я тебя туда тащила! — не улыбка, а оскал. Самодовольный такой, высокомерный. Только раздвоенного языка не хватает. Тимофей берет слово. Напрягаюсь, вслушиваюсь и… удивляюсь. Господи, святая вода, единственный адекватный человек в этом гадюшнике. Гляжу на него с прищуром. Думаю. Поддержит меня или нет? А, какая разница. Это все равно ничего не изменит. Мне сейчас такой фортель предстоит вытворить, что от меня и святые отвернутся. Покусываю губы, забывая о помаде. Сладковато и липко. Вкус возвращает к реальности — Марат выводит на экран таблицу. Баллы… Что это за баллы? Я все прослушала. — Что было бы, если бы вы тогда начали с нуля? Обнуление. Таблица перестраивается. Я в оцепенении смотрю на свое имя на третьей строчке. На третьей, сука, строчке. Я в финале. Если бы он был честным. — А вот Максим Левин, если бы обнулили, в финал бы не вошел. — Ага… — выдыхаю я, поворачиваясь к Левину. Безразличная, скучающая морда. — Вот так, если бы обнулили. Ты это знал. Поэтому противился обнулению. Ты видишь, что я не слабая. Не последняя. Что меня не надо стряхивать с рукавов. Адресую ему. Для кадра. А говорю для всех. — Показательно, что за второе полугодие Ангелина рванула вперед. Меня пробирает гордость вперемешку с отчаянной горечью. Странное, зыбкое чувство ускользающей от меня надежды. Словно что-то отобрали, но на деле — даже прикоснуться не позволили. После ухода «сладкой парочки» Оли и Артема им, судя по всему, пришлось тащить меня выше. Нужна была достойная конкуренция Виктории. Роль «мебели» и изгоя теперь отыгрывала Марьяна. Сдерживаю злой смешок — меня обманывать не трудно, я сам обманываться рад. Кто ж знал, кто ж знал… Пока все наблюдали за нашей с Викторией грызней, она змеей проскользнула меж нами, оставив после себя лишь сухой выползок. — Я очень хочу в финал, — звенит, как колокольчик. Ухо хочется прочистить. — Со своего последнего места. Мне хочется показать зрителям, что, находясь даже в плачевном положении, можно идти и бороться до последнего. Сильно щипаю себя за руку, чтобы не взорваться. Бороться? Это ты называешь борьбой? Прийти в проект на середине, выторговать себе финал в кабинетах и полгода ныть о том, как тебя никто не любит? Меня топили, как слепого котенка, я мучительно ползла на брюхе, стирая колени в кровь, а оказывается, можно было просто притвориться сиротой казанской и настричь себе нагретое чужими задницами местечко в финале… Просчиталась я, конечно. — Давайте так. Мужской финал — должна быть женщина. Но какая — я не знаю. Виктория, первые полгода была лучше ты. Вторые полгода была лучше Ангелина, — говорит Тимофей, поворачиваясь то к ней, то ко мне. Переглядываемся с Райдос. Подбородок задрала, глаза закатила. Тьфу ты, блять. Дура набитая. Ну неужели ты поверила, что я б тебя по своей воле вот так закопала? Да ебись в рот тот финал, если бы он мне такой ценой достался. Я слишком прямолинейная для подковерных интриг. — Две женщины. Я взвешивал долго за и против… и ничего не придумал. Поэтому я решил доверить ситуацию третьей женщине. Госпоже Фортуне. Ох, Тимофей… На двух стульях не усидишь, мой хороший. Не смотрю на него — нашла себе точку и гляжу куда-то мимо. Сквозь. Пытаюсь не позволить даже крохотной капельке надежды просочиться внутрь. Все решено. Смирись, Изосимова. Ты отлично отработала шлюхой для трафика. Пора уступить место леди. — У меня есть монета. Щас я ее подброшу — ну мы же эзотерическая передача. Галдеж. Смех. Улыбки. Какие ж вы, блять, лицемерные, аж тошно. — Великолепно! Вообще, обожаю это все! — воодушевляется Райдос. Интересно, она такая радостная, потому что верит в свой финал или потому что не верит в мой? Сомневаюсь, что все так просто. — Решка Виктория! — встревает Влад. — Хорошо. Решка — Виктория, орел — Ангелина. Решка. Логика, сухость, расчет. Орел. Хаос, эмоция, амбиции. Как символично. — Подбрасываю! — перестаю дышать. Повисает тишина, и кажется, что все в этом зале слышат, как грохочет мое сердце. Юлик, Тимофей и Виктория склоняются над монетой. — Решка, — самодовольно кивает Райдос. — То есть баллы улетают ко мне? Ну, конечно. Удача любит расчетливых. Фортуна — продажная девка. Выбирает тех, кто знает цену деньгам, а не тех, кто умеет летать. — Ну и все, — Владик сверкает улыбкой, и опять внутри скребет лезвие, которого никто не видит. Странная у него интонация. Что значит «все»? Что тебе известно, пиздюшонок ты мой, на груди моей пригретый? — Баллы Тимофея уходят к Виктории Райдос. Самый вероятный сейчас кандидат на четвертое место в финале! Смотрю на то, как таблица вновь перестраивается. Вика поднимается наверх. А дальше-то что? Мне известен исход. Но непонятен процесс. До моей-то партитуры не дошли. — Подождите, Марат. Вот оно. Как я и думала. Ну что, какую подводку тебе прописали, Афродита ты наша? Осторожно поворачиваюсь в ее сторону, вглядываясь в четкий профиль. — Я… хотела сказать… — Виктория поджимает губы и нервно сглатывает, выдерживая паузу. — …что я… не буду… участвовать в финале. Она держится прямо и гордо, только в глазах, где-то в глубине, сквозит боль. Настоящая боль и сожаление за себя и свой путь. Тебя сломали, Райдос. Тебя ведь тоже сломали, как и меня. — Вас затронуло… вас задела монетка? — Нет, меня это не задело… А меня вот задело. Тотальное обесценивание. Нашу судьбу решала не магия, а подброшенный в воздух кусок металла. Магию мы творили сами, только она никому здесь была не нужна. Но… была ли там решка? — Тогда поясните, не понимаю ничего. Вы исключаете сейчас свою фигуру из претендентов на место в финале? — Да. Все верно. Какой восхитительный абсурд! На лице расплывается идиотская, истеричная улыбка. Я не Станиславский, но я не верю тебе, Райдос. Ты бы ни за что не ушла сама. Как и я. Не такие уж мы разные, на самом-то деле. — Знаете что, я в шоке! Я думал, для тебя это важно! Наш умница-разумница Руденко. И в самом деле — это ж бред. Неужели это было твоим условием сделки? Возможность уйти красиво? Уйти непобежденной? Завидую. Мне такая роскошь недоступна. — Я целый год шла и была на второй-третьей позиции. И я считаю, что мое место в финале изначально есть, — говорит Виктория. — И если бы не несправедливость и подлость — я это по другому назвать не могу — от другого участника, и имя этого участника Ангелина… Сердце ухает и проваливается в живот. Эмоции прорывают плотину, что я старательно строила с самого утра. Улыбка сползает с лица, и я каменею, тщетно пытаясь вдохнуть. Я ведь уже сделала все, что вы просили. Я на все согласилась. За что?.. Вика что-то говорит, но я не слышу ничего, кроме низкого гула в ушах. Ей позволили выйти из этого зала чистенькой в обмен на поливание меня грязью. И она согласилась. Я была готова к тому, что меня толкнут в лужу и отпинают. Но к тому, что мне еще и в лицо плюнут… — …даже сама Фортуна говорит о том, что мое место там. Но я не буду заявляться на то, что я пойду в финал, — ее голос наконец прорывается сквозь пелену. — Виктория, ты так хотела в финал, все время об этом говорила. И сейчас, ради того, чтобы быть отомщенной, ты от этого отказываешься? — Мне нужны мои баллы и мой финал, и моя победа, понимаешь? А не за чужой счет. Я стреляю в тебя. Ты опускаешь меня. Путь в финал для Марьяны расчищен. Ты хоть попыталась связать эти две ниточки? Не могли же нас выкинуть из финала мимоходом. Нужен был двигатель. Им сделали меня. — Вопрос к вам, Тимофей. Кто? Получается, Ангелина? Он кивает. Я чуть усмехаюсь, глядя на свое имя, вновь поднявшееся на первую строчку. Даже жаль, что мне нельзя красиво отказаться. Ненавижу эти подачки. Объедки после королевы Виктории. Мерзость. Ну ничего, скоро их от меня с мясом оторвут. — Итак, Юлий… Я хочу услышать, за кого голосуете вы. — Юлик, — Влад и Марьяна стоят как Бонни и Клайд. — Ну, Юлик. Я тебе мысленно говорю. — И я тоже говорю, — намекает Саша, дергая бровью. — Да я понял, — вздыхает он, неловко улыбаясь. И молчит. Еле слышно цокаю, опуская взгляд в пол. Один в поле воин. Ничья мать, ничья сестра. За меня-то никто не вступится. За меня никто не попросит. Меня никто не поддержит. Все сама, все сама… Но я и слова ему не скажу. В этой бредятине от меня не будет ничего, кроме сценария. Пусть это будет моим протестом. — Я очень хочу в финал! Я просто очень-очень-очень хочу в финал! Да как ты заебала со своим «хочу»! Как маленький ребенок, ей-богу. Все всё давно поняли, заткни ты уже свою гиалуроновую варежку. — Марьян, прости, я тебя уважаю, но как бы… Любви к тебе нет. Но двое — я их очень сильно люблю. Что Олега, что Ангелину. Ну давай, моя светлость. Уничтожь меня. Сильных не жалеют. Сильные и так выплывут. — Я хочу услышать одно имя от вас, Юлий. А я не хочу. Ни имен, ни фамилий, ни молитв. Все сгнило и перекрутилось на адской мясорубке. Весь этот проект превратился в вонючий гнилой фарш, из которого мы уже не слепимся заново. — Мне очень сложно делать этот выбор. Очень сложно. Простите меня, пожалуйста, вы знаете, как я к вам отношусь… Мне правда очень тяжело принимать это решение, — Юлий давится словами и роняет слезу. И я ему верю. Только боль мою это не отменяет. — Юлий, потом поплачешь! Марьяне отдай баллы и потом плачь! — перебивает его Влад. От его слов в моей груди что-то сжимается, и от этого ощущения хочется упасть на пол и завыть, колотя кулаками по паркету. Я все могу пережить, но предательство от того, кому я доверяла, уничтожает меня, как ничто другое. Я одергиваю себя, поднимая голову выше. Не отдам им ни одной своей эмоции. Ни одной слезы. У меня уже забрали все, что только могли. Себя настоящую я им не отдам. И точка. — Не держите на меня зла, — просит Юлик, смотря на меня умоляющими глазами. Я прикусываю губу и киваю ему. Давай, мой хороший. Бей. Я готова. — Олег, ты пойдешь в финал? — Пойду. — Пойди, — говорит Юлик тихо. Отпускает. Ну вот и все, окончен бой… — Прости, — виновато шепчет он мне. Бог простит. Если он есть. В этом я уже не уверена. Времени на рефлексию нет. Юлик свое отработал, теперь мой выход. Сценарий сам себя не сыграет. Я расправляю плечи и поворачиваюсь к Олегу. Свет, камера, мотор! — Олег, родной, милок… Ты не думаешь, что ты мне что-то должен? — Что должен? — не понимает он. Все смотрят на меня, я их взгляды аж в кишках ощущаю. — Еще раз, — покачиваю головой, чуть прищуриваясь. — Ты не думаешь, что ты мне что-то должен? — Я не знаю, что я должен. Спрашиваю, что. — Геля кредитор, — хихикает Влад. Зараза. Как дала бы! Чтоб зубы зазвенели. Спокойствие. Не отвлекайся, Изосимова. Делай, как велели. — Олег, скажи мне, ты мне точно ничего не должен? — Что? — Долг человека кости точит. Долг висит на человеке, будет висеть до тех пор, пока кости не источит. Не реплика, а словесная блевотина. В животе что-то дергается, словно и правда сейчас стошнит. Слова заедают. — Я не выкупаю. Что за долг? Просто скажи прямо. — Олег, давай так. Я поставила брата в финал. Ну, Олежка, не тупи! Не заставляй меня пластом ложиться. Я и так говно поварешкой хлебаю. — Так а я-то тут при чем? Нас ебут, а мы крепчаем. Выдыхаю и продолжаю ждать ответа, пока вокруг разворачивается цирк. — Ебать-колотить, цыганка! Что тут за табор? — не унимается Владюша. — «Я поставила брата в финал», — ухмыляется Райдос, сверкая глазами. Держи рот закрытым. Не реагируй. Все идет по плану. — Ну как так, Ангелин? — Женщина, вы с Казанского? — Главный руководитель проекта, блять! Все скалятся, смеются и охают. Да сука. Это сложнее, чем я думала. — Стоп. Я считаю, что ты должен отдать мне свои баллы, — выплевываю я. Вынудили. Твари. Худшего унижения я еще не испытывала. Я не хотела просить. Я специально выстроила все так, чтобы он сказал это за меня. — А-а-а, в благодарность за брата, — а Башаров-то не все мозги пропил. Еще что-то соображает. — Совершенно верно, — многозначительно киваю я. Актриса погорелого театра. Для пущей радости поджечь бы еще этот ебучий готический зал. — Но я же не просил, — Олег в шоке. Моргает, будто ему пощечину дали. Что поделать, милок. Я тоже не в восторге. Если б ты только знал. — «Долг точит кости»? — переспрашивает Марат. — Конечно! Будет кости тебе точить до конца твоего века! — рот бы мне заклеить. Суперклеем. — Будь ты проклят! — Владик, если не заткнешься, то проклят будешь ты. Я еще помню, как делается божественный непрогляд. Я таращусь на Олега, всем видом показывая: скажи «нет». Скажи мне «нет» и это закончится. Мне нужно твое «нет», мне нужен твой отказ, как стоп-слово в этой придурочной постановке. — Что? — он смотрит мне в глаза и начинает смеяться. — Потому что четвертой должна быть я, — говорю я и сама слышу, как это звучит. Дешево. Жалко. Так, как они и хотели. Получите, распишитесь. — Вот тебе и мамка, — бросает Влад. И от этого укола становится по-настоящему больно. Горло сжимает, будто рука чья-то под челюстью легла. На Битве друзей нет. Нет. Не сейчас. Все потом. — Ты действительно считаешь, что Олег тебе должен свои баллы? — Вика влетает в разговор, как прокурор, и я ловлю себя на том, что не была к этому готова. Я думала, буду спорить только с Олегом. А тут суд присяжных, и всем срочно нужно мое чистосердечное. — Я считаю, что со мной не надо разговаривать, как на суде, — отрезаю я, бросая на нее быстрый взгляд. — Мы сейчас разбираем вопрос передачи баллов. — Наследство! — блять, Череватый. Вернуть бы тебя обратно туда, откуда ты приполз, чтоб ты сейчас не плясал на моих костях. — Я, говорит, поставила твоего брата в финал! Она — Господь Бог этого проекта. Ну, это просто… Это удивительно! Да, лежачих не бьют. Их добивают. — Да, действительно, — огрызаюсь я. Не хочу даже пытаться что-то объяснить. Потому что не хочу врать. — Ангелин, признаться, я сегодня вами поражен. Вы сегодня просто Kill Bill. Убить Билла, — а вы, Марат, сегодня хуевый стендап комик. — Я поставила. Я поставила Сашу в финал, — повторяю я, как заевшая пластинка. К лицу приливает жар. Веко начинает подрагивать. Столько лет в съемках, а каждый раз — как первый. Это в жизни, без камер, я языкастая — палец в рот не клади, откушу по локоть и соль попрошу. А стоит загореться этой долбаной красной лампочке на объективе — все. Ступор. Язык становится ватным, мысли разбегаются, как тараканы. Не умею я думать, пока говорю. Пока я одну фразу пытаюсь собрать в башке, мне десять реплик прилетает в лоб. Думаю медленно, а судят быстро. — А я-то тут при чем? С меня спрашивают за свое решение в поддержку другого человека. Понимаете? Да, давай разжуем и всем в ротик по ложечке разложим. Эта пытка закончится сегодня или нет… — Ангелин, вы имеете в виду морально должен? — спрашивает Марат. — Конечно, морально должен, — отвечаю я, чувствуя, как в горле пересыхает. Как вы меня все бесите! Стою тут, обтекаю, оправдываюсь, и перед кем? Тоже мне, белопальтовые нашлись! Да в пизду вас всех. — Но тогда я тоже могу спросить, Ангелина, — Олег ловит момент и, зараза, попадает. — А вообще за нахождение здесь не хотите ли вы мне сказать «спасибо» и отдать свои баллы? Потому что я поставил в Реванше сначала оценку «один». И не было бы здесь тогда Ангелины. Смешной ты мальчонка, Олежка. Сценарием меня будешь попрекать? Сам в такого же палача играл весь сезон, а меня теперь носом тычешь? Я тебе не нашкодивший котенок. — Но потом я передумал. Сжалился над ней. И решил сразиться с ней в Битве Сильнейших. Поставил ей финальную десятку, которая повлияла целиком и полностью на ее победу в Реванше. Решил он, посмотрите на него. Решала, тоже мне. А жалость свою засунь себе в… — Вот, пожалуйста, должочек. — А я пришла в эту Битву… — За себя! — перебивает он. — Да, и мой долг-то покрасочней будет. Целый сезон в Битве Сильнейших. Ну, как бы подороже немножечко. Спасибо тебе, Олежка. Что б я без тебя делала. Теперь в меня не только плюнули. Меня еще и публично отчитали, как будто я у тебя милостыню выпросила, пряча миллион в кармане. — Я не считаю себя должной, — наконец прорываюсь сквозь его словесный понос. Да только его попробуй заткни. — Я поставил «десять». Я пропустил вас в Реванш. Ты здесь стоишь только благодаря моей десятке в финале Реванша. Только благодаря этому. Потому что то, что ты делаешь, и то, как ты колдуешь, твоя вся работа, она полностью противоречит моей философии жизни. И уж тем более я не могу отдать тебе свои баллы. Извини. — Но тем не менее мой опыт, он превосходит твой, — вылетает из меня, и я в ту же секунду понимаю, что сморозила хуйню. Блять. Пятидесятилетняя тетка спорит про стаж с мальчиком на телешоу. Достойно! Продакшен будет в восторге. — А ты не знаешь мой опыт работы с людьми, — парирует он. Ожидаемо. — Тебе всего лишь двадцать шесть, — вздыхаю я, уже зная, что он ответит. Хотя я совсем не о том. — И что? — Я тридцать лет в практике, — дурак ты, Олежка. У тебя еще все впереди. Что впереди у меня — большой вопрос. Особенно после этого дешевого представления. — Ангелина Юрьевна, получается, ты с этим расчетом вот это все придумала? Правильно понимаю? — поднимает брови Тимофей. И что мне отвечать? «Да, я расчетливая тварь? Нет, меня заставили продюсеры»? Да иди на хер. Правда тут штрафуется. Я пожимаю плечами и не издаю ни звука. Это единственное, что у меня осталось не по сценарию. — Зачем вы очерняете-то ее? Неужели ты думаешь, что она действительно делала какой-то расчет? — вмешивается Саша. — Холодный расчет, чтобы Ангелина была в финале. Твой брат, к сожалению, тоже пешка в ее игре. Топишь дальше, Райдос? Что тебе за это пообещали? Не может быть, чтобы ты так сильно на меня обиделась. Взаимная ненависть по бумажке. Высокие отношения. — Ангелина, это был расчет? — Нет, конечно, — говорю я. — Все передают друг другу баллы. И я сейчас решила, так сказать, задать вопрос Олегу. Ну, в целом, это почти не вранье. Почти. — Я думал, ты реально искренне хотела поддержать… — Да, я искренне его поддержала, — повторяю я, потому что других слов у меня уже нет. — Сейчас идет передел баллов. Я задала вопрос Олегу. — И первое, что ты спросила Олега — «ты же мне торчишь баллы… — И что? — устало спрашиваю я. Смысл с вами спорить? Картина уже нарисована. Мои штрихи туда не войдут. Лучше сделать вид, что меня тут вообще нет. — …потому что я протащила твоего брата в финал». Ты почему требуешь что-то взамен-то? Потому что ничего умнее продакшен не придумал! Такой ответ тебя устроит? Я сглатываю. Язык сухой, как наждачка. Под платьем по спине течет холодный пот, и ткань тут же неприятно прилипает к коже. Ноги ватные, держусь на них за счет одной только злости на весь этот бред. Свет режет глаза. Хочется просто закрыть их и исчезнуть отсюда. — Обмениваемся баллами, — выдавливаю я и сама слышу, как это жалко звучит. — И я, так сказать, задала вопрос Олегу. Не услышите вы от меня ничего. Отстаньте. Просто оставьте меня в покое. — Ангелина Юрьевна, ты прям требуешь, — нахмурившись, говорит Тимофей. Я отворачиваюсь. Думай, что хочешь. — Значит, смотрите. Монетку мы все забываем. Марьян, я хотел, чтобы была женщина. Ты хочешь действительно? — Да, я очень хочу. Чисто и ясно, — звучит она откуда-то со стороны. — Я отдаю свои баллы Марьяне Романовой. Роль «злой ведьмы» отработана. Гонорар не предусмотрен. Во рту появляется привкус железа — то ли от злости, то ли я себе щеку прокусила. — Я правда впервые хочу в финал. Я знаю, что для меня это просто чудо будет туда попасть. И может быть, я туда и не попаду, но мне так приятно, что Тимофей ко мне сделал такой шаг. Мне просто приятно очень, — щебечет она, и от этого приторного голоска хочется сунуть два пальца в глотку и проблеваться. — Тимофей Руденко поменял свое решение и забрал баллы от Ангелины и передал их Марьяне Романовой. Верно, Тимофей? — Я решил забрать, да. Да-да. Самостоятельный выбор, конечно. Ты такая же марионетка, как я. Как Виктория. Как все остальные. Разница лишь в том, что кто-то видит ниточки, а кто-то танцует, не замечая их. — Здесь друзей нету. Здесь все конкуренты, как когда-то говорила Виктория. Все эмоции, все дружбы — это здесь наносное, исходя из того, что я здесь вижу. Людей же узнают по поступкам, правильно? — как жаль, что я поняла это слишком поздно. — Ты хочешь сказать, что я тебя не поддерживал? — Тимофей поворачивается ко мне. Не могу сказать ни «да», ни «нет». Не хочу стать глупой обиженкой или придать твоему идиотскому поступку легитимность. Подавись своим благородством, шляпник, и не трогай меня больше. Я серпом не только на камеру умею махать. — Теперь осталось узнать, за кого же голосует Виктория Райдос. Вы можете поддержать Ангелину и вывести ее в финал. Вы можете поддержать Марьяну и вывести ее в финал. Вы можете выбрать Шепса-младшего и объединить братьев в финале. Это ваш выбор. Веду головой чуть в сторону, разминая затекшую шею, и привычно покусываю губу, сосредотачиваясь. Вот она, кульминация. Сейчас нам всем объяснят и покажут, что с тобой может сделать редакция Битвы, если ты, по их мнению, вышел в тираж. — Вообще, в целом, я сейчас внимательно думаю о том, что у меня есть все основания всем этим троим людям отдать свои баллы. Олег, я понимаю, что ты молод. На самом деле понимаю. И казалось бы, да, что в целом у тебя есть преимущества и можно тебе баллы отдать, потому что ты действительно сильный медиум. И я правда всегда считала, что ты человек, который импульсивный, но говорящий только то, что ты думаешь. И я знаю, что этот контакт всегда был между нами, Олег. — Так и есть, — подтверждает он. Я опускаю голову, прикрывая глаза. Хорошо играешь, Райдос. Я так не умею. Перед зеркалом репетируешь, что ли? — Да и Ангелину я могу понять. Она готова по трупам идти, по головам ради финала. Она готова идти на все ради того, чтобы быть здесь. И я ее тоже могу понять, потому что она очень амбициозная. Нет, Виктория. Это по моему трупу сегодня прошлись кирзовыми сапогами. Так в землю вдавили, что можно даже могилу не рыть. — Ты такая же, как и я, — говорю я твердо. Такая же преданная. — Да, Ангелина, я такая же амбициозная. Да, я всегда говорю честно и правду. Только методы у нас с тобой разные. — Нет, моя драгоценная, методы у нас одинаковые, — говорю я, смотря ей прямо в глаза. Мы обе шли к цели и нас обеих заставили стать теми, кем мы не являемся. Теперь мы играем в поддавки на публику. — Нет, они не одинаковые. Я никому ничего не занизила. Никакой кол не поставила, — возражает она, отказываясь слышать. — Ты занижала мне оценки, — парирую я, принимая правила игры. Просто из интереса. — А ты мне! — вскидывается она, и я окончательно понимаю, что роль в ней переплелась с личной обидой. Можно играть на камеру сколько угодно, но глаза выдают правду. — Естественно. Дашь на дашь, — соглашаюсь я, усмехаясь. Какая нелепость. Мы правда спорим из-за оценок, которые больше не несут никакого смысла? — Я тебе семь, и ты мне семь. Но ты потом повысила ставку до единицы. Поэтому, послушай, у нас с тобой 1-0. И ты в своей вот этой, понимаешь, подлости превзошла, — она захлебывается своими аргументами, и мне хочется расхохотаться в голос, но я лишь говорю: — Нет, моя драгоценная. Я хотела, чтобы в финале была женщина. Но не такой ценой. Не с таким посылом. Как бы мы с Викторией ни грызлись, мы были честны. Мы горели. Мы рвали. А Марьяна пришла, втиснулась между, поводя плечиками, и оставила нас за бортом. Битва превратилась в фарс. А мы превратились в реквизит. — Бабонька вообще сегодня в стиле Виктории оделась, никто не заметил. Один я сразу такой усек, что ожерелье надела Виктории на себя, — вклинивается Влад, и я холодею. Это что, новый круг карусели позора, на которой меня сегодня катают? — Кстати! Виктория, это же ваш подарок, — охает Марат. Ну что ж ты нагнетаешь-то, голуба, ну хоть ты меня пощади. — На счастье, да, — надо не забыть дать по шапке стилисту, что попросил меня притащить эту дрянь именно сегодня. — А почему вы именно сегодня надели этот подарок? — потому что я идиотка, Марат, вот почему. — Для удачи, — коротко отвечаю я. — Это какое-то колдовство? — Нет, — я поглаживаю пальцами прохладный камень, рассматривая украшение. Совесть даже не пытается меня колоть. Никогда не думала, что говорить правду может быть так приятно. Даже если это полу-правда. — Перетяг удачи. Перетяг фарта! Можно мне, пожалуйста, это ожерелье? — Влад тянется ко мне, и я молча смеряю его насмешливым взглядом, удерживаясь от того, чтобы не шлепнуть его по руке. Играешь шута — так играй. А меня не втягивай. — Видишь, все мои артефакты, приносят невероятный вообще результат. А у нее работают одни единицы, — видимо, на этой единице Виктория теперь будет кататься, как на метле. Ну, а я, пожалуй, останусь в своей ступе. И подыграю. Куда деваться. — Видите, не зря я заметил, правда? — я поворачиваюсь и ловлю ехидный взгляд Влада, улыбаясь уголком губ. Глаза у него бешеные и пустые. Только тень маячит где-то в глубине. Неужели?.. — Она берет все. Мои артефакты магические. Берет хитрость. Берет свои какие-то… — Райдос манерно загибает пальцы, перечисляя все мои «преступления». — Перетяг делает какой-то! — Ужас! Ужас! — машинально посмеиваюсь я, а внутри расползается мерзкий холодок осознания. Осознания цены, которую он заплатил. Или заплатит. Что ж ты наделал, Владик?.. На несколько секунд мне становится все равно на все, что сейчас происходит. Появляется желание завопить в воздух, развернуться и вылететь из этого зала, хлопнув дверью. Что ж вы натворили, ироды? Что вы со всеми нами сделали? И, главное, какого хуя мы все на это подписались? — Виктория, ваш выбор. Я держу руки перед собой, но никто не видит, как ногти до боли вонзаются в подушечки. Стою и смотрю на тех, кто рядом. На шумную Вику, которая выбрала гореть до последнего. На сдержанного Олега, чьи настоящие эмоции не прочтет даже психолог. И на Влада, в котором я теперь вижу то, чего там быть не должно. Вика открывает рот, жестикулирует, обращается к Олегу, поворачивается к камере, но вся ее речь — белый шум. Не выходит разобрать ни одного слова, как бы ни пыталась. — …несмотря на то, что ты всегда была внизу таблицы… неуемной силе… как практика… все свои баллы отдам тебе… Обрывки речи Виктории долетают до меня с трудом, словно из Нави. Я двигаю глазами то в одну, то в другую сторону — от серьезной, сосредоточенной Райдос до застывшей в ожидании Марьяны. — Спасибо тебе большое, — читаю я по ее губам. Она идет к Виктории, обнимает, и я едва заметно выдыхаю. Лица остальных — камень. Макс делает вид, что его это все не касается, Тимофей стоит, прикрывая лицо рукой, Юлик тяжело вздыхает. Это закончилось? Это правда закончилось? Пожалуйста, скажите, что это закончилось. — И только что Марьяна Романова, получив все баллы Виктории Райдос, оказывается наверху в этой шестерке. Если сейчас Ангелина отказывается от передачи баллов кому-либо, то Марьяна становится четвертым финалистом второго сезона «Битвы сильнейших». Если только Ангелина не изменит свое решение, не отдаст все свои баллы все-таки Олегу, тогда ситуация будет другая, — голос Марата наконец добирается до моих ушей. Хуй там плавал. Играем дальше. — Олег, — я кошу на него глазом, не желая даже поворачиваться. Не реагируй. Ничего не говори, Христом Богом молю. — Ангелина, дай мне с ним сразиться, я прошу тебя, — справа звучит голос Саши, и пальцы начинают гореть адским пламенем. Это ж-ж-ж неспроста. — Когда заканчивалась первая «Битва Сильнейших», у меня состоялся диалог с тогда еще живым отцом, когда он очень переживал за то, что я ушел из финала. И он мне сказал — я так хотел, я так мечтал, чтобы вы оба были в финале. И в тот момент я пожалел о своем решении. Для него это было очень ценно. Картинка перед глазами начинает расплываться. Справа скрипит ботинками Олег. Слева пыхтит Левин. И мне снова не хватает воздуха. Я облизываю пересохшие губы, пытаясь просчитать хотя бы один следующий шаг. Хотя бы одну реплику в ответ. — Если я тебе действительно важен, то я прошу тебя исполнить желание моего отца. Потому что я знаю, что отец точно это увидит. Помоги моему брату выйти в финал. Пазл в голове, наконец, окончательно складывается. Отпинать меня было недостаточно. Сегодня в готзале кострище, на котором я сгорю, а моим пеплом будет усыпана дорожка, по которой пройдутся наши доблестные финалисты. Хер бы с ним, с договорняком. Битвы по-другому не выигрывают. Но… почему я? — Я хочу в финал, — отвечаю я первое, что приходит в голову. Правду. Которая никак мне не поможет. — Я знаю, и сейчас… Просто посмотри по-другому, — просит он. — Я хочу в финал, — повторяю я, потому что знаю, что другого исхода быть не может, а никакой острой фразочки у меня не заготовлено. Вика не попадет в финал. Олег не попадет в финал. Я тоже не попаду. Все это поняли. Но меня зачем-то продолжают одевать в эти слои мерзости и помоев, как луковку, и из практика, что выгрызал свое место весь сезон, я превращаюсь в мелочную тетку, что торгуется за результаты чужого труда и вытирает ноги о память умершего человека. — Если сейчас этого не произойдет, пройдешь все равно не ты. Услышь меня сейчас. Дай возможность мне с ним сразиться, — продолжает давить Саша. Я качаю головой. И ты, Брут. Еще один человек, которому я доверяла. Ножи, пули, колья. Дура ты, Изосимова. Доверчивая дура. Здесь все обменяли совесть на красивую картинку. Все, кроме тебя. Ты продалась за так. За дырку от бублика. — За мной стоит много людей, которые искренне за меня болеют. Мы антагонисты с Олегом. Он очень часто высмеивал меня, обесценивал мою работу в течение года. И сейчас, если я отдам баллы Олегу, я предам себя. Я предам то, что я делаю. И я предам тех людей, которые стоят за мной. Поэтому я остаюсь при своем, — чеканю я. Узел в груди понемногу ослабевает. Просто от осознания того, что, может быть, меня и предали те, кто стоит здесь, зато есть другие. И они не предадут. Наверное. Мое останется со мной. А то, что отвалится… да и хер с ним. — Просто я смотрю на Олега и понимаю, что либо проиграют они оба, либо один из них. Поэтому я сейчас прошу, чтобы кто-то из них проявил мудрость. Если для Ангелины это настолько принципиально… У меня больше нет никаких принципов. Кроме одного. Никому не доверять. И никогда не поворачиваться спиной. — Для меня это также принципиально, — встревает Олег. — Ангелина подметила правильную вещь. Наши взгляды с ней слишком сильно расходятся. Единственное, эпитеты были подобраны неверно. Я никогда не высмеивал ее. Никогда. Да, я был несогласен. Я говорил об этом прямо. Я, конечно бы, хотел очень сразиться со своим братом в финале. С Владом в финале. Хоть он обесценил наше соперничество полностью, отмахнувшись от него. Но для меня это соперничество играет и играло роль, потому что я считаю его сильным практиком. Для меня это большой, важный, ценный опыт. Путь. И перечеркивать его я не буду. Наконец я услышала твое «нет», милок. Жаль, что так поздно. Очень жаль. — Два непримиримых соперника, Ангелина Изосимова и Олег Шепс, отказались голосовать друг за друга. Благодаря этому четвертым финалистом второго сезона «Битвы Сильнейших» становится Марьяна Романова. Удар гонга. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Я смотрю в одну точку, чувствуя, как внутри обрывается последняя, тонкая нить напряжения. Все. Отмучились. Гроб заколочен, можно расходиться. — Мне не верится. Мне не верится. Меня сейчас разбудят. — Что вас? — Разбудят сейчас. Будильник прозвонит. Это какое-то чудо. Это правда. Это какое-то… Спасибо большое. Спасибо. Фальшь. И в словах, и в жестах. Ты знала. Ты все знала, «святая простота». Театральщина. Дешевая, базарная игра на публику. От твоего притворного удивления во рту становится кисло. Так хреново даже я не играю. — Скажите спасибо тем, кто отдал вам свои баллы. — Я безумно благодарна Виктории и Тимофею. Я ваш должник. Знайте, что я вам должна. И я не забываю такие слова. Должник… Ты даже не представляешь, чем платить придется, девочка. Магия долгов не прощает, и там валюта — не баллы и не слова. Там берут судьбой. Но ты радуйся, пляши на костях. Пока музыка играет. — Я не знаю, почему я так хотела в этот финал. Мне это важно. Мне важно. Я сделаю все. Я покажу все, что я могу на этом финальном испытании. И составлю конкуренцию. Конкуренцию? Ты — массовка, которую вывели на авансцену, чтобы заполнить паузу. Но пусть верят. Пусть зритель хавает. Им же нужна сказка про Золушку, даже если Золушка — ряженая. — Я желаю вам успеха в этом тяжелом бою. Да и последние станут первыми. — Последние станут первыми. Не трогайте Писание своими грязными языками. Не в этом гадюшнике. Здесь последние становятся не первыми, а использованными. Здесь заповеди переписаны под рейтинги. Звучит как издевка. Как плевок в душу. Вновь поднимаю глаза к потолку, чтобы слезы не потекли. Не хватало еще пауз для грима, не хочу продлевать эту пытку. Веки жжет, челюсть напрягается, и я плотно сжимаю губы, пытаясь сглотнуть. Марат прощается с Юлием и Тимофеем. Все хлопают, только я стою неподвижно и порчу общий план. Да и хуй с ним. Почему я вообще об этом думаю? — Ангелина. — Да? — отзываюсь я на автомате. Вот и моя очередь подошла. Прощаемся. — Я знаю, что вы сейчас расстроены, — мало вы в моих ранах пальцами поковырялись. Лучше б хлыстом по хребтине огрели, не так больно было бы. — Вы были в одном шаге от финала. Вы могли сейчас стоять в финале, но увы. «Увы». Все, чего я удостоюсь за тот путь, который прошла. И на том спасибо. — Вы — наша бабонька. Вы — наше огнище. Вы, правда, как сама Мать-Земля. Гордая, непоколебимая, и очень-очень мощная. Хватит. Хватит делать из меня дурацкий мем. Хватит делать из меня персонажа вашей Битвы. Я устала. — А для кого-то в этом зале… зазнобушка, — Марат поглядывает на Левина. Пощечина. Снова. Я морщусь, втягивая воздух сквозь зубы, и почти слышу ругань режиссера из-за камеры — такой план испоганила! Да насрать. В жопу себе свой сценарий засуньте. Я больше не ваша игрушка. Хочется ответить, да так, чтобы челюсти у всех отвалились. Хочется наорать, ударить и показать все, на что способна разгневанная ведьма. На что способна Ангелина Изосимова. Я внимательно смотрю на Марата, на «коллег по цеху», на съемочную группу за камерами, и вдруг понимаю — этого от меня и ждут. Скандала обиженной ведьмы, сумасшедшей бабки, которую не пустили в финал. Не приняли. Оттолкнули. Ждут очередного шоу, которое я устрою на потеху зрителям, что будут строчить комментарии в соцсетях, и публиковать нарезки с моей истерикой. Насмехаться, обсуждать и проносить меня по всем херам. Ведь это то, зачем мы здесь. То, на чем делают рейтинги. Ведь так? Нетушки. Правду вы уже съели. Остальное не дам. Я сделаю худшее, что только может представить себе продакшен — оставлю вас в тишине. Ищите себе других клоунов. — Хочу, чтобы по… победил Саша, — заикаясь, проговариваю я сквозь ком в горле. — Всего доброго. И все. Финита ля комедия. Гасите свет. Я делаю несколько шагов к выходу, но Саша ловит меня за руку, обнимая под тихие аплодисменты, и целует в щеку. Пусти меня. Пусти, пока я не расплакалась. Пока я держусь. Пытаюсь вырваться, хлопаю его по спине, и слышу: — Я тебя люблю. Я не хочу ему верить. Но слышу, как меняется его интонация. Как из нее за секунду пропадает театральность, что он использует для камер. И верю. Верю, как всегда, сквозь боль и обиду предательства. И отвечаю. — Я тебя тоже. Теперь и правда все.

***

Убегаю из этого проклятого зала. Мимо съемочной группы, визажистов, мимо Юлика, что пытается меня поймать за локоть, и задумчивого взгляда Тимофея, которому хочется скормить его собственную шляпу. Влетаю в гримерку, хватаю свою сумку, пихаю туда телефон и застываю на месте, слыша голос: — Ангелина Юрьевна. Оборачиваюсь. Стоит. Система в человеческой коже. Невидимый палач. — Роман, — холодно отвечаю я, сжимая в пальцах кожаный ремень. — Что, экзекуция не окончена? Казнь не удалась? Нужен второй дубль? — Ну, зачем вы так, — мягко говорит продюсер, облокотившись на барную стойку. — В целом, вы отлично справились. Остальное поправим на монтаже. — Остальное! — фыркаю я, дергая головой. — Может, лучше меня целиком вырезать? Была — и не стало. Удобно ведь? Или тогда публике будет некого линчевать? Вам ведь непременно нужна девочка для битья. Мальчиков «Битва» жалеет. Мальчикам «Битва» вручает разноцветные Руки. Что? Скажете, неправа? — Правы. Но я не виноват, что они приводят больше аудитории, — улыбается он. — Да и вы свою Руку получили. В чем претензия? — В том, что даже это вы сделали через унижение, — выплевываю я, не отводя от него гневного взгляда. — Я устала от ваших игр, Роман. Я не хочу быть той, кто все время «преодолевает». Я этого не заслужила. — А что, по-вашему, заслужили другие? — прищуривается он. — Юлий заслужил крутиться на федеральном канале и быть при этом бедным, как церковная мышь? Тимофей заслужил клеймо шизофреника? Или Марьяна — клеймо вечного лузера? Расскажите, Ангелина Юрьевна, а я послушаю. Может, вы лучше меня знаете, как выстраивать шоу, на котором зарабатываете, в том числе, и вы? — Каждый заслужил свою правду! — выкрикиваю я, швыряя сумку на стул. — Без ваших ярлыков! Все, что делаете вы — ложь от первого и до последнего слова! Меня от вас тошнит! Все, что копилось в готзале, выливается из меня сплошным потоком эмоций. Вот бы плюнуть в эту улыбающуюся, лоснящуюся морду. Да так, чтоб захлебнулся. Утырок. — Пусть будет так, — кивает он, продолжая улыбаться. — Ассистент проводит вас в уборную или принесет таз, раз вам так неймется. Но перед этим придется еще немного поработать. — Нет, — отрезаю я. И слышать не желаю. — С меня хватит. Я еду домой. — На улице стоит толпа фанатов, — тянет Роман, почесывая бороду. — Хотите, чтобы все узнали о том, что вы не в финале, за неделю до выпуска? — Мне похуй, — решаю не выбирать формулировки. Сколько можно пресмыкаться. — Да это-то понятно, — он тянет руку к стеклянной чаше с леденцами, выковыривает один и, аккуратно развернув фантик, отправляет его в рот. — Проблема в том, что мне не похуй, Ангелина Юрьевна. Сердце стучит с такой скоростью, что от него можно ядерный реактор запитать. Стою, поджав губы, и рвано дышу через нос, стиснув зубы, чтоб не щелкали. — Сейчас вы успокоитесь. Выпьете чаю. И пойдете снимать интервью для профайлов, — говорит он, продолжая шуршать фантиком. — А после сядете в машину с финалистами. — Зачем? Что за…? — Я же сказал, — раздражается он. — У выхода стоят фанаты. Все ждут финалистов. Их надо запутать. Поэтому в машину сядут финалисты, вы и, наверное, Тимофей. — Снова хотите меня использовать? — горько усмехаюсь я. — Зачем вам это? Снимайте, как есть. Все равно никто не поверит, что Марьяна в финале. — И вы снова правы. Поэтому вы там нужны. Пусть они увидят вас и посчитают Марьяну спойлером, — поясняет он, с мерзким стуком перекатывая леденец меж зубов. — Она и есть спойлер, — вырывается у меня. — Ради которого вы только что уничтожили мою репутацию. Вы своим убогим кукольным театром испоганили все, что было для меня важным. — Бросьте ваши детские истерики, — отмахивается Роман. — Вы прекрасно понимали, что такой персонаж, как вы, не может оказаться в финале. Да и зачем он вам? В красивом платье повертеться? Вы же не по этой части, Ангелина Юрьевна. Перестаньте врать хотя бы себе. — Да и пусть не оказалась бы! — шиплю я. — Но честно! Я умею проигрывать, Роман. Но не так, как вы это завернули. Не в этой обертке из гнили и позора. — Какая разница, что подумают люди? — усмехается он, прищуриваясь. — Вам не все равно? Это же шоу. Вы же все об этом знаете. — Шоу? — выдыхаю я, делая шаг вперед. — Шоу остается внутри этих стен. А тот поток дерьма, что на меня льется из-за ваших решений, вполне себе реален. Или вы хотите, чтобы я этим людям объясняла, что все это фикция? Я могу, мне несложно. Парочка прямых эфиров, и информация разнесется по всем соцсетям за каких-то полчаса. — Ну, не рубите сплеча, — он поднимает руки в шутливом жесте, словно сдается. — Если только не готовы выплачивать нам бесконечные неустойки. — О, конечно. Деньги, — скалюсь я. — Сколько Марьяна заплатила за свой финал? Может, еще переиграем? Уверена, у Райдос на счетах достаточно денег на три таких финала. — Не поверите, Ангелина Юрьевна, но никто никому не платил. — Кто еще знал? — мне нужно услышать ответ. Я хочу знать, кто предал меня по-настоящему. По своей воле. — Кто, кроме меня? — Смотря что называть знанием, — уклончиво отвечает Роман. — Секреты должны оставаться секретами. Иначе какой в них смысл? — Примерно такой же, как в Марьяне, прошедшей в финал. — Вы же умная женщина, Ангелина Юрьевна. Как вы думаете, почему в финале Марьяна? — Потому что вы так договорились, — отвечаю я, сжимая кулак. — Помимо этого. Что, по-вашему, она дает этому проекту? — Да какая мне разница? — начинаю психовать я. — Еще я себе голову всякими лицемерными дурочками не забивала. — Я и не сомневался, — вздыхает он. — Она дает людям возможность почувствовать, что не все в их жизни потеряно. Даже если все против них — люди, обстоятельства, да что угодно. Что даже будучи практически погребенным заживо, можно вырваться и засиять. Это то, чего многим не хватает, — терпеливо объясняет он, сворачивая фантик в комочек. — Она мотивирует и вдохновляет. — Знаете, мне этого тоже не хватает. Вот только на меня пример Марьяны почему-то не действует. Наверное, потому что я знаю, что это все ложь. И потому что против меня тоже были и люди, и обстоятельства. Но я справилась с этим сама, а не в кабинете продюсера. Роман ненадолго замолкает, смотрит в пол и твердо говорит: — Ваши иллюзии — это ваши проблемы, Ангелина Юрьевна. Приведите себя в порядок и работайте. За пределы особняка вас не выпустят. Повторять дважды я не буду. Он разворачивается, выходя за дверь, и останавливается на секунду. — И да… Петличка все еще работает. Стоило бы помнить о мелочах, если уж решаете резать правду-матку. Я смотрю на эту обтянутую пиджаком спину, на отвратительный плешивый затылок, и хочу запустить в него стулом, но он исчезает в проеме, оставляя меня одну. Дверь захлопывается. Я с рычанием пинаю этот чертов стул и начинаю ходить из стороны в сторону, пытаясь успокоиться. Иллюзии, значит? Это он так подтвердил, что мой успех в последние месяцы — его рук дело? Обозначил, что контролирует все, и я — такой же продукт, как и все остальные? — Мразь плешивая, — вслух говорю я, надеясь, что он это услышит в записи. — Чтоб ты своим гноем захлебнулся. Я падаю в кресло перед зеркалом, но не успеваю даже вздохнуть, как в гримерку входит ассистентка — узнаю ее, это его личная. Прислал свою сторожевую. За ней робко входит Лена, сжимая в руке связку кистей. — Ангелина, — шепчет она, подходя ко мне, но я обрубаю: — Не надо. И правда, не стоит. Глаза у нее на мокром месте, я едва держусь — не хватало еще разреветься вдвоем. — Работаем, Леночка. Работаем. Других приказов не поступало. — Хорошо, — тихо отвечает она и поглядывает на ассистентку Романа, которая без слов садится у двери и утыкается в телефон. — А это… Я хватаю ее руку, сжимаю и без слов указываю на свою петличку. Она расширяет глаза и кивает. — …это у вас ожерелье Виктории? — моментально переводит тему Лена, словно не застегивала его на моей шее всего пару часов назад. — Очень красивое. — Очень. Сегодня оно затмило даже меня, — я подмигиваю ей, и она слабо пожимает мое плечо. — Это решительно невозможно, — улыбается она, раскладывая на столике кисти и косметику. — Выглядите прекрасно. Сейчас сделаем еще лучше. — Это решительно невозможно, — посмеиваюсь я. Хорошо с ней. Легко. Хоть мы обе в системе, но даже в ней бывают хорошие люди. Пока она поправляет мой макияж и прическу, в гримерку возвращаются остальные. Первым входит Юлик, смотрит на меня издалека, но подходить не решается. Взгляд, как у побитой собаки. Тимофей о чем-то переговаривается с Олегом вполголоса, и хлопает его по плечу. Оба смеются, но Олег выглядит мрачно, и на секунду мне становится его жаль. Прокатили пацана. Всех нас прокатили. И катком сверху проехались. — Все готово, — говорит Лена, откладывая кисть, и снова смотрит на сидящую у двери ассистентку. — Может, чаю выпьем? Или кофе? — и кивает в сторону окна. На улицу зовет. Туда я пока не готова. И к разговорам тоже. — Спасибо, дорогая, — мягко отвечаю я и встаю, поправляя воротничок платья. — Я чуть пройдусь. Ты остальных припудри, а то ж блестят, как маслом перемазанные. Она не выдерживает и быстро обнимает меня, тут же отстраняясь, я не успеваю даже растеряться. — Сильнее вас здесь нет. Вы это знаете. — Знаю. Спасибо, — я касаюсь ее щеки и выбегаю из гримерной под недовольный взвизг ассистентки. Бегу к уборной, на ходу сдираю петличку, отцепляя от пояса блок питания, и сую его первому попавшемуся на пути человеку — кто-то из помощников. Тот лишь растерянно смотрит вслед. Жаль, что макияж уже сделан. Так хочется сунуть голову под струю холодной воды. Ну, хоть руки сполосну — ладошки такие липкие, словно в меду. Открываю дверь, вхожу и резко останавливаюсь. Над раковиной склонилась Виктория. Вся дрожит, как осинка на ветру, и плещет в лицо водой, размазывая идеальный тон. Мне кажется, или я слышу всхлипы?.. — Виктория, — негромко зову я ее. Она вскидывается, но не оборачивается. Смотрит на меня через зеркало. Глаза красные, веки припухли. Макияж утек в слив. Вот тебе и королева. Психика-то, в отличие от туши, водостойкая. Боль так просто не смоешь. — Что случилось? — хрипло отвечает она не своим голосом. — Уже зовут? — Куда зовут? — не понимаю я. — Профайлы, — она закашливается и вновь наклоняется над раковиной, сплевывая слюну. — Уже снимают? — Нет. Пока грим, — осторожно отвечаю я, смотря на нее. — Ты в порядке? — А сама как думаешь? — усмехается она в свое отражение, выпрямляя спину. — У меня уже нет сил думать, — честно отвечаю я. — Просто хочется сбежать. — Кто ж сбегает с собственной казни, — она выключает воду и тянется за салфетками, чтобы промокнуть лицо. Казнь? Прям вот так? Я внимательно разглядываю ее в зеркале. Петлички не видно. Ну, видимо, она поумнее меня. Или опытнее. — Так самоотвод — все-таки игра? — А единица? Мы смотрим друг на друга, как два столкнувшихся в поле хищника, готовые в любую секунду атаковать. — Ты первая, — одновременно звучим мы, и тут же смеемся, только смех выходит рваным. Нервным. Виктория комкает салфетки, швыряя их в корзину, и поворачивается ко мне, вздернув подбородок. Я не двигаюсь с места, привычно складывая руки домиком перед собой. Очная ставка двух ведьм. Обеим запрещено говорить, но запретить видеть и чувствовать нам никто не может. — Тебе предложили выйти чистой, если ты отдашь баллы Марьяне, — говорю я. Райдос чуть морщится и неохотно кивает, отводя глаза. — Ты влепила мне единицу, чтобы Саша попал в финал, — произносит она, постукивая носом туфли о кафель. — Так, да не так, — отвечаю я. — Меня заставили поставить единицу, чтобы Саша прошел в финал и, как выяснилось, чтобы оправдать твой самоотвод. А меня можно было похоронить под слоем говна, которым ты меня закидаешь. — Ты могла отказаться, — прищуривается она. — Ты тоже могла. И что дальше? Лежали бы с тобой в одной луже. Обоссанные и оплеванные. Считай меня своим щитом. — Твоему самолюбию можно позавидовать. — Это мне говорит «Афродита» проекта? Мы молчим несколько секунд, взглядами просверливая дыры друг в друге и в стенах. Виктория нарушает молчание первой. — Сцена с Олегом тоже не твоя? — Я скорее земли пожую, чем буду что-то просить. — О, это мы все наблюдали, — коротко хохочет она. — Вкусно хоть было? — Даже не знаю, с чем сравнить, — дергаю бровями я. — Как курабье, только вместо джема — грязь. — Это мое любимое печенье. Было, — вздыхает Райдос, одергивая пиджак. — Ты же понимаешь, что этот разговор ничего не меняет? — Это ты мне так намекаешь, что продолжишь поносить меня в своих эфирах? — уточняю я, склоняя голову. Конечно, я все знаю. Доносят. — Никто не мешает тебе делать то же самое. Люди хотят мяса. — Мне мешает совесть. И я не хочу тащить шоу в реальную жизнь. — Когда захочешь больших денег — потащишь, — хмыкает она. — Все мы там были. И будем. — По себе людей не судят, — отрезаю я. — Я продала все, что могла. Хочу остаться собой хотя бы за пределами этих стен. — Знаешь, Ангелина, я бы сказала, что это наивно, — говорит она, потирая покрасневшие глаза. — Но я бы хотела, чтобы у тебя это получилось. Правда хотела бы. Мы стоим напротив, опустив руки, и словно смотрим в кривое зеркало. Две ведьмы, которых целый год сталкивали лбами на потеху публике, вручив одной сломанный меч, а другой — дырявый щит. В фавор вышла безоружная и беззащитная, а нам теперь нужно продолжать играть в дурацкую войнушку, чтобы случайно не обнажить неприглядную правду: все мы под колпаком. Выбора не было и не будет. Все, что мы можем — поддерживать легенду или молчать, делая вид, что ничего не случилось. Я выбираю второе. Потому что я не могу больше врать. — Ангелина Юрьевна, — в дверь трижды стучат, и в проеме появляется ассистентка Романа. — Вас ждут на профайлы. — Иду, — я смеряю ее угрожающим взглядом. Девчонка испуганно икает и исчезает за дверью. Наверное, слышала все, что тут происходило, но мне плевать. Терять мне нечего. — Все это не стоит твоих слез, — я поворачиваюсь обратно к Виктории. — Не давай им новых поводов использовать тебя. — На эмоциях тоже можно заработать. Ты просто пока не научилась, — отвечает она. Так вот оно что. Ты монетизировала каждый свой вздох. Умно. Но это не мой путь. — И не собираюсь. В жизни есть вещи поважнее. Ты просто пока не поняла, — зеркалю я. — Кесарю — кесарево, — улыбается Виктория, поправляя прическу. — Слесарю — слесарево. Не надо воровать мои фразочки, — недовольно ворчу я, но улыбаюсь в ответ. Хоть что-то прояснилось в этом клубке чертовой бабушки. Прощать я никого не намерена — каждому воздастся по заслугам, но было приятно узнать, что не только меня прижали ногтем к стеклу. Мы все в одной лодке, даже если кого-то периодически выкидывают за борт.

***

Со съемок профайлов я практически выползаю. Режиссер все пытался выдавить из меня хоть какую-то эмоцию, да хер там плавал. Сидела, как на допросе, только лампы не настольные, и собеседник без погон. — Кому пророчите победу? — Я не пророк. И не гадалка, — специально отвечаю на «отъебись». Может, правда отъебутся. — Ну, как вам кажется, кто может победить в этом сезоне? — не сдаются, заразы такие. — Все могут. Все сильные, — устало отвечаю я. — То есть, вы считаете, что шансы есть у всех? Замечаю стоящего за оператором Романа. Он склоняет голову, смотря мне прямо в глаза, поднимает руку и делает плавное, ленивое круговое движение кистью в воздухе. Словно наматывает невидимую леску на кулак. Или размешивает ложечкой яд в чашке. Давай, мол. Закручивай. Не пали контору. — Конечно. Вдруг победит Марьяна? На Битве бывает все, — дарю камере усмешку. Одну-единственную. Подавитесь, твари. — Стоп! Снято. Спасибо, Ангелина Юрьевна. На лестнице натыкаюсь на Влада. От былого веселья и следа не осталось. Не бледный даже, а серый, словно лицом в пепел упал. Только глаза блестят. И блестят не по-человечески. — Ангелин… — он пытается поймать меня за запястье. — Не подходи. Тянет руку, как тонущий, с молчаливым отчаянием. Делаю шаг назад и качаю головой. — Играться со мной не надо, Владик. Ты свою сторону занял. Чего ручонки тянешь теперь? — Я ж не со зла, мам Гель, — говорит он, дергано улыбаясь. — Ты ж видишь. — Не мамкай, — рублю я. — Вижу больше, чем хотелось бы. И участвовать в этом не намерена. Спектакль окончен. Обхожу его, не оглядываясь. Спиной чувствую его тяжелый взгляд, от которого хочется передернуть плечами. Прости, Владик. Но сегодня каждый умирает в одиночку.

***

К машине нас выводят через задний двор. Морозный воздух моментально начинает пощипывать щеки, заползает под воротник, пальцы леденеют. Упорные фанаты все еще караулят у ворот. Странные люди. На что тут смотреть? Кучку придурков везут на покатушки. Нашли себе кумиров, тоже мне. Стою в сторонке, пока снимают посадку финалистов. После духоты готического даже московский воздух сладкий на вкус. Седьмое декабря, а снега так и нет. Окунуть бы ладони в хрусткий сугроб, умыть лицо и шею и скинуть с себя всю эту чернь и дрянь, что налипла за весь день. — Ангелина Юрьевна, — слышу со стороны. Тимофей. Поборник удачи. — М? — слов уже не осталось. Только звуки. — Знаешь, в Древней Греции был такой ритуал — фармакос. Выбирали самого… неудобного. И изгоняли из города, дабы его очистить. Ты сегодня идеально вписалась в архетип. Сама захотела или подсказал кто? — Приравнял меня к ритуальной жертве? — хмыкаю я, разглядывая носки своих сапог. — После того, как сам казнил? — Это не ответ на мой вопрос. Поднимаю на него глаза. Стоит, прищурившись, и улыбается как человек, который все понял, но ничего прямо не скажет. Умник, тоже мне. И шляпа эта идиотская… Бесит. — Очки мне не втирай, философ. Мы не в Греции. Ты добил того, кого тебе разрешили, — отвечаю я и тут же понимаю, что прокололась. Блять. — Так значит «разрешили», — тянет он, улыбаясь. — Рад оказаться правым. Разочарование кусалось. Хотелось убедиться. — Умный ты мужик, Тимофей, — вздыхаю я. — Но реакция у тебя запоздалая. — Ну, хоть выяснили, что вратарем меня не возьмут, — посмеивается он. — Зато возьмут бухгалтером. Свел дебет с кредитом. — Нас с тобой, Тимофей, возьмут только в богадельню. Да и то трижды подумают, стоит ли. — Разве мы уже не в богадельне? — иронизирует он, поправляя шарф. — Как по мне, так она и есть. В чистом виде. — Нет, мой дорогой. Мы с тобой в аду. Продали свои душонки за три золотых, — усмехаюсь я, пряча замерзшие руки в карманы. — И от этого нам никогда не отмыться. — Может, вы и правы, — признает он, склоняя голову. — Надо было подороже. — Угу. Один уже продал подороже, — поглядываю я на Влада. — Непонятно только, как теперь оттуда вылезать. — Ангелина, Тимофей! В машину! Нас загоняют в микроавтобус, как скот в стойло, и задергивают шторки на окнах. Я фыркаю, глядя на эти «меры предосторожности». Кому надо, тот все увидит даже через ткань. Через минуту наши силуэты будут во всех соцсетях. Я прохожу мимо нахмуренного Влада и безразличного Макса, радостной Марьяны и улыбающегося Саши, подальше в салон, и сажусь одна. Отдельно от всех. Хватит на сегодня разговоров. Утыкаюсь лбом в подголовник переднего кресла и закрываю глаза. Со всех сторон звучат тихие голоса. Убаюкивают. Смертельно хочется спать. Хочется упасть и раствориться. Стать воздухом, стать пылью, на которую не направлены софиты и десятки камер. Стать снегом над Москвой, укрыть газоны и крыши, и растаять к утру. — Как ты? — в мое пространство врывается аромат духов. Слишком сладко. Рука сжимает плечо. Марьяна. Я дергаюсь, почти вдавливаясь в стекло, закрытое шторкой. Машина трогается, выезжая со двора, и меня тут же начинает укачивать от движения и этого приторного запаха, заполняющего салон. Я сглатываю подступающую слюну и смотрю на Марьяну, как на змею, что случайно встречаешь в высокой траве, гуляя по полю. — Ну ты чего, обиделась? — улыбается она, не отпуская меня. — Ангелин, это же несерьезно. Ты же все понимаешь. — Лучше б не понимала, — хрипло отвечаю я, отталкивая ее руку. — Тупым, знаешь ли, вообще легко на этом свете живется. Ну, ты же понимаешь. — И что, ты меня во враги народа теперь запишешь? За то, что тебя не выбрали? — она презрительно морщится. — Выбрали, Марьяна. Выбрали, — говорю я. — Только не так, как ты думаешь. Танцуй, пока эфир не закончен. Когда софиты погаснут, ты останешься одна с этой фальшивой любовью. А я уйду со своей настоящей тишиной. — Это правда было важно для тебя? Попасть в финал? — она, как всегда, пытается залезть под кожу. Не пущу. Больше не пущу. — Ты и правда глупая. Или невнимательная. Я же говорила — мне важно согласие с собой. У меня будет согласие, если я буду поступать так, как считаю нужным, и говорить то, что я хочу, — твердо отвечаю я, глядя в ее недоумевающее лицо. — А остальное тебя не касается. — Я не хотела тебя обидеть, — она снова пытается меня коснуться, но я отдергиваю руку. — Мне жаль, что все это испортило отношения между нами. Я очень хорошо к тебе отношусь. Пустые слова. Ничего не значащие. Никакого веса в них нет. Наконец-то я это поняла. Жаль, что таким путем. — А я к тебе — нет. Оставь меня в покое. Наслаждайся триумфом. Тебе этот картонный трон нужнее. — В тебе очень много агрессии. Я же с добром к тебе, я люблю тебя, как человека, ты сильная, но… — Любишь? — усмехаюсь я. — Ты это слово треплешь, как старую тряпку. Не надо меня любить. И лечить меня не надо. Просто оставь меня, блять, в покое. Она в последний раз смотрит на меня и молча отсаживается. Я отдергиваю дурацкую шторку, — мы достаточно далеко отъехали — просто смотрю в окно на вечернюю Москву и дышу. Прерывисто, через силу, но дышу. Микроавтобус дергается и вливается в поток машин. В салоне повисает тишина. Никто не шутит, никто не обсуждает съемку. Я обвожу взглядом салон. Влад сидит, сгорбившись, натянув капюшон, и смотрит в пустоту. Куда делся великий чернокнижник? Сейчас здесь просто уставший, серый парень. Макс прислонился лбом к стеклу, закрыв глаза. Саша на переднем сиденье что-то механически листает в телефоне. В полумраке салона, под мерный гул мотора, все величие слетело с них, как шелуха. Остались только люди. Уставшие, пустые, едущие в ночи неизвестно куда. Маски сегодня упали со всех. Казалось бы — просто шоу. Развлекаем людей, получаем деньги и славу. Все просто и понятно, никаких сюрпризов. Каждый знает, на что идет. Но кто-то идет честно, а кто-то кутается в обман, как в королевскую мантию, продолжая играть в святость. Наращивает на ту материю пустые слова, поддельные эмоции, чужие подачки, и гордо выходит в люди, красуясь и собирая комплименты. И только я знаю, что король-то голый.