Часть 10. Дела давно минувших дней и кофе со вкусом пепла

      Вторник в Новом Орлеане выдался на редкость удушливым. Ветер с Миссисипи, который вчера так беззаботно гонял пыль по Французскому рынку, к утру совершенно стих, оставив город вариться в густом, влажном мареве.       Центральный полицейский участок представлял собой обитель узаконенного хаоса. Воздух здесь был тяжелым, спертым, насквозь пропитанным запахом застарелого пота, дешевого табака, чернил и отчаяния. Под высокими потолками с облупившейся краской надрывно, с монотонным скрипом крутились лопасти вентиляторов, которые не освежали, а лишь лениво перемешивали слои сизого дыма. Звуковой фон состоял из непрерывного стрекотания десятка пишущих машинок, хриплых криков дежурных, звона ключей и приглушенной ругани задержанных в камерах на нижнем уровне.       Аластор Делакруа переступил порог этого чистилища с такой невозмутимой грацией, словно входил в ложу оперного театра.       На нем был безупречный, идеально отутюженный костюм-тройка оттенка темного бордо. Ни единой капли пота на лбу, ни одной складки на брюках. Он плавно скользил между снующими туда-сюда констеблями и хмурыми детективами, изящно опираясь на свою трость.       Джордж сидел за своим обшарпанным рабочим столом в самом углу общего зала, заваленного серыми папками и ориентировками. Огромный, широкоплечий коп выглядел так, будто не спал трое суток. Он с силой тер переносицу огромными мозолистыми пальцами, пытаясь сфокусировать взгляд на рапорте о ночной поножовщине в порту. Воротник его рубашки был расстегнут, галстук ослаблен и сбился набок.       — Добрый день, офицер, — раздался сверху до боли знакомый, бархатный баритон с легкой радио-хрипотцой. — Надеюсь, я не прерываю торжество правосудия?       Джордж вздрогнул, оторвал тяжелый взгляд от бумаг и тяжело вздохнул, увидев перед собой сияющего Аластора. Контраст между ними был разительным: измотанный, помятый жизнью полицейский и идеальный, глянцевый джентльмен с обложки журнала.       — Ал, — Джордж откинулся на спинку скрипнувшего стула и потер воспаленные глаза. — Какого черта ты забыл в этой дыре посреди бела дня? Тебе здесь не место. Если тебя ограбили, иди сразу к капитану, он тебе кофе нальет.       — О, небеса милосердные, нет! Мой кошелек и моя жизнь, смею заверить, находятся в абсолютной безопасности, — Аластор небрежным, изящным движением смахнул невидимую пылинку со свободного стула и грациозно опустился на него, закинув ногу на ногу. — Я пришел к тебе исключительно по профессиональному делу, мой друг. Видишь ли, моя муза требует свежей крови.       Джордж нахмурился, скрестив массивные руки на груди.       — Свежей крови? Ал, ты радиоведущий, а не мясник. Говори прямо.       — Мой ночной эфир, — Аластор чуть склонил голову, и его улыбка стала шире, обнажая островатые зубы. — Я решил подготовить цикл передач о тайной, мистической изнанке нашего прекрасного штата. Легенды, призраки… и, что самое главное, тайные общества. Я хочу рассказать своим слушателям о сектах. О тех закрытых, эзотерических культах, которые прячутся за фасадами старых особняков. Мне нужны факты, Джордж. Полицейские сводки. Слухи о странных ритуалах. Я знаю, что к вам часто попадают дела, которые вы предпочитаете списывать в архив из-за нехватки улик.       Джордж смотрел на него долгим, тяжелым, немигающим взглядом. В его карих глазах опытного сыщика не было ни капли веры. Он слишком хорошо знал Делакруа. Знал, как этот человек ценит свое время и как тщательно он выстраивает каждую свою фразу. Аластор никогда не делал ничего просто так, «ради музы».       Джордж молча сгреб бумаги со стола в неровную стопку, хлопнул ими по столешнице, чтобы выровнять края, и тяжело поднялся. Он взял с вешалки свой форменный пиджак.       — Пошли, — коротко бросил полицейский, обходя стол.       — В архив? — любезно уточнил Аластор, грациозно поднимаясь следом.       — Нет. Кофе выпьем. Здесь у стен есть уши, а в моем желудке с самого утра не было ничего.       Они спустились на первый этаж и вышли через черный ход, оказавшись в узком переулке. В соседнем здании, в полуподвальном помещении, располагалась неприметная, грязноватая кафешка, которую держал старый итальянец. Это было место «для своих» — сюда заходили только копы, чтобы перекусить вдали от чужих глаз.       Внутри пахло пережаренным кофейным зерном, прогорклым маслом от дешевых пончиков и хлоркой. Джордж молча кивнул хозяину заведения, и они прошли в самый дальний, темный угол, усевшись за шаткий столик с потрескавшейся клеенкой.       Итальянец без лишних слов принес им две толстостенные керамические кружки с черным, как деготь, кофе и тут же испарился.       Аластор посмотрел на мутную жидкость в своей кружке так, словно ему подали чашу с ядом, но лицо его сохранило выражение вежливой заинтересованности. Он не притронулся к напитку.       Джордж же обхватил горячую кружку своими огромными ладонями, сделал большой глоток, поморщился от горечи и посмотрел на радиоведущего в упор. В полумраке кафе его лицо казалось высеченным из камня.       — А теперь давай начистоту, Ал, — голос Джорджа был низким, рокочущим, лишенным всякого дружеского снисхождения. Это говорил не приятель, это говорил полицейский. — Я знаю тебя много лет. И я прекрасно знаю, что этот твой радиоэфир — полная чушь. Ты не стал бы приходить ко мне в участок и светиться перед детективами ради какой-то байки для полуночников. Зачем тебе понадобились секты? Под кого ты копаешь?       Аластор тихо, бархатисто рассмеялся, откинувшись на спинку хлипкого стула.       — Ты ранишь меня в самое сердце, Джордж! Моя преданность искусству…       — Оставь этот цирк для сцены, Ал, — жестко перебил его коп, с грохотом опустив кружку на стол. — Я вижу тебя насквозь. Твой интерес — не академический. Ты ищешь кого-то конкретного. Кого?       Радиоведущий медленно перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, а взгляд за стеклами очков приобрел то самое холодное, расчетливое выражение хищника, выходящего на след. Он понял, что с Джорджем придется играть в открытую. По крайней мере, частично.       — Хорошо. Твоя проницательность делает тебе честь, — Аластор чуть подался вперед, скрестив длинные пальцы на столе. — Я действительно ищу информацию об одной конкретной организации. Но я не знаю ее названия. Зато я знаю их методы. И их символику.       Джордж нахмурился, его профессиональный инстинкт мгновенно обострился.       — Выкладывай.       — Это не просто кучка подростков, режущих кур на кладбище ради забавы, — начал Аластор, и его голос зазвучал гипнотически ровно. — Это нечто гораздо более масштабное, богатое и… семейное. Эзотерический культ, лидеры которого обладают огромной властью и манией величия. Они выстраивают жесткую иерархию, замешанную на богохульстве и древних мифах. Они рассказывают своим адептам сказки о гибели Римской империи, об Атлантиде, позиционируя себя как древних свидетелей.       Джордж скептически хмыкнул.       — Звучит как сборище богатых сумасшедших, начитавшихся оккультных книжек. Таких на Юге хватает. Старые креольские семьи часто сходят с ума от скуки и инбридинга.       — Возможно, — согласился Аластор, и в его глазах блеснул лед. — Но эти «сумасшедшие» калечат детей. Физически и психологически.       Джордж замер. Вся его снисходительность испарилась в долю секунды. У него самого не было детей, но для любого порядочного копа насилие над ребенком было красной чертой.       — Продолжай, — глухо потребовал он.       — Мне нужно знать, не всплывали ли в ваших архивах за последние годы дела о домашнем насилии со специфическим почерком, — Аластор говорил медленно, чеканя каждое слово. — Переломы. Систематические, методичные переломы костей у ребенка. Причем такие, которые наносит человек, прекрасно знающий анатомию. Человек, который ломает кости не в приступе пьяной ярости, а делает это как наказание. Как ритуал. «Пересчитывая каждую косточку».       Костяшки пальцев Джорджа, сжимавших кружку, побелели.       — Господи Иисусе… — прошептал он. — И ты думаешь, это секта?       — Я знаю, что это они. Опекун, который проводил экзекуции. И отец-лидер, который впоследствии забрал ребенка к себе, чтобы вылепить из него свою преемницу, — Аластор отточенным движением достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист бумаги и пододвинул его по столу к полицейскому. — А вот и их символика. Я зарисовал это по памяти.       Джордж развернул листок. На нем безупречно ровными, каллиграфическими линиями были начертаны два кулона. Полицейский долго, мрачно разглядывал рисунки.       — Верхний знак я знаю. Это Звезда Давида, печать Соломона. Старый защитный символ, — пробормотал Джордж, проводя пальцем по бумаге. — Но вот нижний… Перевернутая пентаграмма со змеями и яблоками. Ал, это откровенный, чистейший сатанизм. Знак Первородного греха. Такое не носят просто так.       — Именно, — Аластор удовлетворенно кивнул. — Верхний — знак высшего порядка, нижний — знак Тьмы и бунта. Этот культ играет с дуализмом. Они внушают своим детям, что падение — это и есть истинная свобода. И они невероятно богаты, Джордж. У них есть доступ к старинным драгоценностям, диадемам, огромным запасам. У них есть огромные резиденции, где они держат органы, виолончели… Отец-лидер — музыкант, фанатик с невероятной харизмой.       Джордж откинулся на спинку стула, задумчиво потирая подбородок. Его полицейский мозг начал перебирать картотеку памяти, вытаскивая из нее самые темные, неофициальные слухи, которые гуляли среди патрульных на болотах.       — Лет восемь назад… — медленно начал коп, глядя в никуда, — …когда я еще работал в округе Сен-Бернар, ходили слухи. Там, в глубине болот, есть несколько старых плантаторских особняков, к которым не ведут дороги. Земли принадлежат какой-то очень закрытой, старой семье. Имена они меняют, адвокаты у них зубастые. Местные туда не суются. Говорили, что по ночам оттуда доносится странная музыка. И иногда… иногда в больницы Нового Орлеана попадали люди с очень странными травмами. Запуганные до смерти. Они никогда не писали заявлений. Всегда говорили, что «упали с лестницы». Но травмы… хирурги шептались, что кости были сломаны с ювелирной точностью.       Аластор подался вперед, его глаза хищно блеснули.       — Имена? Фамилии? Зацепки?       — Ничего, что можно было бы пришить к делу, — Джордж с сожалением покачал головой. — Деньги, Ал. Огромные деньги затыкают любые рты. Если эти люди из того самого общества, то они опасны. Очень опасны. Это не уличные бандюганы с ножами. Это фанатики с ресурсами и связями в мэрии.       Джордж вдруг замолчал. Он перевел взгляд на Аластора, затем на рисунок с пентаграммой, а затем… его глаза расширились от внезапной, страшной догадки. Полицейский инстинкт, помноженный на личную привязанность, сработал безотказно. Джордж с грохотом отодвинул стул, его огромная фигура нависла над столом.       — Ал… — его голос упал до угрожающего, рычащего шепота. — Ал, отвечай мне прямо. Откуда у тебя эти рисунки?       Аластор сохранил абсолютную, ледяную невозмутимость, хотя внутренне приготовился к этому вопросу.       — Я же сказал, Джордж. Источники.       — Не ври мне! — Джордж ударил кулаком по столу так, что керамические кружки подпрыгнули, расплескав кофе. Старый итальянец за стойкой испуганно вздрогнул, но не смел подойти. — Я видел, как ты смотришь на нее! Я видел, как ты вокруг нее кружишься эти недели! И вчера Марта проболталась, что Эшли носит какие-то кулоны под платьем, которые никогда не снимает.       Воздух в кафешке стал густым и тяжелым, как перед грозой. Джордж тяжело дышал, его грудь вздымалась.       — Это связано с Эшли? — процедил он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Это она — тот ребенок, которому ломали кости? Отвечай, Делакруа!       Аластор смотрел на разгневанного копа долгих пять секунд. Он просчитывал варианты. Солгать? Джордж не поверит и закроется. Сказать правду? Да, это лучший ход. Гнев Джорджа станет идеальным оружием в его руках.       Радиоведущий медленно, почти торжественно кивнул.       — Да, Джордж. Это она.       Полицейский со стоном рухнул обратно на стул. Он закрыл лицо огромными ладонями, словно пытаясь стереть из головы этот кошмар. Образ хрупкой, тихой, вежливой девушки в светлом платье, которая всегда улыбалась и так бережно обращалась со стариком Сэмом в баре, никак не вязался с теми зверствами, которые только что описал Аластор.       — Господи… — прохрипел Джордж сквозь пальцы. — Эта девочка… Она же совсем тростинка. Она мухи не обидит. Марта говорила, что у нее в глазах столько тоски… Я думал, она просто сирота, сбежавшая от нищеты. А ее…       Джордж поднял голову, и в его глазах пылала неподдельная, чистая ярость. Ярость защитника.       — Кто этот опекун? Ты знаешь его имя?       — Если бы я знал, он бы уже захлебывался собственной кровью в канаве, — совершенно спокойно, с пугающей, ледяной искренностью ответил Аластор. — Она сбежала от них. Она прячется здесь, в городе, работая до изнеможения, лишь бы слиться с толпой. И она до смерти напугана, Джордж. Этот страх вбит в ее подсознание. Этот «опекун» сломал ее. А ее отец, этот лидер культа со своими перевернутыми звездами, промыл ей мозги, заставив верить, что эти сатанинские символы — знак ее свободы, — Аластор наклонился ближе, его голос стал мягким, гипнотическим, проникающим прямо в душу полицейского. — Она даже не понимает, насколько она травмирована. Она защищает своего отца. Защищает этот культ. Считает этих сумасшедших фанатиков с яблоками и цветочками «любящей семьей». Мы должны узнать, кто они. Мы должны вытащить ее из-под их влияния окончательно, пока они не нашли ее и не забрали обратно в тот ад.       Джордж тяжело дышал. Его праведный гнев был распален до предела. Манипуляция Аластора сработала идеально. Теперь полицейский видел в Эшли не просто странную девушку, а жертву чудовищного насилия, которую нужно было спасать любой ценой.       — Я подниму старые архивы, — хрипло, но твердо произнес Джордж, сгребая листок с рисунками кулонов и пряча его в нагрудный карман. — Я перетряхну всех осведомителей в округе Сен-Бернар и в старых приходах. Я найду, что это за семья. И если они хоть пальцем к ней притронутся… Я лично засажу этих ублюдков за решетку до конца их дней. А если закон не сработает…       Джордж многозначительно замолчал, глядя в глаза Аластору.       Аластор изящно поднялся со стула, взял свою трость и поправил шляпу. Он добился всего, чего хотел. Полицейский департамент Нового Орлеана (в лице одного очень мотивированного копа) теперь официально работал на его гениальную теорию.       — Благодарю за кофе, Джордж. Он был… отвратителен, как и всегда, — Аластор отвесил легкий поклон. — Держи меня в курсе. И ради всего святого, не вздумай сказать Эшли, что мы знаем. Она как пугливая лань — одно неосторожное слово, и она сбежит из города, растворится, и мы больше никогда ее не найдем.       — Я не идиот, Ал, — процедил коп. — Я буду молчать.       Выйдя из кафе на раскаленную улицу, Аластор глубоко вдохнул влажный воздух. На его лице играла довольная, хищная улыбка. Сети расставлены. Шахматная партия разыграна безупречно. Скоро, очень скоро он вытащит на свет божий всю правду об этой секте, раздавит ее лидеров, а затем…       Затем он заставит эту травмированную, гениальную птичку спеть. Только для него.       Тем же вечером, когда солнце наконец скрылось за горизонтом, принеся городу долгожданную прохладу, Эшли сидела в своей каморке. У нее был еще один законный выходной.       В комнате было тихо, только мягко светились радиолампы. Эшли сидела на полу, скрестив ноги, и методично, аккуратно зашивала порванный подол своего платья. Иголка с ниткой легко и плавно скользили сквозь ткань. — …И я знаю, что многие из вас, мои дорогие слушатели, прячут свои секреты в самых темных уголках своих сердец, — мурлыкал из динамика знакомый баритон. Сегодня голос Аластора звучал как-то особенно вкрадчиво, почти победоносно. — Но помните: рано или поздно, свет всегда находит путь во тьму. Все тайны становятся явными.       Эшли откусила нитку, аккуратно разгладила ткань на коленях и задумчиво посмотрела на радиоприемник.       Она вспомнила вчерашний день на рынке. Смех Марты. Разговор о девственности и странный, уклончивый совет подруг спросить об этом Аластора. Эшли не понимала причин их смущения, но ее внутренний, кристально чистый, ангельский прагматизм подсказывал: если у тебя есть вопрос о человеческих концепциях, задай его самому умному человеку, которого знаешь.       Спрошу его завтра, на вечерней прогулке, — спокойно решила Эшли, складывая зашитое платье на стул. — Мистер Делакруа всегда так доходчиво и подробно всё объясняет. Уверена, он разложит мне всё по полочкам.       Она выключила приемник, совершенно не подозревая о том, какую катастрофу для блестящего, изощренного ума Аластора Делакруа готовит ее простая, ангельская невинность. И о том, что механизм, запущенный радиоведущим в полицейском участке, уже начал неумолимо сжимать кольцо вокруг ее придуманного им прошлого.