Глава 20. Zoya (and Great Judas) pt.2

Зоенька захворала непосильно тяжелым недугом. Она больше не разговаривала и не выходила из дома. ‎ ‎Да-да, дома. Нового, двухэтажного дома, ранее заброшенного неизвестными людьми. С заросшим участком, с разбитыми окнами, с совершенно потерянным видом, под стать новым жильцам. ‎ ‎В ту ночь, самую страшную ночь в жизни Зои, Евсей утащил её глубоко в лес. Он спотыкался, несколько раз чуть не ронял её, она вырывалась, билась, орала ужасающим неживым голосом, так, что лес, казалось, содрогался. Но он бежал без оглядки только вперёд, сквозь ветки, сквозь корни, сквозь густой воздух, который разрывался от её крика. А потом Зоя замолчала, обмякнув у него на плече — то ли сознание потеряла, то ли уже не было сил сопротивляться. Евсей выдохнул и прибавил шагу. Теперь не надо было её удерживать, не надо было ловить брыкающиеся ноги. Она висела на нём трупом, холодная, безжизненная, и только спина горела огнём от её ударов — там, куда она доставала кулаками. ‎ ‎ До последнего Евсей не верил, что выход существует. Думал, лес бесконечный, как бабушкины сказки. Только там, далеко есть что-то за его пределами. Но он всё-таки вывалился наружу, споткнулся о корень и чуть не упал. Замер. Небо. Он никогда не видел неба. Только слышал о нём от бабушки, которая видела его давно, когда была маленькой. Она говорила, что оно голубое. Евсей думал, это просто слово. Оказывается, оно правда голубое. Не лазурное, каким бывает в полдень, про это бабушка тоже рассказывала, а светлое, пастельное, на горизонте почти жёлтое. И солнце. Бабушка говорила про солнце, но он не верил, что оно может так жечь глаза. Он зажмурился, отшатнулся, испугался этого яркого шара, который поднимался вверх по небу и отнимал у него способность видеть. Руки ослабли. Зоя, всё это время висевшая мёртвым грузом на его плече, соскользнула вниз и упала на холодную траву. Он стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел, как солнечный свет ложится на её лицо. На его руки, которые сами собой опустились на её плечи. Глаза его были чуть шальные, истерично-веселые. Губы расплывались в больной улыбке. ‎ ‎ — Слышишь, родная? Солнышко-то, гляди. Оно есть взаправду. ‎ ‎Глаза Зои были открыты. Она видела те же цвета, что и Евсей. И небо, и солнце, и теплый июльский свет, тут же попавший на ее опухшее истерзанное от криков лицо, окрасивший волосы почти что в рыжий. Руки ее только немного подергивались, но и те перестали вскоре. В глазах, как в кристальных стеклышках, отражался самый красивый рассвет в ее жизни. ‎ ‎Она смотрела прямо на яркое солнце, глаза ее не моргали и не щурились. ‎ ‎Тот самый домишко они нашли совершенно не сразу, а только спустя целый день скитаний по лугам и полям. Зоя теперь шла сама, Евсей просто держал за руку, вëл. Успокаивал всю дорогу, говоря что скоро найдет где остановиться и поесть. Зоя не отвечала даже кивком. Слезы на лице давно высохли, неизвестная трава жгла ноги, и даже земля была теплой и сухой – вовсе не так как в лесу было. И воздух был каким-то другим – грязным, или просто горячим, непонятно, просто дышать им было трудно. Один раз Зоя обернулась в сторону леса – наверное, чтобы поверить, что все это не является страшным сном. Затем повернула голову, и спустя секунду обернулась к лесу вновь. Глядела пронзительно. Облизала сухие губы, и на кончике языка ощутила металлический привкус. Вытерла рукавом ночного платья уже обсохшую кровь – она осталась красно-коричневым пятном на белой полупрозрачной ткани. ‎ ‎ Дом стоял почти на самом краю проклятого леса. Нашли они его на красном густом закате. Облака висели розовые, перистые, как бабушкина шаль. Чёрные птицы стаей проносились на восток, и ветер стихал. Евсей замер на крылечке. Перед тем, как войти, сжал руку Зои крепче, поднёс к губам, поцеловал. Слов не нашел. ‎ ‎Они зашли в избу. Дверь оказалась не заперта. Внутри никого. Пыльно, пусто, заброшенно. Евсей обошёл дом: первый этаж, второй, чердак, погреб. В погребе нашёл банки — на одной было написано «Горбуша», на другой «Тушёнка», и ещё несколько с вишнёвым компотом. Он никогда таких не видел. Даже не знал, что так бывает. Вытащил всё наверх, открыл камнем первую попавшуюся и съел целиком, зачерпывая руками жирные куски, не жуя. Предложил Зое. Она даже не посмотрела в его сторону. Поднялась на второй этаж, зашла в ближайшую спальню и закрыла за собой дверь. ‎ ‎Из этой спальни Зоя не выходила три с половиной дня. Не вставала с кровати, не съела ни крошки, не выпила ни капли. Евсей приносил еду Зое каждый день, говорил с ней очень долго, пытался упросить встать, пройтись хотя бы по двору. Поил ее водой с найденного родника, она отворачивалась. Каждый раз, день ото дня, он заходил к ней, сидел на полу у ее кровати, иногда молчал, иногда рассказывал что делал за день: помыл все полы, проветрил, подмел, снял разбитые стекла и поставил новые – где нашел, не говорил. Обо всех своих находкам молчал. И уходя, каждый раз говорил одно и то же: ‎ ‎— Не дам я тебе помереть, даже не думай. ‎ ‎И уходил. А ночью перед сном заходил к ней, чтобы лишь пожелать спокойной ночи. Сам ложился в соседней комнате. О Безымянке с ней больше не говорил никогда. О том, что сам ходил туда несколько дней, чтобы закопать тела и обчистить дома, даже не заикался. ‎ ‎С трудом заставил ее подняться, чтобы наконец помыть ее спальню и постелить чистое постельное. Зоя просто села в углу и ждала, когда он закончит. ‎ Вскоре дом заполнился привычной Евсею едой: сушёные травы, коренья, какие-то овощи, которых он не знал названий, но узнавал по виду. Только желудок всё равно сводило при воспоминании о той жестяной банке. Никогда он не ел ничего подобного — ни мяса в собственном соку, ни маслянистого жира, ни этой странной, чуждой сытости. Всю жизнь — только то, что давал лес. И он понял: пора учиться жить по-новому. Искать людей. Спрашивать, смотреть, запоминать. Страшный лес за окном не давал ему покоя, и Зоя так долго не проживет. Надо сделать всё, чтобы найти новый как можно дальше отсюда. На следующее утро Евсей вышел рано. Оставил Зое тарелку с тушёными овощами и последнюю банку консервов — ту, что с горбушей. Поцеловал её в холодную щёку, попросил не уходить из дома, дождаться его до вечера. Страшно ему было оставлять её одну — такую немую, пустую, будто она ушла куда-то далеко и не собиралась возвращаться. Но и сидеть в этих стенах больше он не мог. Чем быстрее он устроится, чем быстрее поймёт, как работает этот мир, тем больше шансов, что сможет её вытащить. Излечить. В этот день Зоя, предоставленная самой себе, стояла у окна и смотрела, как Евсей исчезает за горизонтом — маленькая фигурка с сумкой за плечами, которая становилась всё меньше, меньше, пока совсем не растворилась в дрожащем мареве. Тогда она медленно, почти нехотя, перевела взгляд вправо — на лес. Он был там. Высокий, белый, без лица, без ничего, что могло бы выдать в нём живое существо. Стоял на самой границе, где лесная тень встречалась с открытым полем, и не шевелился. Зоя не отводила взгляда. Она знала: моргни и исчезнет. Как исчезал всегда. Как исчезал уже десятки раз до этого — и утром, и днём, и в сумерках, и даже ночью, когда она просыпалась в холодном поту и выглядывала в окно, сама не зная зачем. Стоит моргнуть, и останутся только сосны, только ветер, только солнечные блики. Она моргнула. Он не исчез. Секунда. Другая. Белая фигура всё так же стояла на опушке, и Зое вдруг почудилось — или нет? — что воздух в комнате стал плотнее, словно в спальню просочился лесной туман, принеся с собой запах прелой хвои, сырой земли и чего-то ещё, чему она не знала названия. Терпкого. Чужого. — Пришёл, — прошептала она одними губами, и пар от дыхания осел на стекле мутным пятном. Она никогда не говорила об этом Евсею. Может, весь этот мир за лесом просто долгий предсмертный бред, а на самом деле она всё ещё лежит там, в Безымянке, на полу родного дома, и смотрит в потолок остановившимися глазами. Но если это был бред, то очень настойчивый. Потому что Хозяин Леса возвращался. День за днём, ночь за ночью. Стоял на границе и смотрел именно в её окно. Зоя знала: из леса он не выйдет. Если бы мог — давно бы пришёл за ней. Ещё тогда, в первую ночь, когда она, лёжа на чужой кровати, шептала в подушку: «Забери меня. Убей. Сделай так, чтобы ничего больше не было». Она звала его и была уверена, что он слышал. Потому что наутро он впервые появился на опушке. С тех пор он приходил каждый раз, когда её тоска становилась невыносимой. Словно улавливал её, как зверь улавливает запах раненой добычи. Зоя не могла прожить ни минуты, чтобы не вспомнить ту ночь. И не было ночи, чтобы ей не приснилась Безымянка. А Безымянка всё ещё стояла там, за плотной завесой сна, за лесом, и никто о ней не знает. И дом её стоял. И половицы помнили шаги отца. И печь хранила тепло материнских ладоней. И Зоренька с Аленькой всё ещё бежали по двору, и ветер трепал их светлые косы, и смех разлетался серебряными колокольчиками. Поэтому Зоя не жила здесь. Она квартировала. Тело её лежало на продавленной кровати в двухэтажном заброшенном доме, а душа всё ещё бродила по Безымянке, перебирала уцелевшие воспоминания, как чётки, и не собиралась возвращаться. Жить новой жизнью она не хотела. Солнце жгло ей лицо и руки, и не было в нём ничего удивительного. Звёзды были просто точками на чёрном. Закаты и рассветы сменяли друг друга без смысла, без цели, без красоты. Во всём мире за лесом не было ничего, что заставило бы её улыбнуться. Поэтому она отошла от окна, плюхнулась на кровать и отвернулась лицом к стене. Прижалась лбом к холодным брёвнам и закрыла глаза. Перед внутренним взором сразу встала мать, стоит у печи, помешивает похлёбку и напевает что-то себе под нос. Отец на крыльце перебирает рыбацкие сети. Зоренька несёт из колодца ведро, расплёскивая воду на подол. Аленька сидит в бане и тихо покуривает, прислушиваясь к каждому шагу снаружи. Евсей влетел в дом на закате — запыхавшийся, с мокрым от пота воротом. Не снял обувь, не перевёл дух, сразу на второй этаж, в её спальню. Вошёл без стука. — Зоя! Я нашёл город! Она не встала и не обернулась. Даже слово «город» ей не было знакомо. — Истинный, великий град, с избами да людом, где всё живёт и кипит! Ты и вообразить не можешь, сколь многое миновало наши очи. Да ничего, наверстаем, непременно наверстаем! Завтра пойдём туда. Должна ты узреть сие, Зоя. Девушка никак не отреагировала. От этого Евсей сразу убавил пыл, даже огорчился. — Взяли меня на службу, Зоя. Разумеешь? Теперь будут у нас деньги. Купим тебе одёжу, снедь, всё, чего душа твоя возжелает. Гляди-ка. Евсей поставил сумку и достал оттуда пакет с конфетами, протянул Зое. — Это тебе, Зоенька. Отведай. Такого тебе доселе вкушать не доводилось. Без ответа. Евсей ощутил себя последним дураком, и опустил шелестящий пакет на пол. Постоял с минуту молча и вышел из спальни. Наутро Евсей поднял Зою рано. Поставил перед ней босоножки плетёные, которые забрал с Безымянки, заставил надеть. Сам надел такие же. Платье, которое он постирал и выгладил накануне, заботливо расправил на её плечах. Волосы причесал, долго водил пальцами по прядям, приглаживая непослушные. Потом взял за руку и повёл к городу и людям. На них смотрели. Кто косо, кто с любопытством, кто просто проходил мимо, но Зоя чувствовала каждый взгляд. Ей хотелось сжаться, стать меньше, исчезнуть. Она была другой, сразу, со всего. Обувь на ней была не такая, как у этих людей, платье сидело мешковато, а таких, как на проходящих девушках, она никогда в жизни не видела. В Безымянке все носили одно и то же: белые платья, реже бежевые, одинаковые, как по трафарету. Евсей сжимал её руку крепче, когда они пробивались сквозь толпу, и Зоя чувствовала, как внутри всё дрожит. Евсей говорил без остановки: это магазин, это ателье, это музей, это школа, это автомобили. Она не знала ни одного слова. И он узнал только вчера. Они ходили так долго, что стопы заболели, колени ныли, пот заливал глаза, а слушать его голос стало невыносимо. Шум, гул машин, жар от асфальта, солнце, которое, казалось, пыталось её выжечь, стереть с лица этого мира. Каждую секунду она чувствовала себя лишней и больной на голову. Голова кружилась, трескалась, жарилась. Они тащились по неизвестному бульвару. О том, как Зое было плохо, она не заговаривала. Забрели на ярмарку, наполненную людьми. Евсей глазел на торговцев и их товары: украшения, книги, газеты, одежда и куча всякого для дома. Всё это было чужим, непонятным, но он жадно впитывал каждую деталь, запоминал, прикидывал, что может пригодиться. Глаз зацепился за два парных кольца. Обручальные, но, видимо, уже ношеные, а стоили копейки. Что-то дрогнуло внутри. Он порылся в сумке, достал пару деревянных фигурок в форме домиков и с улыбкой поинтересовался: — Не пойдёте ли на мену? Торговец — дед в возрасте — с интересом взглянул на статуэтки, поправил очки на переносице и задумчиво потёр нос. — Крашеная? — Нет, из чёрной сосны. — Никогда не слышал. У нас таких точно не растёт. Евсей промолчал. Покрутив фигурки в руках ещё раз, старик вздохнул: — Годится. Забирай. Только эти кольца не из золота, думаю, ты понимаешь. Покрашенная сталь. — Понимаю. Спасибо, — сказал Евсей и бережно опустил кольца на дно сумки, в боковой кармашек, где они не потеряются. — Пойдем, Зоя. Но рядом никого не было. Он обернулся — и услышал шум. Крики. Толпа позади сбилась в кучу, кто-то оглядывался, кто-то отступал, прижимая руки к груди. — Это там не та девушка, что с тобой была? — спросил старик, вытягивая шею. Кто-то побежал, кто-то замер с открытым ртом. Евсей почувствовал, как сердце ухнуло вниз, и рванул туда, не разбирая дороги. Растолкал людей локтями, пробился к центру и увидел Зою. Она лежала на асфальте, вцепившись обеими руками в ногу незнакомой женщины. Худая, в мешковатом платье, с растрёпанными волосами, она казалась не человеком, а каким-то диким, затравленным зверьком. Рыдала так, что захлёбывалась воздухом, и кричала одно слово: «Мама! Мама! Это же я!» Женщина пыталась отбиться — то сумкой, то свободной ногой, — но Зоя держала мёртвой хваткой, прижимаясь щекой к чужой лодыжке, словно ребёнок. — Да отцепите её кто-нибудь! — взвизгнула женщина. Евсей подскочил, рванул Зоины руки, оторвал от женщины, прижал к себе и потащил прочь, сквозь гомонящую толпу, сквозь косые взгляды и приглушённый шёпот. Зоя не сопротивлялась, обмякла в его руках, как тогда, в лесу. Только плечи вздрагивали. И пока он тащил её в переулок, подальше от людей, она вдруг заговорила впервые за несколько дней: — У неё был её запах. Точно такой же. Я думала... я думала это она. Я думала нашла. Голос был сухой, сломанный, как прошлогодний камыш. Она смотрела куда-то сквозь него, в пустоту переулка. Он хотел что-то сказать, но не нашёлся. Просто прижал её крепче. Зоя пришла в себя через пару минут и зарыдалась вновь от наступившего стыда, от того, что натворила, от того, что чужие люди видели её такой. Евсей успокаивал её, гладил по голове, убеждал, что ей просто напекло голову, что это солнце виновато, что всё пройдёт. Он говорил и говорил, заполняя словами пустоту, потому что молчание было невыносимо. Домой они вернулись, когда уже стемнело. Обессиленная и ещё более пустая, чем когда-либо, Зоя поднялась наверх и снова закрылась. Евсей сел за пустой стол. Посидел минуту, глядя в тёмное окно. Потом опустил голову на скрещенные руки и зарыдал. Слезами, которые сдерживал всю дорогу, весь день. Он плакал и не узнавал собственный голос, такой же сломанный, как у неё. И сквозь слёзы шептал одно и то же: «Прости. Прости. Прости». В соседней комнате, наверху, Зоя лежала на кровати и смотрела в окно. На границе леса, едва различимая в сумерках, стояла белая фигура. Больше Зоя в город не выбиралась. Евсей уходил каждый день на рассвете. Она слышала сквозь сон, как он гремит кастрюлями внизу, как скрипит входная дверь, как хрустит гравий под его шагами. А возвращался лишь когда солнце садилось и небо становилось зелено-голубым — больной, выцветший оттенок, какой бывает только в конце августа. Он входил тихо, стараясь не шуметь, поднимался наверх, заглядывал в её спальню. Иногда она притворялась спящей. Иногда не приходилось притворяться. Так прошёл месяц, и близился конец августа. Жара стояла страшная, воздух плавился, и даже по ночам не приносило прохлады. А Зоя менялась, становилась всё более потухшей. Неизменным атрибутом её внешности стали впалые до ужаса щёки и заострившиеся скулы. Кожа приобрела сероватый оттенок. Ключицы выпирали так, что Евсею становилось страшно смотреть. Ела она только когда живот начинало резать от голода, да и то несколько ложек, не больше. Вода. Иногда хлеб. Всё остальное организм отвергал. Евсей не выдержал. Вызвал лекаря. Это был пожилой мужчина с усталыми глазами и жёлтыми от табака пальцами. Он долго слушал Зою — дыханье, сердце. Задавал вопросы, на которые она не отвечала. Заглядывал в зрачки. Щупал пульс на тонком, как веточка, запястье. А потом вышел с Евсеем на крыльцо и сказал вполголоса: — Телесно она истощена, но это не главное. Главное — вот тут. — И постучал себя по лбу. — Я выпишу укрепляющие средства. Но по-хорошему ей надо в дом для душевнобольных. Там за ней присмотрят. Там ей помогут. Зоя лежала наверху и слышала каждое слово. — Нет, — сказал Евсей. Голос у него был глухой, но твёрдый. — Никаких домов. Я сам. — Парень, ты не потянешь. Она угасает. Ты же видишь. — Я сказал: нет. Лекарь вздохнул, написал рецепт, взял деньги и ушёл, покачивая головой. А Евсей ещё долго стоял на крыльце, глядя в сторону леса, и лицо у него было такое, будто он разговаривает с кем-то невидимым. На следующий день он купил все лекарства по рецепту, на последние заработанные деньги, и принялся лечить её сам. Поил микстурами, заваривал травы, приносил бульон и уговаривал выпить хотя бы несколько глотков. И продолжал говорить. Сидел около неё подолгу на полу, прислонившись спиной к кровати. Держал за костлявую руку. Рассказывал что-то — о городе, о людях, о том, какие бывают автомобили и как шумит рынок по утрам. Она не отвечала. Иногда ему казалось, что она вообще не слышит, так далеко она была. Он приносил ей книги из городской библиотеки — она не открывала. Приносил украшения: дешёвые бусы, стеклянные серьги, они так и лежали на подоконнике, собирая пыль. Приносил наряды — платья, юбки, платки, — всё оставалось нетронутым, сложённым аккуратной стопкой на стуле. В ноябре ей стало легче. Сначала она просто перестала отворачиваться к стене, когда Евсей заходил. Потом начала односложно, тихо, но отвечать. Потом впервые за долгое время вышла из спальни сама, без его уговоров, спустилась на кухню и села у печи. Евсей, увидев её там, замер на пороге и не мог вымолвить ни слова. Зоя куталась в старый плед и молча глядела на огонь. Дальше — больше. Она стала выходить во двор. Сначала на крыльцо постоять, подышать холодным ноябрьским воздухом, пахнущим прелой листвой и близким снегом. Потом на участок, к заросшей яблоне, к покосившемуся забору. Однажды она даже взяла грабли и сгребла мокрые листья в кучу. Сама. Евсей не просил. Он вообще перестал её о чём-либо просить. Она начала примерять наряды, которые он приносил. Те самые, что месяцами пылились на стуле нетронутой стопкой. Вертелась перед мутным зеркалом в спальне, разглаживала складки на юбке, поправляла воротник. А однажды утром, когда он стоял у плиты и готовил завтрак: яйца, хлеб, остатки вчерашнего бульона, она спустилась на кухню босая, неслышно подошла сзади и обняла его. Обхватила тонкими руками за пояс, прижалась щекой к спине, туда, где ткань рубахи была ещё тёплой от его тела. Евсей замер. Яйцо в руке треснуло и потекло на сковороду, но он этого даже не заметил. Сердце зашлось так, что пришлось опереться о край плиты. А потом он медленно, боясь ошибиться, повернулся в её руках и сжал её в своих. Погода тем временем становилась всё ненастнее. Ноябрь принёс первые заморозки, затем — промозглую изморось, а к концу месяца ударили настоящие холода. Дом было тяжело прогреть — старые стены пропускали ветер, окна запотевали изнутри и к утру покрывались ледяной коркой. Евсей вставал затемно, по часу мучился с заготовкой дров и розжигом печи. Второй этаж прогревался особенно тяжело — тепло уходило вверх по лестнице и растворялось где-то под крышей, так и не добравшись до спальни. Поэтому Зоя большую часть дня проводила на кухне, укутавшись в плед, поближе к огню. Читала книгу — одну из тех, что он принёс, наконец-то раскрытую. Иногда просто дремала в кресле, и лицо у неё было спокойное, почти умиротворённое. Евсей прибегал домой затемно, запыхавшийся, с красными от холода щеками, и первым делом искал её глазами. Она сидела на кухне, живая, не запертая в спальне, не лежащая пластом, а румяная от печного жара, с влажными после умывания волосами. Поднимала на него глаза и смотрела приветливо. Они вместе ужинали. Говорили о пустяках: о погоде, о городе, о том, что дрова заканчиваются быстрее обычного. Евсей не упускал ни одной возможности коснуться её, поправить выбившуюся прядь, положить ладонь на плечо, задержать пальцы на запястье, когда передавал кружку с чаем. Все эти месяцы он продолжал откладывать деньги на новый дом. Работал без выходных, брал дополнительные смены, экономил на себе — зачем ему новая рубаха, старая ещё цела? А вот Зое — Зое нужно всё самое лучшее. Он уже присматривал пару домиков в пригороде, подальше от леса, подальше от этого страшного дома с его скрипучими половицами и воспоминаниями о тех днях, когда она умирала у него на руках. Маленький, но крепкий. С печью, которая греет весь дом, а не только кухню. С окнами на юг, чтобы солнце заливало комнаты по утрам. Он всё хотел рассказать ей об этом, но ждал момента — того самого, когда возьмёт её за руку, приведёт на порог и скажет: «Вот, Зоенька, это всё для тебя». Тогда она точно улыбнётся. Обязательно улыбнётся. Однажды вечером, когда за окнами выл ветер, а в печи догорали последние поленья, Евсей вытянул из кармана два стальных кольца. Те самые, с ярмарки. Он долго носил их при себе, ждал подходящей минуты. Он взял её руку и вложил одно кольцо в ладонь. Она вздрогнула, опустила взгляд. Маленькое золотистое колечко. Крашеная сталь, а не золото, конечно, но в свете печного огня оно сияло как настоящее. — Ты по-прежнему любишь меня? — спросил Евсей, и голос у него дрогнул на последнем слове. — Пойдешь ли за меня? Зоя подняла глаза на Евсея. Так много чувств в одном взгляде, что ей на мгновение стало больно. Слишком давно она не испытывала ничего из этого. Слишком долго внутри была только пустота. А теперь пустота вдруг дала трещину, и сквозь неё пробилось что-то живое. Она сглотнула ком в горле и совсем немножко кивнула. — Прошу тебя, потерпи ещё немного, — прошептал Евсей, сжимая её пальцы вместе с кольцом. — Скоро заживём лучше. Куда лучше, чем ныне. Слово тебе даю, Зоенька. Всё для тебя сделаю. В ту ночь Зоя уснула у тёплой печи, свернувшись калачиком в старом кресле. Евсей не спал. Он просыпался через каждый час, чтобы подбросить дров. Не дай бог погаснет, не дай бог она замёрзнет. К утру его спина ныла от холода, пальцы одеревенели, но он не жаловался. Он поднимался на второй этаж, ложился на ледяную постель и сжимался в комок, прислушиваясь к звукам снизу. Снег грянул спустя две недели, внезапно, как всегда бывает в этих краях. Утром проснулись, а за окном белым-бело. Все дороги замело по пояс, и Евсею приходилось буквально прокладывать путь к городу заново каждое утро. Он уходил затемно, вооружившись старой деревянной лопатой, и исчезал в белой пелене. Зоя смотрела ему вслед из окна кухни, и ей всякий раз становилось не по себе, словно снег проглатывал его, забирал себе. Она стала выходить во двор, чтобы почистить дорожку у входа. Работа была нехитрая, но давала повод подышать свежим воздухом и размять затёкшие от сидения у печи ноги. В то морозное утро она проводила Евсея, постояла на крыльце, кутаясь в платок, и уже хотела вернуться в дом, ведь мороз колол лицо тысячей ледяных иголок, забирался под подол, кусал голые щиколотки. Но что-то заставило её обернуться. Она посмотрела в сторону леса. Долго смотрела. Там, на сучке ближайшей к дому сосны, что-то висело. Что-то маленькое, тёмное на фоне белого снега. Подозрительно знакомое. Зоя сощурилась — не разобрать. Моргнула — не исчезло. Тогда она ступила с крыльца в сугроб. Снег обжёг босые ступни, но она не остановилась. Шаг. Ещё шаг. Всё ближе и ближе к лесу, с приоткрытым ртом — дышать носом было уже слишком холодно, воздух резал ноздри. С каждым шагом висевший на сучке предмет становился всё более знакомым, и вместе с узнаванием накатывали воспоминания. Нежеланные и страшные. Она подошла вплотную и узнала. Плетёная корзинка. Она сорвала её с сучка. Пальцы онемели и не слушались, но она выгребла снег изнутри. На дне лежал блокнот. Сердце ухнуло вниз, в живот, в ледяную пустоту под ногами. Она открыла его трясущимися руками — внутри два изрисованных листка. Те самые рисунки. Те самые каракули. Ни следа огня. Ни подпалины. Целёхоньки. — Не может быть... — прошептала она, и голос прозвучал глухо, как из-под подушки. — Мы же сожгли их в бане... Сожгли... Она подняла голову и устремила взгляд вглубь леса. Сосны стояли неподвижно. Белые шапки снега на ветвях. Тишина. Ни движения. Ни намёка на чьё-либо присутствие. — Для чего ты это делаешь, а? — голос сорвался на крик почти сразу. — Зачем преследуешь меня? Лес молчал. Зоя стиснула зубы до боли. Слёзы выступили на глазах и тут же замёрзли на ресницах. Она прижала корзинку к груди, туда, где под платком бешено колотилось сердце, и выкрикнула в пустоту: — Погубил всю мою семью, и тебе всё мало?! Эхо ударилось о стволы сосен и рассыпалось, не вернувшись. Она не стала дожидаться продолжения. Развернулась и побежала, проваливаясь в сугробы, прижимая корзинку к сердцу, не чувствуя ни холода, ни боли в обледеневших ступнях. Влетела в дом, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Потом поднялась наверх, швырнула корзинку в угол спальни и сама кинулась в кровать, с головой укрывшись одеялом. И пролежала так до вечера, не шевелясь. Евсей вернулся затемно. Усталый, замёрзший, с налипшим на брови снегом. Он вошёл в дом, стряхнул снег с сапог, поднялся наверх проведать Зою и сразу увидел корзину. Она лежала в углу, на полу. Рядом блокнот, раскрытый на тех самых листках. Он замер. Потом перевёл взгляд на Зою. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Он подошёл, сел на край кровати и спросил тихо, почти шёпотом: — Что это? Зоя не стала врать. Рассказала как есть: висело на сучке, пошла посмотреть, нашла, принесла. Голос у неё был глухой, безжизненный. Такой же, как в те страшные августовские дни. Евсей слушал молча. А потом схватил её за плечи и рывком развернул к себе. Глаза его были красные, расширенные. — Зачем ты туда ходила?! — заорал он так, что в ушах зазвенело. — Евсей, ты меня... — «пугаешь», хотела сказать она, но он встряхнул её за плечи и заорал ещё громче, так, что задрожало окно: — НЕ СМЕЙ ВЫХОДИТЬ ИЗ ДОМА БЕЗ МЕНЯ, ТЫ ПОНЯЛА?! И глаза — его огромные глаза, полные страха и злости. Страха больше. Гораздо больше. — Поняла, — прошептала она, и по щеке скатилась слеза. Евсей отпустил её плечи. Отвернулся. Вышел из спальни, не сказав больше ни слова. В один из декабрьских дней ударило яркое зимнее солнце. Зоя открыла глаза — свет бил прямо в окно, заливал спальню, резал глаза. Она зажмурилась, потом медленно села на кровати. Первая мысль, как всегда: ушёл ли Евсей? Она глянула в окно почти машинально — и увидела велосипед. Он стоял у крыльца, присыпанный инеем. Не уехал. Снизу доносились торопливые шаги, звон посуды, скрип половиц. Значит, завтракает. Значит, скоро уедет. В такие моменты Зоя просто терпеливо ждала — когда хлопнет дверь, когда скрипнет калитка, когда наступит тишина и можно будет спокойно спуститься вниз. Но в этот раз что-то пошло не так. Голову пронзила боль резкая, внезапная, словно ударили обухом по затылку. Зоя вскрикнула и схватилась за виски. Перед глазами поплыло. Она попыталась вдохнуть, но воздух вдруг стал плотным, вязким, как сироп. Она краем глаза уловила движение за окном. Повернула голову. Там, в заснеженном поле, между лесом и домом, стоял он. Но теперь он был не на опушке. Он вышел. Пересёк границу. И стоял там, где кончалась тень сосен и начинался открытый мир. Пол под ногами Зои завибрировал, пошёл мелкой дрожью, с полки упала книга, где-то внизу звякнула посуда. Гул — низкий, утробный, не слышимый ушами, но ощутимый всем телом, — прокатился по воздуху, как волна. Зоя видела, как снег на подоконнике подпрыгнул и осыпался вниз. Выбрался. Он вышел. Боль ударила снова — ещё сильнее, раскалывая череп изнутри. Зоя закричала и рухнула с кровати. Тело выгнулось дугой, глаза закатились, изо рта потекла пена. Она билась об пол, как в припадке, и не могла остановиться. Евсей услышал грохот — взлетел по лестнице, распахнул дверь, и увидел её: на полу, в судорогах, с закатившимися глазами, страшную, неживую. Он бросился к ней, попытался удержать, но Зоя вдруг дёрнулась и не своим усилием, словно кто-то управлял её рукой извне, вытянула руку и указала пальцем в окно. На лес. Всё, что случилось дальше, Зоя помнила урывками, как в бреду. Её отпустило сразу же, как только Евсей вышел из спальни. Судороги прекратились. Пена перестала течь. Она перевернулась на бок, выплюнула остатки непонятной горечи, поднялась на трясущихся ногах, цепляясь за край кровати. Во рту был металлический привкус. В голове — туман. Но сознание возвращалось. Зоя вытянулась, прижалась лбом к ледяному стеклу и посмотрела вниз. Евсей стоял на коленях в снегу, прямо на крыльце. Без шапки, без рукавиц, волосы растрёпаны, плечи трясутся. — ДОКОЛЕ БУДЕШЬ ТЕРЗАТЬ НАС?! Ветер уносил его голос в поле, но Зоя, прижавшись к стеклу, слышала каждое слово — дверь в спальню осталась открытой, и звук поднимался по лестнице, как по колодцу. — У НАС ВЕДЬ БЫЛ УГОВОР! Я ОТДАЛ ТЕБЕ ВСЕХ ЛЮДЕЙ, ЛИШЬ БЫ ТЫ МЕНЯ И ЕЁ НЕ ПОГУБИЛ! Зоя замерла. Стекло под её лбом запотело от дыхания. — ХТОНЬ! НЕ СМЕЙ ХОДИТЬ ЗА НАМИ! НЕУЖЕЛИ СТОЛЬКИХ ЖИЗНЕЙ НЕДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ ТЫ НЕ ТРОНУЛ ХОТЯ БЫ ДВЕ?! И тишина. Ветер стих. Лес замер. Фигура между лесом и домом больше не стояла — исчезла, словно её и не было. Только снег, чистое поле и коленопреклонённый человек на крыльце. Евсей рухнул лицом в снег и дрожал от рыданий. Зоя стояла у окна и не могла пошевелиться. В висках ещё пульсировала боль, но теперь она её почти не замечала. В голове билась одна-единственная фраза, повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка: «Я отдал тебе всех людей. Отдал всех людей. Всех людей». Евсей поднялся в спальню не сразу. Сначала она слышала, как он долго сидит внизу, в тишине. Потом скрипнула лестница, и он вошёл. Без стука, какой уж тут стук. Лицо мокрое, глаза красные, губы дрожат. Ни слова не сказал. Просто подошёл, рухнул перед ней на колени и обнял, уткнувшись лицом в её живот. И зарыдал снова глухо, надрывно, как ребёнок. Зоя стояла неподвижно. Его руки обхватывали её талию, плечи вздрагивали, а она смотрела в стену поверх его головы и ничего не чувствовала. Вернее, чувствовала — но не то, что нужно. Сначала сердце дёрнулось, но то всё старая привычка, память о прежней Зое, которая любила этого человека и верила ему. Она даже потянулась руками, чтобы обнять его в ответ. Пальцы уже коснулись его волос — спутанных, влажных от растаявшего снега. Но в ту же секунду внутри что-то переключилось. Горячее, обжигающе холодное, как кипяток, который на морозе превращается в лёд прежде, чем упадёт на землю. Оно поднялось откуда-то из живота, затопило грудь, стиснуло горло. Она отдёрнула руки. Уперлась ладонями ему в плечи и оттолкнула. Евсей поднял на неё глаза растерянные, непонимающие. — Зоенька?.. Она не дала ему договорить. — Ты опоздаешь на работу, — сказала она. Голос был ровный, спокойный, почти будничный. — Поезжай. Уже поздно. — Но... — Я в порядке, честное слово. Видно, померещилось мне что-то в окне, вот и всё. Со страху прихворнула. Ты ведь знаешь, бывает со мной такое. Всё уже минуло. Она говорила так убедительно, так складно, что Евсей растерялся. Он смотрел на неё и не находил в её лице ни тени того, что услышал бы, если бы она знала. Ни гнева. Ни ужаса. Ни отвращения. Только усталость. Только бледность после приступа. Ничего больше. — Точно в порядке? — переспросил он. — Точно. Поезжай, не заставляй начальника ждать. Вечером поговорим. Он колебался. Хотел остаться, Зоя видела это по его лицу. После всего, что случилось, после того, что он выкрикнул там, на крыльце, ему было страшно оставлять её одну. Но ещё страшнее было остаться и продолжать разговор. Потому что тогда пришлось бы объяснять. А он не знал, что она слышала. Не знал, что дверь была открыта. Думал она лежала в припадке, она ничего не помнит. — Я запру дверь, — сказал он виновато. — Так, на всякий случай. — Конечно. Запирай. Она улыбнулась. Слабо, едва заметно. И эта улыбка добила его окончательно. Он поверил. Поцеловал её в лоб — Зоя не отдёрнулась, хотя внутри всё сжалось, — и вышел. Спустился по лестнице. Хлопнула входная дверь. Повернулся ключ в замке. Скрипнул велосипед, и звук этот становился всё тише, пока не растворился в морозной тишине. Зоя осталась одна. Она стояла посреди спальни и слушала тишину. Потом медленно опустилась на пол, прямо туда, где несколько минут назад стоял на коленях Евсей. Прижала ладони к половицам. Они были тёплые от его коленей. «Я отдал тебе всех тех людей». — Иуда, — прошептала она в пустоту, сорвала кольцо со своего пальца и швырнула что было сил в стену. Она поднялась с пола. Подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу, где оно ещё не успело запотеть. На границе леса, между соснами, снова стояла белая фигура. Теперь Зоя не отводила взгляд. Она смотрела на Хозяина Леса, и он смотрел на неё. В ту же секунду Зоя вскочила на ноги и бросилась вниз по лестнице. Босая, в одном ночном платье, она влетела на кухню и рванула входную дверь. Заперто. Дёрнула ещё раз — истерично, со всей силы, так, что затрещали петли. Она отступила от двери и огляделась. Взгляд заметался по кухне, выхватывая предметы один за другим, и каждый был ударом. Кастрюли на полке такие же, как у матери. Глиняные миски из Безымянки. Плетёные лапти у порога, те самые, что принёс Евсей, из чёрной сосны, такие же, какие носили все в деревне. Все, кого больше нет. Она перевела взгляд на верёвку у печи, там сушилось постельное бельё. С вышивкой. Точь-в-точь как у Зори, младшей сестры, которая любила вышивать васильки по краю пододеяльника. Горячее чувство внутри стало невыносимым. Надо бежать немедленно. Пока она ещё помнила себя. Пока ненависть не поглотила её целиком. В следующую секунду она уже стояла у окна. На гвозде у косяка висел топор с щербатым лезвием, которым Евсей колол лучину для растопки. Зоя сорвала его с гвоздя, размахнулась и ударила. Стекло брызнуло осколками, рама треснула, холодный воздух ворвался в кухню. Она ударила ещё раз. Ещё. Пока проём не стал достаточно широким. Потом швырнула топор на пол и полезла наружу. Осколки впивались в ладони, рвали подол платья, царапали бёдра. Она не чувствовала боли. Протиснулась, спрыгнула в сугроб и побежала. Босая. Часть ткани осталась в оконной раме. То был лоскут, трепещущий на морозе, как белый флаг. Она не знала, куда бежит. Ноги проваливались в снег по колено. Ступни онемели почти сразу, потом их сменила жгучая боль, потом — ничего. Она перестала их чувствовать. Только красные капли на белом. Следы, тянувшиеся за ней по снегу, как последняя ниточка, связывающая её с миром живых. Ноги, руки, лицо — всё обледенело за минуту. Изо рта вылетал тёплый густой пар, и каждый выдох походил на всхлип. Она бежала глубоко в лес, громко рыдая. Сосны обступили её со всех сторон — высокие, чёрные на фоне белого неба. Лес принял её в свои объятия, и она вдруг почувствовала: здесь холод был другим. Не колючим, не враждебным. Обволакивающим. Почти бережным. Словно сам лес расступался перед ней, давая дорогу. Словно кто-то ждал её здесь. Ждал давно. Она остановилась. Перевела дыхание. Подняла голову к верхушкам сосен и закричала — громко, отчаянно, вкладывая в этот крик всё, что осталось: — ВЫХОДИ! Лес ответил ей тишиной. Зоя сделала три быстрых оборота, не закрывая глаз, не набираясь смелости — ей больше не нужно было набираться смелости. Он возник перед ней так же резко, как всегда, беззвучно и вдруг, словно соткался из морозного воздуха. Но теперь его появление сопровождалось звуком, которого Зоя никогда раньше не слышала: громким шипением, похожим на раскалённое железо, опущенное в ледяную воду. Это шипела сама реальность, разрываясь в том месте, где Хозяин Леса пересёк границу, которую не должен был пересекать. От его белой фигуры поднимался пар густой, клубящийся, как туман над болотом. И в этом паре Зоя разглядела то, чего не замечала раньше: по гладкой, безликой поверхности его тела шли трещины. Тонкие, как паутина, они расходились от центра груди к плечам, и из них сочилось что-то тёмное, похожее на дым, на жидкую тень, на сгустившийся страх. Выход из леса стоил ему дорого. Он платил за каждый шаг по чужой земле собственной плотью. Зоя запрокинула голову, чтобы увидеть его целиком. Она отдышалась. Пар от её дыхания смешивался с паром, поднимавшимся от его ран. — Убей меня сейчас же. Хозяин Леса не шевельнулся. Ответ пришёл вибрацией в воздухе, низкой, утробной, которую Зоя ощутила грудной клеткой: — Не могу. Договор. — Тогда я рву ту часть, где сказано про меня. Убей. Трещины на его груди дрогнули. Пар усилился. Казалось, сама идея разрыва договора причиняла ему боль или требовала усилий, сопоставимых с выходом из леса. Он молчал долго. Потом снова заговорил вибрацией и шумом: — Тот человек принёс большую жертву ради вашей свободы. Почему ты хочешь умереть? И вот тут Зоя сорвалась. — Это, по вашему, свобода? Это!? Он погубил всё, что было мне дорого! Она подняла глаза на безликую фигуру. Слёзы текли по щекам и замерзали на подбородке ледяными бусинами. — Вам неведомо, что значит потерять тех, кто был дорог сердцу. Если бы могли Вы любить, то познали бы ту боль и ту ненависть, с коими я ныне борюсь. Чудовище молчало. Словно он перебирал её слова, как чётки, пытаясь уложить их в свою нечеловеческую логику. Трещины на его груди медленно пульсировали тёмным светом. Пар оседал на ветвях инеем. — Тогда почему просишь о своей, а не его смерти? Зоя опустила глаза. Посмотрела на свои босые, обмороженные, окровавленные ступни. На снег, который уже замёл её следы. На мир, который ничего ей не должен и которому она ничего не должна. — Его смерть не вернет мне дом. Хозяин Леса молчал. Трещины на его груди сомкнулись медленно, как затягивается рана на коре дерева. Пар рассеялся. Он стал почти прежним — белым, неподвижным, безликим. Но что-то в нём изменилось. Зоя не могла бы сказать, что именно, но почувствовала это кожей. Он понял. Не умом, ум у него был чуждым, иным, несовместимым с человеческим. Но чем-то другим, что заменяло ему душу, он понял. — Я не заставлю тебя долго страдать. Хозяин Леса медленно, почти нехотя, протянул к ней руку — длинную, белую. Зоя не отшатнулась. Он коснулся её груди, там, где билось сердце. Холод был мгновенным и всепроникающим. Зоя почувствовала, как сердце замедляется. Удар. Ещё удар. Пауза. Тишина. Хозяин Леса подхватил её тело прежде, чем оно коснулось снега. Опустился на колени, держа её на руках. Лёгкую, как птицу. Мёртвую и свободную. Снег падал на её лицо и не таял. Он смотрел на неё долго. На то, как застыли ресницы. Как успокоились губы. Как исчезло напряжение, мучившее её месяцами. «Вам неведомо, что значит потерять тех, кто был дорог сердцу». Смерть никогда прежде не задерживала его. Она была самым привычным состоянием этого леса, таким же естественным, как сырость под корнями деревьев, как тяжёлый запах влажной хвои, как туман, который каждое утро выползал из оврагов и медленно расползался между стволами. Земля не различала виноватых и невиновных. Корни не спрашивали имён. Всё возвращалось туда, откуда когда-то вышло, и лишь человеческий страх, растворяясь в нём, ещё какое-то время оставался живым, густым и удивительно насыщенным, пока окончательно не исчезал, становясь частью самого Хозяина. Так происходило всегда. Поэтому он не понимал, почему продолжает сидеть возле неё, хотя снег успел покрыть землю новым слоем. Холод постепенно забирался под её одежду, серебрил волосы, задерживался на длинных ресницах тонкими кристаллами инея. Он долго следил за тем, как они появляются один за другим, пока не протянул руку и осторожным движением не стёр их с её лица. Через несколько мгновений ветер принёс новый снег, и белые крупинки снова легли ей на веки. Он повторил то же движение, почти не задумываясь, словно оно стало чем-то необходимым, однако, коснувшись её кожи во второй раз, неожиданно замер. Пальцы остались лежать на холодной щеке, а взгляд ещё долго не отрывался от неподвижного лица, потому что внутри возникло странное ощущение, которого прежде не существовало. Оно не было похоже на голод, никогда не было похоже на любопытство, не напоминало удовлетворение от исполненного договора. Оно заставило его задуматься о собственных действиях, хотя раньше между желанием и поступком никогда не возникало расстояния. Она уже не чувствовала ни холода, ни прикосновений. Её сердце перестало биться задолго до того, как первые снежинки коснулись кожи. Она не могла открыть глаза, не могла вздрогнуть, не могла отвернуться от ветра. Всё, что происходило сейчас, происходило только для него одного. Мысль медленно возвращалась снова и снова, цепляясь за каждое движение его руки, за каждый взгляд, за каждое воспоминание, которое неожиданно всплывало в памяти с пугающей отчётливостью. Он не обладал человеческой памятью. Тысячи лиц проходили перед ним за века, смешиваясь в одно бесконечное множество. Он никогда не вспоминал отдельных людей. В этом не было смысла. Каждый из них исчезал, уступая место следующему, и только страх ненадолго задерживался внутри него, пока не растворялся окончательно. И Зою, он знал, тоже скоро забудет. Только вот не хочет. Он вспомнил её не такой, какой она лежала перед ним. Он увидел девушку, впервые ступившую в лес, когда страх её был с примесью горячего интереса. Тогда её дыхание было быстрым, плечи дрожали, а взгляд беспокойно метался между деревьями. После их первой встречи он не мог от неё отцепиться. Последние слова Зои всплыли в памяти так отчётливо, словно она произнесла их только что. Он перебирал их вновь и вновь, пытаясь обнаружить в них то, чего не заметил тогда. Люди постоянно говорили о любви. Они произносили это слово детям, родителям, тем, с кем делили жизнь. Он слышал его бесчисленное количество раз, но оно всегда проходило мимо, оставаясь таким же бессмысленным, как шум дождя или шелест высокой травы. Теперь это слово не отпускало его. Оно оказалось единственным, что осталось после неё, и почему-то именно оно не позволяло ему подняться с земли и оставить тело лесу. Его ладонь задержалась на щеке, а затем он неожиданно поймал себя на желании запомнить каждую черту, каждую линию, каждый изгиб её губ . Это желание показалось ему чужим, почти пугающим, однако избавиться от него уже не получалось. Он долго смотрел на неё, пока где-то глубоко под землёй не почувствовал движение корней, терпеливо ожидавших своего часа, и только тогда медленно поднял Зою на руки. Он снова подумал о Евсее. До этой ночи всё казалось предельно понятным. Один оказался слишком глуп, другой беспощадным. А теперь? Кто кем являлся? Чем дольше он смотрел на Зою, тем настойчивее возвращалась одна и та же мысль, постепенно вытесняя все остальные. Евсей действительно причинил ей боль. Его нерешительность, его страх, его слабость стали частью её страданий. Однако именно Хозяина леса Зоя умоляла остановиться. Эта мысль не причиняла боли в привычном человеческом смысле, однако внутри происходило что-то странное, напоминавшее медленную трещину, расползающуюся по камню. До этой ночи он существовал как нечто цельное, завершённое, неподвижное. Всё в нём подчинялось одному закону, который не требовал вопросов. Теперь вопросы появлялись сами собой, множились, сталкивались друг с другом, оставались без ответов и всё равно не исчезали. Он впервые подумал о человеке не как о добыче, не как о носителе страха, а как о существе, внутри которого скрывалось нечто недоступное ему самому. Именно это недоступное заставило Зою отказаться от собственной жизни. Именно оно заставило её до последнего мгновения страдать от потери. Оно ли удерживало теперь его самого возле холодного тела? Страх потери? Он шёл медленно, выбирая дорогу памятью самого леса. Здесь не существовало троп. Столетние ели стояли так близко друг к другу, что их ветви переплетались высоко над землёй, почти полностью скрывая небо, а воздух становился плотнее с каждым шагом. Люди редко заходили так далеко. Те немногие, кому случалось переступить невидимую границу, очень скоро переставали понимать, откуда пришли и куда собирались идти. Лес путал их следы, менял расстояния, заставлял кружить по одним и тем же местам до тех пор, пока страх не становился сильнее желания выбраться обратно. Он остановился посреди густой чащи и ещё крепче прижал Зою к себе, будто опасался, что даже невидимые взгляды деревьев способны забрать её раньше времени. Он не понимал, чего именно пытается избежать. Смерть уже совершилась. Ни одно существо не могло вернуть человеку дыхание. Даже он. Особенно он. Его существование никогда не имело ничего общего с жизнью. Он умел лишь сопровождать смерть, чувствовать её приближение, питаться тем последним живым звеном – страхом. Всё остальное лежало далеко за пределами его природы. Он даже смысла своего существования, подобно всем остальным, не знал. Постепенно лес становился всё древнее. Молодые деревья исчезли. Их место занимали исполинские стволы, покрытые глубокими трещинами, настолько старыми, что мох успел заполнить каждую из них. Здесь даже снег ложился иначе. Он не казался белым. Свет почти не проникал сквозь густые кроны, и тонкий покров на земле приобретал сероватый оттенок, словно сама ночь впиталась в него за долгие годы. Именно здесь начиналось место, куда никогда не ступал человек. Хозяин остановился возле огромного дерева, чьи корни поднимались над землёй, образуя подобие каменного круга. Когда-то очень давно это место возникло само собой. Ни он, ни лес не создавали его намеренно. Корни росли столетиями, постепенно переплетаясь так тесно, что образовали естественное углубление, похожее на колыбель. Здесь заканчивались все дороги. Он медленно опустился на колени и осторожно положил Зою на мягкий мох, словно опасался причинить ей боль, хотя разум всё ещё понимал бессмысленность этой осторожности. Ему вдруг пришло в голову, что он почти ничего не знает о людях. Он знал, как быстро начинает биться их сердце, когда в темноте раздаётся чужой шаг. Знал, каким становится дыхание перед смертью, как меняется запах кожи, когда ужас достигает предела, как расширяются зрачки, когда человек понимает, что помощи уже не будет. Он безошибочно различал страх ребёнка, матери, старика, охотника, солдата, потому что страх всегда оставался честнее слов. Всё остальное проходило мимо него, словно шум далёкой реки. Из самой глубины его сущности что-то дрогнуло. Он медленно протянул руку к собственной груди, будто впервые понял, что внутри него есть нечто, чего он прежде никогда не замечал. Его пальцы погрузились в собственную тьму, и он вытащил наружу часть себя. Она не была похожа ни на плоть, ни на свет, ни на тень. Это был плотный, почти живой кусок черного вещества, темного, как отполированный графит. По его поверхности медленно стекала густая черная смола, оставляя на пальцах следы древней силы. Оно пульсировало в его ладони, словно сохраняло остатки его собственного существования. Он не знал, что это такое. Не понимал, что отдаёт. Он осторожно положил её на грудь Зои, туда, где когда-то билось сердце. И в ту же секунду его самого больше не стало рядом с ней. Его сознание провалилось внутрь, сквозь кожу, кости и тьму, которую он отдал. Он оказался внутри бесконечного пространства, где уже не было леса, не было времени и не было смерти. Там, где раньше существовало человеческое тело, теперь медленно переплетались две силы — его древняя тьма и её плоть. Тело Зои задрожало на мху. Холодная кожа начала меняться, исчезая и становясь чем-то новым. Черты лица растворялись, раздваивались кости перестраивались, клетки делились, дыхание возвращалось уже не как дыхание человека. Когда лес наконец затих, на мягком мху лежали две девочки. Они были совсем маленькими и молчаливыми, словно только что появились из сна. Одна из них казалась воплощением той тьмы, которую он отдал. Её волосы были черными, как ночная бездна, а глаза — глубокими и темными, лишенными отражения. Вторая была её полной противоположностью. Её волосы падали на мох белыми прядями, чистыми, как свежий снег, а глаза были такими же белыми — холодными и ясными. Тело ее безостановочно дрожало и изгибалось. Две девочки лежали рядом, будто сами ещё не понимали, что теперь существуют. Они долго смотрели друг на друга. Лес молчал. Даже ветер перестал тревожить вершины деревьев, словно сам ждал, что произойдёт дальше. Потом обе девочки почти одновременно подняли руки. Их движение было медленным, синхронным и удивительно могущественным. От него бежали. Перед ним склонялись. Его ненавидели, боялись или поклонялись ему. За бесчисленные века никто и никогда не искал его прикосновения. Он не понимал этого чувства и потому не сразу решился ответить. Лишь спустя несколько долгих мгновений осторожно протянул вперёд свои руки. Нет, забыть Зою он уже не сможет.