Осколки правды

Месяц пролетел, будто его и не было. Город жил своей жизнью, а Кира будто жила отдельно от него — будто её время текло медленнее, тяжелее, как густая смола, которая тянет ко дну. Она держалась. Ходила, говорила, даже смеялась, когда Кол нарочно выдумывал самые нелепые истории, лишь бы увидеть, как у неё на секунду пропадает эта застывшая тень в глазах. Но внутри всё было разбито на мелкие осколки, и каждый день она наступала на них босыми ногами. А Кол… Кол знал. Он знал с самого начала, ещё в ту ночь, когда они прятались от Ребекки в душе, когда смеялись над тем, как нелепо всё вышло. Он знал про полнолуние. Про то, что это был её последний, единственный шанс вернуть Вильяма. И он скрыл это. Не потому что хотел причинить боль — а потому что боялся, что, если она попробует и снова потеряет, она уже не встанет. Он хотел дать ей время просто дышать. Но время не лечит. Оно только прячет раны под коркой, и когда корка трескается, боль становится острее. В тот вечер Кира стояла у окна в своей квартире, глядя на город, который ей больше не принадлежал. За окном шёл дождь, размывая огни, и в этом размытом свете всё казалось ненастоящим. Кол вошёл тихо, будто боялся спугнуть тишину. Но тишина уже была не спокойной — она звенела. — Ты знал, — сказала Кира, не оборачиваясь. — Ты знал про полнолуние. Ты знал, что это был последний шанс. Кол замер на пороге, будто его ударили. Он не стал притворяться, что не понимает, о чём речь. — Да, — тихо ответил он. Кира наконец повернулась, и в её глазах не было слёз. Только холод, тяжёлый и окончательный. — И ты ничего не сказал. — Я думал, что так будет лучше, — произнёс он, и голос его звучал непривычно серьёзно, без привычной бравады. — Лучше для кого? — горько усмехнулась Кира. — Для меня? Или для себя, потому что тебе было страшно смотреть, как я снова теряю его? Кол шагнул вперёд, будто хотел подойти, схватить её за руки, заставить услышать, но остановился. — Я не хотел, чтобы ты снова разбилась. — А ты не подумал, что я имею право разбиться сама? — её голос дрогнул, но она не дала себе заплакать. — Это была моя боль, моя надежда, мой последний шанс. А ты забрал его у меня, даже не спросив. Он опустил голову, будто слова били его сильнее кулаков. — Прости. — Нет, — отрезала она, и это «нет» прозвучало как дверь, которая захлопнулась навсегда. — Прости не работает. Ты забрал у меня право выбора. И теперь… теперь у нас нет будущего. Потому что я не смогу забыть это. Кол сжал кулаки, будто пытался удержать внутри себя всё то, что хотел сказать, но понимал, что слова сейчас не помогут. — Кира… — Уходи, — тихо, но твёрдо сказала она. — Просто уходи. Мне нужно побыть одной. И он ушёл. Молча. Без шуток, без попыток всё исправить. Просто вышел и закрыл за собой дверь. Ночью ей приснился Вильям. Не таким, каким она помнила его в последние дни, не слабым, не уставшим, а молодым, живым, с той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри. — Ты всё ещё держишь меня, — сказал он, глядя на неё с лёгкой грустью. — Ты носишь эту боль, как плащ, думая, что, если ты её не снимешь, я останусь с тобой. Но я уже не там. Я там, где нет боли. А ты… ты остаёшься здесь, и ты должна жить. Кира хотела возразить, сказать, что она не может, что без него мир серый, пустой, но он только мягко коснулся её щеки, и его пальцы прошли сквозь неё, как дым. — Пора заканчивать, — прошептал он. — Пора отпустить. Она проснулась резко, будто её вытолкнули из сна. Сердце колотилось, а в груди было пусто — не от боли, а от понимания: он прав. Она одержима не им, а своей болью. И пока она носит её, как броню, она не сможет жить. «Я отпущу тебя, — прошептала она в темноту комнаты. — Прости, что держала так долго». А на следующий день всё пошло прахом. Кира шла по переулку, не торопясь, будто впервые за долгое время не бежала ни от чего. И тут из тени выскользнул Тайлер. Его глаза были жёлтыми, звериными, а лицо искажено яростью, которую он больше не мог сдерживать. — Ты разрушила всё, к чему прикоснулась, — прошипел он. — Ты и твои Майклсоны. Кира не успела даже поднять руку. Тайлер бросился вперёд — быстрее, чем она ожидала. Его клыки впились ей в плечо, глубоко, жестоко. Оборотень. Яд. Для кицунэ это смертельно. Боль пришла не сразу — сначала был шок, потом странное онемение, которое расползалось по венам, вытесняя её собственный огонь. Кира упала на колени, чувствуя, как мир вокруг становится тусклым, как краски смываются дождём. Тайлер посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни торжества, ни сожаления — только холодная уверенность, что он сделал то, что должен был. — Теперь ты узнаешь, каково это, — бросил он и исчез в темноте переулка. Сутки. Ровно сутки, чтобы найти противоядие. И оно было. Кровь Клауса. Древняя, сильная, способная перебить любой яд. Но никто не знал, где Кира. Никто, кроме Тайлера. Клаус нашёл его. Не словами, не угрозами — он просто стоял перед ним, и от этой неподвижности веяло такой угрозой, что Тайлер сам всё выложил. Когда Клаус ворвался в квартиру Киры, она лежала на кровати, бледная, с кожей, на которой проступали тёмные вены — след яда. Её дыхание было слабым, прерывистым. Она была на грани. — Пей, — коротко приказал Клаус, разрезая запястье и поднося кровь к её губам. Кира слабо мотнула головой, её глаза открылись на секунду, тёмные, почти безжизненные. — Не хочу… не хочу быть обязанной… — Ты не будешь обязанной, — жёстко сказал Клаус, уже не спрашивая, а делая то, что нужно. — Ты будешь живой. Он прижал запястье к её губам, и первые капли попали на язык. Она попыталась отвернуться, но силы уже кончались. Тогда Клаус сделал то, что не делал никогда: он наклонился и поцеловал её — не как женщину, а как тот, кто не даст умереть, даже если придётся забрать эту жизнь силой. Кровь перешла через поцелуй, и Кира, потеряв последнюю возможность сопротивляться, на секунду ответила — не из желания, а из инстинкта выживания. Её пальцы слабо вцепились в его рубашку, будто она пыталась удержаться на краю. А потом её глаза закрылись, и она потеряла сознание. Клаус остался сидеть рядом, держа её холодную руку в своей, и смотрел, как тёмные вены под кожей начинают бледнеть, уступая место её собственному огню, который возвращался медленно, неохотно, но возвращался. «Ты ещё повоюешь, — тихо прошептал он, будто говорил не с ней, а с самой смертью, которая только что отступила. — Ты ещё повоюешь». Утро ворвалось в комнату не светом, а тишиной — такой густой, что в ней можно было запутаться. Кира медленно разлепила веки, и первые секунды мир был просто размытым пятном: серая стена, край одеяла, тень у окна… А потом тень обернулась лицом. Клаус сидел на стуле рядом с кроватью, не развалившись, не расслабленно, а так, будто был готов вскочить в любую секунду. Его поза была спокойной, но в ней чувствовалась натянутая пружина. Он не спал — он сторожил. Кира резко села, и комната на секунду поплыла перед глазами. Она схватилась за край подушки, чтобы не упасть, и тут же вспомнила: укус, яд, тьма, которая подступала всё ближе… и кровь. И поцелуй. Её бросило в жар, а потом в холод. Она вспомнила, как её губы коснулись его, как она сама, почти без сознания, ответила — не из страсти, а из жажды жизни, из инстинкта, который сильнее гордости. Но теперь, при свете дня, это чувствовалось как стыд, горячий и колючий. Она опустила глаза, пряча взгляд, и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не смотри на меня, — глухо сказала она, не поднимая головы. Клаус чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что пряталось за ними. — А что не так? — спокойно спросил он, но в уголках губ мелькнула знакомая, опасная ухмылка. — Ты жива. Это главное. Кира вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с этим невыносимым стыдом: — Ты знаешь, что не так. Он не стал притворяться, что не понимает. — Ах, это, — протянул Клаус, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки. — Ты имеешь в виду тот момент, когда ты… скажем так, проявила инициативу? Кира почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я не проявляла! Я была без сознания! — Но ответила, — невозмутимо добавил он, и в его голосе зазвучали дразнящие нотки. — И довольно… настойчиво. Она сжала зубы, чувствуя, как стыд превращается в злость — злость, которая давала ей опору. — Да, ответила! — выкрикнула она, ссаживая ноги с кровати, хотя колени ещё дрожали. — И знаешь что? Если я захочу, я могу поцеловать тебя снова. Прямо сейчас. Когда захочу. Просто чтобы доказать, что это ничего не значит! Клаус замер на секунду, будто она швырнула в него чем-то тяжёлым и неожиданным. В его глазах мелькнуло удивление — настоящее, без насмешки. А потом оно исчезло, сменившись чем-то другим. Чем-то, что заставило Киру на мгновение пожалеть о своих словах. Не спеша, он поднялся со стула. Стул тихо скрипнул и откатился назад. Клаус подошёл к кровати, остановился в шаге от неё, глядя сверху вниз, но не подавляя — пока нет. Просто давая ей почувствовать, кто стоит перед ней. — Ну давай, — тихо сказал он, чуть склонив голову. — Докажи. Кира на секунду заколебалась. Её злость вдруг показалась ей глупой и детской. Но отступать было нельзя. Она резко подалась вперёд, схватила его за рубашку, притянула к себе и поцеловала. Резко, грубо, без нежности — просто чтобы стереть эту ухмылку с его лица, просто чтобы показать, что она не слабая, не сломленная, не та, кого можно дразнить. Но она не успела даже закончить этот жест. Клаус не отстранился. Наоборот — он перехватил инициативу так быстро, что у неё не осталось времени понять, что происходит. Его рука легла ей на затылок, удерживая, не давая вырваться, а поцелуй из дерзкого и вызывающего превратился во что-то совсем другое. Жёсткое. Глубокое. Такое, будто он не принимал её вызов, а забирал его и возвращал ей в десятикратном размере. Это было не лаской. Это было предупреждением. Это было тем самым моментом, когда зверь, которого все привыкли видеть спящим, вдруг открывает глаза и смотрит прямо на тебя. Когда он наконец отстранился, его дыхание было чуть тяжелее, а взгляд — тёмным и острым. — Вот так, да, — тихо произнёс он, не убирая руку с её затылка, будто давая ей шанс вырваться… или прижаться ближе. — Теперь ты понимаешь, с чем играешь? Кира смотрела на него, чувствуя, как бешено колотится сердце, и понимала: она хотела доказать, что контролирует ситуацию, а вместо этого только приоткрыла дверь, за которой пряталось что-то гораздо более опасное, чем она думала. — Я… я не хотела… — начала она, но голос подвёл. Клаус медленно опустил руку, сделал шаг назад, и в его взгляде снова мелькнула привычная насмешливая искра, будто он нарочно пытался вернуть всё на свои места, чтобы она не испугалась по-настоящему. — Конечно, не хотела, — спокойно сказал он, поправляя воротник рубашки, который она смяла. — Ты просто проверяла границы. Что ж, границы проверены. Кира обняла себя руками, пытаясь унять дрожь, которая теперь была не от слабости, а от напряжения. — Больше не буду, — тихо сказала она. — Хорошо, — кивнул Клаус, но в его голосе не было облегчения. Скорее… удовлетворение от того, что он увидел её настоящую: дерзкую, упрямую, готовую бросаться в огонь, лишь бы не показать, как ей страшно. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился Кол. Он замер, увидев их: Киру, бледную, но уже сидящую, и Клауса, стоящего рядом с ней, такого собранного, будто он только что не целовал её так, что у самой комнаты, казалось, перехватило дыхание. Дверь тихо скрипнула, и в комнату шагнул Кол. Он замер на пороге, будто налетел на невидимую стену. Взгляд метнулся с Киры — бледной, но живой, с упрямой искрой в глазах — на Клауса, а потом зацепился за помятую рубашку, за сбитый воротник, за то, как близко они стояли друг к другу всего мгновение назад. — Ты жива, — выдохнул он, и в этом «жива» было столько облегчения, что оно почти перекрыло всё остальное. Почти. Кира чуть приподняла бровь и ухмыльнулась — не потому что было весело, а чтобы спрятать дрожь, которая всё ещё гуляла по венам: — Да. А что, расстроен, что я жива дольше, чем ты рассчитывал? Кол не улыбнулся. Его взгляд снова скользнул по Клаусу, задержался на смятой ткани, и в груди что-то дёрнулось — острая, горячая игла ревности, которую он не успел спрятать. Он сделал шаг вперёд, к Кире, будто хотел убедиться, что она настоящая, что с ней всё в порядке, что она не исчезнет снова. Но не успел он подойти. Клаус чуть сдвинулся, встал так, что оказался между Колом и Кирой — не грубо, но твёрдо, как стена, которую не сдвинешь. — Стой, — коротко бросил он, не повышая голоса, но так, что это прозвучало как приказ, который лучше не оспаривать. — Она не хочет тебя видеть. Не сейчас. Кол замер. Слова ударили не хуже кулака. Он резко поднял глаза на брата, и в его взгляде вспыхнуло всё, что копилось эти дни: злость, вина, ревность, страх потерять её. — Не хочет? — переспросил он глухо, будто пробовал слово на вкус и оно обжигало. — Ты это за неё решил? Кира хотела открыть рот, хотела сказать, что Клаус не прав, что она… сама не знает, чего хочет, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она сжала край одеяла, будто оно могло удержать её на месте. Клаус не отступил ни на шаг. — Сейчас — да, — спокойно ответил он, глядя Колу прямо в глаза. — Потому что если ты сейчас подойдёшь к ней, начнёшь извиняться, говорить, что хотел как лучше, что скрыл про полнолуние из заботы… она сломается. А ей сейчас нельзя ломаться. Ей нужно просто дышать. Кол стиснул кулаки, и на секунду показалось, что он бросится вперёд, сорвётся, ударит, закричит. Но потом он опустил руки, и плечи его будто стали тяжелее. — Я не собирался её ломать, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, не сводя взгляда с Киры, будто пытался передать ей всё, что не мог сказать при Клаусе. — Я просто хотел… чтобы ей не было больно. Кира наконец выдохнула. И вдруг поняла: она не злится на него за то, что он скрыл правду. Она злится на то, что мир устроен так, что кто-то должен решать за неё, как ей переживать свою боль. — Я не хочу, чтобы вы дрались из‑за меня, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — И не хочу, чтобы кто‑то решал, кого мне видеть. Оба мужчины обернулись к ней. В комнате повисла тишина — тяжёлая, звенящая. Клаус медленно опустил руку, будто только сейчас понял, что всё ещё стоит в этой защитной позе. Он чуть склонил голову, признавая её правоту: — Прости. Ты права. Это не мне решать. Кол сделал ещё один шаг — медленно, давая ей время остановить его. Но Кира не остановила. Он подошёл к кровати, сел на край, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. — Прости меня, — тихо сказал он, глядя не на неё, а на свои руки. — За полнолуние. За то, что решил, будто знаю, что для тебя лучше. Я… просто не хотел, чтобы ты снова потеряла того, кого любишь. Кира посмотрела на него. В груди всё ещё гудело от напряжения, от яда, от поцелуя с Клаусом, от всего, что случилось за эти сутки. Кира опустила взгляд, будто пыталась найти нужные слова в складках одеяла, а потом подняла глаза на Кола — прямо, без отговорок: — Мы можем быть друзьями, — тихо, но твёрдо сказала она. — Но не парой. Больше не парой. Кол будто запнулся на ровном месте. Его лицо на секунду стало пустым, как будто из него выдернули опору, а потом пустота наполнилась чем-то горячим и резким. Он шагнул ближе, схватил её за запястье — не до боли, но крепко, так, что она не могла вырваться, не сделав этого нарочно. — Друзьями? — повторил он, голос звучал глухо, будто слова царапали ему горло. — И это всё? Просто «друзья»? А Клаус? С ним что? Я видел, как ты на него смотрела. Неужели он тебе нравится? Кира дёрнула руку, но он не отпустил. Внутри неё вспыхнуло раздражение, смешанное с обидой — от того, что он не слышит её, цепляется за свои страхи и пытается всё превратить в поединок. — Это не твоё дело! — крикнула она, и голос сорвался на хриплый крик, будто из груди рвалось всё, что копилось неделями. — Совсем не твоё! Да, он мне нравится! Но я не знаю, любовь это или нет, понимаешь? Я вообще ничего сейчас не знаю! Я только знаю, что не хочу быть с тобой так, как раньше, потому что это будет неправда! Кол замер, будто её слова ударили его по лицу. Он медленно разжал пальцы, и её рука упала, безвольно повиснув. В его глазах мелькнуло что-то болезненное — такое, что Кире на секунду захотелось забрать свои слова назад, смягчить их, сказать что-то другое. Но она не стала. Он отступил на шаг, потом ещё один, будто расстояние между ними вдруг стало невыносимым. — Значит, не знаешь, — глухо повторил он, глядя куда-то мимо неё, в угол комнаты, где тень лежала особенно густо. — Значит, просто «не знаешь». А я… я всё знаю. И именно поэтому мне так больно. Кира хотела что-то сказать — оправдаться, объяснить, что дело не в том, что она его не ценит, а в том, что её мир сейчас раскололся на куски и она не может склеить его по старым линиям. Но слова застряли. Кол горько усмехнулся, будто сам над собой посмеялся за то, что вообще надеялся на другой ответ. — Ладно, — бросил он, уже не глядя на неё. — Прости, что спросил. Прости, что… хотел большего. И он повернулся и пошёл к двери. Шаг был ровным, но слишком быстрым, будто он боялся, что если замедлится хоть на секунду, то не сможет уйти. — Кол, — позвала она, когда его рука уже легла на дверную ручку. Он замер, но не обернулся. — Я не хотела сделать тебе больно, — прошептала она. Он наконец повернул голову, и в его взгляде было столько усталости, что у неё сжалось сердце. — Знаю. Просто… мне нужно сейчас побыть одному. Дверь тихо щёлкнула и закрылась за ним.