1.

Дождь над заливом казался не просто водой — это был жидкий свинец, вбивающий гвозди под кожу. Вспышки молний кроили небо, и в этих слепящих отблесках что-то вырывалось из темноты, цепляясь костлявыми пальцами, пластами срывая с него слои мышц, лишая брони и кожи. Дрифтмарк. Запах сырого песка и соленой крови. Он лежит на холодном полу, и мир завращался вокруг, крошась, будто битое в дребезги блюдо. Тихий хруст, его никогда не забыть. Этот звук — разрывающий плоть и хрящ. Он не чувствовал боли, только странный толчок прямо в глаз. А потом пришел крик. Его собственный вопль боли вымешанный со страхом. — Он украл её! Он взял и украл Вхагар! — громко визжал Люцерис, слегка спотыкаясь и пятясь. В его пухлой руке подрагивает кинжал, с которого капало что-то густое и вязкое, почти черное в неуверенном, тусклом свете. — Бастард... — хотел выплюнуть Эймонд, но вместо слов изо рта вырвалось только рыдание. Вхагар дико взревела, выбросив струю пламени в серое нечто неба. Эймонд дернул поводья, ремни крепко врезались в пальцы. Впереди, среди мрака безумного неба, мелкая, жалкая тень, как мотылек угодившей в бурю, дико метался Арракс. «Смотри на меня!» — копошилось под черепом Эймонда. — «Смотри на тот самый глаз, который ты у меня отнял!» Свет факелов в замковом зале. Лицо матери, искаженное жалостью. «Глаз за глаз», — почти умоляюще шепчет она, и голос её так похож на скрежет точила о камень. А после — лицо отца. Обрюзгшее, жалкое, пропахшее гнилью с бинтами. «Довольно! — хрип, будто уже не жильца. — Это была случайность.». Нет, тогда ничего не закончилось. Тогда оно лишь начиналось. В ту ночь Эймонд понял: если Эйгон, и он, и Хелейна, и Дейрон в один день случайно умрут — отец не успеет заметить и сразу отыщет замену. Вхагар с рыком сложила крылья и опустилась в пике. Ветер свистел в ушах, превращаясь в издевки Эйгона. «Наш маленький Одноглазый...»  Вспышка. Арракс пробует огрызнуться, крохотный язычок пламени осторожно лизнул Вхагар грудь. Это было ужасной ошибкой. Последней ошибкой в жизни маленького бастарда. Самой глупой и самой опасной. Эймонд уже ощущал, как напряглась Вхагар, готовясь к броску над дико вскипающей бездной. Время тянулось, будто густая смола. Он, кажись, видел чешуйку на тоненькой шее Арракса, видел расширенные глаза. Мальчишка тянул поводья, пытаясь уйти на дюйм в сторону, но он был ужасно медленным. Слишком медленным, чтобы успеть отклонить удар. Челюсти, способные перекусить лошадей вместе с рыцарями, сомкнулись на длинной шее. Послышался мерзкий,поддатливо- влажный хруст. Хруст. Звук был почти таким же, как и тогда на Дрифтмарке. Только в сто раз отчитливей, громче. Тяжелое, мокрое чавканье от которого стынет плоть, а сердце колотится, бьется как будто взбалмошное. Между когтями Вхагар мелькнуло что-то багрово-красное. Оторванное крыло, часть седла и нечто ужасно бесформенное, что падало вниз, в ревущую глубь залива. В этот миг всё уже было кончено. и ни боги, ни люди, ни демоны преисподней не смогли ничего изменить. Небо ещё не успело остыть. Казалось, его час назад раскалили до красна, а буря всего лишь подбросила больше жара. Молнии рвали тучи над темным морем, будто Боги продолжили спор начатый век назад, даже когда всё уже решено, даже когда исправить ничего невозможно. Вхагар опустилась на скалы, рухнула тяжело, с приглушенным и веским ударом, от него содрогнулись глыбы, а после посыпалась крошка из битых камней. Один, второй, двадцать третий покатились в глубокую бездну, будто стремились к Неведомому. Ветер бился о серые крылья, а волны внизу взвывали, метались и перекатывались, будто искали то, что было уже разорвано, уничтожено, поглощено. Эймонд спустился не сразу. Ещё долго сидел в седле, сжимая поводья так сильно, что перчатки не выдержав треснули, в ладонь вгрызся оскал железа, и что-то ужасно липкое заструилось ладонью марая зеленый дублет. Сердце билось неровно — слишком быстро, и слишком надрывно, громко. Он слышал его сквозь шторм и сквозь рев накатившей волны. Люцерис Веларион мёртв. Мерзкий мальчишка сдох. Не «побеждён». Не «наказан». Разорван. Мысль металась под сводами черепа, будто всполошенный, шустрый зверек. Она не казалась острой — скорее тупой, и тяжёлой, словно камушек сладкой сливы, который не проглотить, но и выплюнуть уж никак. Он резко спустился с седла. Сапоги заскользили по мокрому, черному камню. В темноте ему вдруг показалось, как что-то противное, красное блеснуло у края обрыва — обломок, рванье или кровь? Он отвернулся. Смотреть вниз не имело смысла. Там уже ничего не исправить, лишь позволить забрать Неведомому. Эта ночь. Этот Шторм. Этот жар… вьелись в кожу, а после застряли на уровне правой глазницы как острое лезвие. Вхагар дышит порывисто и тяжело. Эймонд знает, старуха сегодня довольна — древнее, звериное удовлетворение таилось в оскале морды. Она убила, как делала это тысячи раз до него. Для неё это только ночь, только охота в шторме. — Я не приказывал, — не зная зачем шепчет Эймонд, хотя вокруг никого. Слова унесло с новым ветром. Он вспомнил, как всё началось: крик и погоня, ярость и вспышки молнии, слишком резкий, убийственный разворот, слишком поздний приказ. Вхагар не послушалась. Или послушалась — но по-своему. Драконы не различают угрозу или насмешку. Не понимают желания запугать. Они чувствуют только страх. А Люцерис боялся. Проклятье, как он боялся. Если бы он не догонял — страх остался бы. Если бы он не кричал — страх остался бы. Если бы он приказал иначе — страх всё равно остался бы. А страх в небе — знаменует лишь скорую кровь. Кровь не знает полутонов, а драконы не ведают полумеры. Он ещё долго сидел привалившись к камню, а небо упрямо светлело. Горизонт обещал принести самый красивый рассвет не смотря на кровавый закат. А Штормовой Предел не отпускал, будто цепь, что сковала тело, как удавка, что сжала горло. Камень и сквозняки. Вонь сырости, браги м мокрой псины. Слишком много незнакомых ему голосов. Слишком мало какого-то смысла. Он не хотел этот брак. Мысль была слишком простой и оттого неприятной — как камешек в сапоге, который не можешь вытряхнуть. Его место не за столами с кубками подле розовощеких девиц. Не среди улыбок и шелка. Его место — там, где пахнет потом, кровью и гарью. На поле боя честнее. Там либо стоишь, либо падаешь. Леди Баратеон далеко не последняя дрянь, которую ему навязал сир Отто, обернув проклятыми словами «долг» и «корона», «Вестерос», «Верность»,«Трон». Эймонд перебирал всё это, как самый упорный скряга ведет счет своего серебра. Если бы Марис молчала. Но нет. Она бросила слово — не клинок, нет. Иглу прямо в глаз. Лениво, с усмешкой. Даже почти не злобно. Тем хуже. Слова, сказанные между глотками вина, иногда стоят дороже крови. Если бы Кассандра дала согласие раньше. Пара дней. Смешно. Жалко. Признавать это было противно. Но злость ищет выход. А тело — подтверждение, что ты ещё жив. Она тянула. Играла. Делала вид, что он лишь один из многих. Эймонд тогда уже был на взводе. И ему нужно было что-то сломать. Или кого-то. Сломал… Если бы лорд Баратеон отказал. Сразу. Грубо. По-мужски. Без танцев, без ярмарки, без розовощёких доченек, которых он выставлял, будто скот, что идет на продажу. Отказ — это честный удар. Его можно принять. Он хмыкнул. Но вышло криво. Хорошие «если бы». И удобные. Их можно крутить в голове, и хмелеть, как от чаши вина. Они отводят от главного. Он сел на Вхагар уже зная, что хочет расплаты. Поднялся в небо — уже точно решив догнать. Погнал — зная, что маленькая добыча примется убегать. — Ты слишком боялся, — сказал он в пустоту не глядя на алый ошметок, что валялся у края скал . — А я — слишком хорошо это знал.