2.

Он с детства не умел позволять себе оплошать. Другие могли. Им прощали. Смехом, жалостью, похлопыванием по плечу, снисходительным: он ведь всего лишь ребёнок. Мальчишка успеет исправиться. Ему — нет. Он и сам не умел прощать, ни себя, ни кого-либо в этой жизни. Ему казалось, что прощение — роскошь, и только для тех, кто не научился помнить. Всё начало оседать внутри с того дня, как он стал одноглазым. Может, лишь потому, что именно в этот день он разучился плакать. Соленые слезы, как известь разьедали почти что до мяса. Он не плакал. Не из гордости — та явилась гораздо позже. Не из силы — сил тогда не было вовсе. Он научился смотреть вперёд одним глазом — и видеть меньше. И чувствовать тоже. Но обида копилась сразу. Не исчезая. Не притупляясь. Она не болела — нет. Просто всегда оставалось. Как мерзкая грязь под ногтем: не видно, пока не начнёшь скрести. Пока не увидишь — она вроде бы и не мешает. Никто не развидел, как она начинает гнить где-то там, глубоко, внутри, как копится медленно, слой за слоем, тёплая, вязкая, как гной в воспаленном нарыве, который никто не спешит вскрывать. Так легче — не трогать. Сделать вид, что всё в полном порядке. А после наступит миг — когда внутри снова станет ужасно тесно. Когда память проснется, и начинает давить изнутри, поднимаясь к горлу. Тогда достаточно слова, жеста, смеха не вовремя. И то, что копилось годами, прорывается разом. Не сразу — сначала приходит ясность. Холодная, чистая, почти благословенная. Мир понятен и прост, будто линия от клинка. Есть цель. Есть движение. Есть конец. Каждая из оплошностей цеплялась в него, как клеймо. Каждый неверный шаг — повод вспомнить, кто он и где его место. Второй сын. Не наследник. И не любимец. Это он понял рано. Поэтому и старался. Старался слишком усердно — до стиснутых в ряд зубов, до боли в натянутых мышцах, до ночей проведенных без сна. Когда Эйгон падал — его сразу же поднимали. Когда Эймонд в тот миг устоял — этого просто не замечали, считая, что так и должно быть. Он старался быть лучше, чем от него ожидали. А ждали они не много. Каждый раз, когда Эйгону вновь прощали очередную глупость, внутри Эймонда что-то сжималось. Не злость — холод и понимание. Если я ошибусь — пропал. Если он ошибётся — забудут. Королевская Гавань была такой же, какой он её и оставил — шумным, грязным, противно-липким подобием нужника. Если ад на земле существует, то он пахнет именно так: рыбой, дымом и не вымытыми телами. Город жил, как ни в чём не бывало. Люди вопили, ругались, смеялись. Они ничего не знают… Но вскоре узнают, подобные громкие вести разносятся, как набат. Дождь не унимался, и по двору Красного Замка бежали грязные, неуемные ручейки норовя смыть болото с земли. Эймонд шел, а за ним неотрывно тянулся шлейф и смрад застоявшейся крови, который не мог перебить даже ветер, что несся с залива. Дождь снаружи казался почти милосердием по сравнению с злой тишиной, что окутала стены замка той удушливой пеленой, будто могильным саваном. Эймонд шел, и каждый нелепый шаг отдавался лишь эхом под сводами, словно в пустующем склепе. «Они уже знают», — билось в его висках. У стен замка всегда были чуткие уши. Он уже представлял, что ждет его в зале совета. Лицо матери — выражение скорбного самопожертвования, что теперь превратится в маску чистейшего ужаса закованного в отчаяние. Она будет заламывать руки, она будет молиться богам, и непременно заплачет. А десница? Сир Отто молиться не станет. Эймонд уже почти видел его: сухие и тонкие пальцы, перебирающие пергамент, холодный и цепкий взгляд, что уже осторожно подводит счет, сколько стоила жизнь одного бастарда и сколько копий повернутся против них после. «Ты думал, что станешь богом, взлетев выше облаков? Ты просто падальщик, почуявший кровь», — так бы сказал отец. Как хорошо, что этот дряхлый старец необратимо мертв. Эймонд коснулся сапфира. Камень в глазнице казался тяжелым, как глыба. Впереди показалась суровая башня Десницы. Там, в полумраке, пахнущем воском и пылью, решится его судьба. Его могут погнать, будто паршивого пса, который укусил совсем не того, кого следовало. В дверях, подпирая плечом косяк, мерно качался Эйгон. Король был привычно пьян — не до сплошного беспамятства, а тем вязким оттенком хмеля, когда язык непременно становится острым, будто хорошая бритва. — О, посмотрите-ка, — Эйгон икнул и расплылся в лукавой ухмылке. — Где фанфары? Герой возвратился к нам. Но знаешь…Воняешь сегодня так, будто мертвец в канаве. Устал после охоты? Эймонд хотел пройти мимо, но Эйгон выставил ногу вперед, желая достичь желаемого. Поглядел на повязку Эймонда, задержались на грязных подтеках, что украшали плащ. — Ты выглядишь… завершенным, — сладко тянул король, отхлебнув из кувшина вина. — Словно наконец-то нашел себе то, чего не хватало все эти годы. Ну как, вкус мести немного слаще, чем борское золотое? — Уйди с дороги, Эйгон. — Куда ты так сильно торопишься? К деду? — Эйгон хмыкнул и сделал шаг вперед, обдавая лицо перегаром. — Не спеши. Дедуля готовит подарок. Награду за верную службу. Ты ведь у нас всегда был образцовым солдатом, не то что я, грешный. Он хлопнул Эймонда по плечу, размазывая грязь с ночи. Улыбнулся открыто, а после придвинулся ближе, словно желая поведать огромный секрет. — Клянусь, что тебе понравится, — вкрадчиво прошептал Эйгон, и в его хрипловатом голосе прорезалось злое веселье. — Там тепло. Солнце выжигает всё лишнее, оставляя только самую суть. А девица… О, девица тебе особенно понравится. Вы ведь с ней — два сапога пара. Один глаз на двоих, одна душа на двоих… — О чем ты болтаешь? — Эймонд дернул плечом, сбросив с себя руку брата. — О гармонии, братец! — Эйгон вдруг рассмеялся, и смех превратился в кашель. Король вновь приложился к кубку, глядя на брата поверх золотого края с нескрываемым хитрым злорадством. — Она такая же… особенная, как и ты. Обломок величия. Вы составите вместе прекрасную пару. Эймонд почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак. — Говори прямо, если хочешь что-то сказать, Эйгон. — Прямо? — Эйгон картинно смутился и вылил остатки вина к ногам Эймонда. — Прямо там никогда не ходят, там всё больше кругами, да по теням. Ступай. Тебя ждут. Посмотришь, какую же куклу тебе подобрали. Эйгон слегка пошатнулся и, всё еще хохоча, побрел вглубь коридора, оставляя его в тишине, нарушаемой только мерным стуком капель дождя по камню. Слова вязли в зудящих мыслях, как самая липкая патока. Эйгон пьян, но в его безпробудном пьянстве сквозила та мерзкая прозорливость, которую братец выуживал со дна фляги. Он никогда не лгал, когда хотел причинить словом боль. На мгновение Эймонд замер у массивных дубовых дверей. Гвардейцы в зеленых плащах вытянулись во фрунт, но он видел, как их взгляды скользнули по вымазанному кровью и грязью дублету. И в взглядах таилось что-то. Брезгливость? Презрение? Жалость? Миг колебания кончился. Он молча шагнул вовнутрь. Воздух стоял тяжёлый, пропахший оплавленым воском, старым дубовым деревом и раздражением,несмотря на огромные пасти распахнутных настежь окон. Эймонд почти сразу понял: здесь точно не ждут объяснений. Здесь будут вбивать в него гвозди и наглухо колотить гроб. Сир Отто сидел за столом, перебирая письма, что недавно доставили вороны. Он даже не поднял глаз, лишь полузаметно шевельнул пальцами, и приложил печать к изумрудно-зеленому воску. — Мой принц выглядит будто мясницкая лавка — кисло скривился Десница. — И, судя по принесенным вестям, выбор сегодня был скудный. Всего одна мелкая туша. Зато какая же дорогая. Ты задумывался над ценой? Эймонд замер посреди комнаты. Его лицо, бледное и слишком острое, было как лезвие тесака. Его захлестнула ненависть и слишком задетая гордость. — Он был посланник Рейниры. Предатель. — Он был мальчишкой на стрекозе, — Улыбнулся ему сир Отто. В его глазах не было ярости, только сухой и холодный расчет. — И теперь этот мальчишка стал мучеником. Ты не просто убил посланника, ты подарил им знамя. Ты — дурак, Эймонд. Самый дорогой дурак в истории нашего Дома. — Я вернул ему то, что принадлежало мне по праву! — Эймонд шагнул вперед — Он должен был заплатить за… — Мудрость учит брать плату тогда, когда враг не может выставить счет, — Десница поднялся. Он казался бесконечно высоким и истощенным, как сама смерть. — А ты подставил под удар всё. Рейнира теперь не будет торговаться. Она будет жечь. И начнет она не с Вхагар. Она начнет с твоей матери. С Хелейны. С меня. Десница медленно обошел стол, его шаги были мягкими и бесшумными. Свеча рядом с Эймондом треснула, фитиль осел, пламя дёрнулось. Тень скользнула по алой стене тут же вытянувшись и исказившись. Эймонду показалось, что так же исказился он сам — на мгновение, на глазах у всех. Нет, просто ему показалось… Он хотел бы сказать, что Люцерис бежал. Что дрожал, и страх этот был сильнее его дракона. Хотел сказать, что Вхагар ослушалась. Что не хотел убивать. Он не сказал ничего. Внутри что-то дрогнуло, а потом сжалось, словно кулак. Не вспыхнуло — нет, ненависть у него не умела быть громкой. Она поднималась медленно, тягучая, как смола, что заливает трещины, чтобы больше не расходились. Он почувствовал, как она расползается под рёбрами, липнет к горлу, давит его изнутри. — Я исправлю. На поле боя. Десница качнул головой. — Поэтому ты уезжаешь. Корабль «Морской шквал» отходит через два дня. Без дракона. — Без Вхагар я — мишень, — резко отрезал Эймонд. — В пекло! Куда? — Я отдаю тебя в очень надежные руки, — лишь усмехнулся сир Отто. — Кворен Мартелл — торговец. Он не убьет товар, за который еще не заплачено. Ты женишься на леди из его дома, и заключишь союз, который принесет преимущество. Его единственный глаз запылал лихорадочным блеском. — В Дорн? — Эймонд не дожидался, пока Десница заговорит. — Без Вхагар? Пока здесь начнется война?! Отто Хайтауэр даже не шелохнулся. Обмакнул перо в чернильницу, вывел аккуратную букву и лишь затем поднял взгляд. Лицо было слишком холодным, будто надгробный камень. — Ты переоцениваешь свою полезность в Королевской Гавани, — сухо произнес он. — Здесь ты — пороховая бочка, а сверху зажженный фитиль. — Я — меч! — Эймонд ударил кулаком по столу, отчего бронзовая чернильница жалобно звякнула повалившись на каменный пол. — Кто поведет войско на Харренхолл? Кто встретит Деймона в небе? Эйгон?! Десница откинулся на спинку кресла. Его взгляд стал колючим, пронзающим прямо насквозь. — На поле боя нам нужен полководец, а не обезумевший пес, — Сир Отто чеканил слова, словно забивал гвозди. — Полезен? Ты был полезен, когда должен был привезти сюда леди Баратеон. Вместо этого ты притащил смерть ребенка и вечную славу убийцы родичей. Ты думаешь, ты — Кристон Коль? Нет. Ты — мальчишка, который дорвался до зверя и вообразил себя богом. Без Вхагар ты — всего лишь калека, чье имя теперь пахнет кровью. Эймонд вдруг задохнулся от ярости, его рука непроизвольно легла на рукоять кинжала. Но сир Отто не удосужился даже моргнуть. — Садись, — приказал Десница. — Твое мнение не имеет значения. Ты поедешь в Солнечное копье. Ты возьмешь в жены девицу из дома Мартеллов. Ты сделаешь это молча и с достоинством, которого у тебя, как выяснилось, не больше, чем у твоего братца. — Поезжай, Эймонд. — Матушка вошла тихо, словно безмолвная тень — Эймонд, — вновь прошептала она. Ее рука, такая слабая, дрожащая и холодная, коснулась его щеки, погладила прямо под шрамом. — Посмотри на меня. Он замер. Его ярость, только что кипевшая, как смола, оседала противным осадком. — Уезжай, — она прижалась лбом прямо к его плечу, и он почувствовал, как ее слезы пропитывают дублет и разъедают кожу. — Стань тем щитом, которым всегда хотел быть. Сделай это не для меня. Для семьи. Трон Эйгона слишком зыбок. Эймонд стоял неподвижно. Мышцы лица каменели. Он чувствовал ледяное презрение деда за спиной и удушающую, мокрую нежность матери. — Хорошо, — прозвучало как признание поражения. — Я уеду.