3.

      Сон всегда приходил одинаково — Он начинался с солнца. Не с дорнийского, беспощадного, выжигающего глазного дна, а с мягкого, обманчиво-нежного солнца детства, когда земля была не раскаленным камнем, а пружинистой, шелковой почвой. Сон пах сухой пылью пустыни, горькой примесью серых трав, что сохли гораздо раньше, чем успели пробить путь наверх в этой суровой и знойной земле не знавшей дождя годами. В этом мире, сотканном с синего неба, ослепляющих бликов солнца и запаха апельсинов, что дозревали на ветках, её ноги были такими до ужаса ловкими, легкими, как перышко быстрой птицы взмывающей вверх вместе с ветром.       Ей вновь восемь. Коленки вечно ободраны в кровь, а на губах застыл вкус ярко-желтых лимонов обмакнутых в сладком сахаре. Она бежала, как неугомонная лань, обгоняла сестру и братьев, а ветер свистел в ушах, обещая, что весь этот мир — от Костяного пути до Стены — припадает к её голым ступням. В те часы она не была ни принцессой, ни дочерью дома Мартелов; она будто была той Нимерией, ведущей в грядущий бой десять тысяч своих кораблей. Она была сталью, она была жарким пламенем, она была той самой жизнью, что вовсе не знала преград. — Ну не несись так, Касси! — кричал ей в догонку брат, но она лишь задорно смеялась, отбросив вихрь локонов с глаз.       А потом сон всегда ломался.       Земля под ногами вязкая, как черный деготь. Воздух густеет, превращается в мутный кисель и Касси чуть-чуть спотыкается, и вместо звонкого смеха из горла сорвался кашель, противный, сухой да лающий. В колене что-то отчетливо хрустнуло — будто сухая веточка, и звук тот прозвучал, будто страшный гром в безмятежности синего неба.       Она видела лицо мейстера, склонившегося над постелью. Она видела лицо брата, и в зрачках стекленел тихий страх. Она видела тень отца, что глядел на неё с огорчением. И не могла понять, почему так надрывно рыдает мать, ведь и раньше случались болезни, ведь раньше она оправлялась от них за день. Нужно всего лишь стакан молока… нужно лишь капельку мёда и сахара…       Цепь на шее седого мейстера тихонько звенела в такт, и этот противный звук походил на прощальную тризну. — Хворь поселилась в костях, мой принц, — осторожно шептал он отцу, но Касси прекрасно слышала. — Она ест её изнутри. Медленно. Беспощадно. Ещё год… два…       С того дня прошло ровно десять.       Кости внутри превращались в соломенную труху, в пористый известняк, который ссыпется день за днем не в силах удержать тела. Сначала она боролась. Так жадно и так упорно, что временами казалось, что болезнь сдастся, попрощается с ней и уйдет. Не сдалась. Эта противная сука была в сто раз упорнее Касианны, и в тысячу беспощадней. Она помнила свои одиннадцатые именины. Отец устроил в чертоге огромный пир, и она поклялась себе, что пройдет через весь зал сама, что докажет отцу и его знаменосцам, как же они ошибаются. Без проклятой трости. Без помощи. Без опорной руки служанок. Это были всего жалких тридцать шагов. Тридцать кругов её преисподнего ада. Первый шаг. В колене взорвался свинец, раскаленный почти что докрасна. Касси ещё улыбалась гостям, но уже ощущала, как липкий, холодный пот марает пурпурный шелк. Пятый шаг. Сустав мерзостно заскрипел, и ей показалось, что осколки той кости вонзаются в плоть, разрывая ей мышцы в клочья. Она не отвела цепкий взгляда от отца. Его сумрачное лицо было единственной целью, в которую можно цепляться. Десятый шаг. Мир поплыл, лица лордов размылись в пятна. Она прикусила губу, чтобы не выдать вскрик. Вкус меди на языке отрезвлял в сто раз лучше всех горьких снадобьей мейстера. Всю ночь после она провела, задыхаясь в подушку от крика, кусая и губы, и руки, чтобы не выть от судорог, что жестоко пронзали тело, наказывая за дерзость, стараясь преломить гордость. Но болезнь была терпеливее. Она забирала свое дюйм за дюймом. Сначала она перестала бегать. После — ходить без опоры. Потом каждый подъем с постели стал требовать такой воли, какой не обладал ни один полководец. Тело её предало, оно становилось чужим, громоздким и жутко хрупким. Оно словно тихо гнило, пока разум был острым и ясным, запертым в этом склепе. «Это несправедливо», — кричала она во сне, но голос тонул в вязком и мутном мареве. Кассианна резко открыла глаза. В покоях царил ещё предрассветный холод. Боль, её вечный, единственный верный друг, тут же вонзил в неё когти. Она лежала ещё долгий миг, очень тихо и неподвижно, глядя в ярко-сиреневый балдахин, и ощущая, как по щеке катится злая слеза. — Помогите мне сесть, — резко сказала она вошедшим в покои служанкам. Голос был хриплым, сухим, лишенным остатков сна. Зеркало. Холодное, беспощадное, мерзостное стекло, которое Кассианна ненавидела и к которому возвращалась каждое утро. Она сидела перед ним час, а служанки уже принялись за волосы. Таянна, совсем молоденькая девчонка с Тенистого города, коснулась её темных локонов, и Кассианна едва сдержала в себе рычание. Каждый зубчик точеного гребня казался ей острой иглой. — Выше, — выдохнула она, и бледные губы дрогнули, обнажив её белые зубы. — Собери их так, чтобы шея была прямой, как копье. Она ненавидела это мерзкое отражение. Ненавидела с той жаркой яростью, на которую способны только те, кто помнит себя другим. Из нутра зеркале на неё хищно смотрело чудовище, облаченное в алый шелк. Точеные скулы теперь выпирали так остро, что казалось, они вот-вот прорвут её тонкую кожу. Аметистовые глаза, огромные и лихорадочные, горели на бледном лице, как угли на куче золы. Они были слишком живыми для этого мертвого тела, слишком противными, жадными и жзвериными. Кассианна подняла руку — медленно, превозмогая сопротивление от суставов, которые словно засыпали битым стеклом, — коснулась своих сухих губ. Пухлые, когда-то созданные для смеха, вина, поцелуев, теперь отливали предательской синевой, бескровные, как у утопленницы. Она вспомнила, как поредели волосы. Когда-то тяжелая, пахнущая сладким жасмином грива, в которой путались пальцы братьев. Теперь просто сухая пакля. — Заканчивайте, — Прозвучал её нервный приказ, на самом деле у неё не было сил больше смотреть на руины, что от неё остались. Она ненавидела эту немощь. Она презирала сочувствие, которое липло к ней, точно мокрая ткань к плечу. Если ей суждено сгнить заживо, она сгниет с прямой спиной, но ни на миг не поддастся слабости. Когда её, закутанную в алый шелк, не скрывающий худобу, провели в лоджию к завтраку, Кворен Мартелл уже был там. Он пил вино, и обветренное лицо светилось тем особенным, приторным благодушием, которое каждый раз предшествовало большой лжи. С таким же лицом он обещал ей тогда, что до конца луны его милая доченька будет уже здоровой. Солнце стояло в зените, превращая открытую лоджию в жаровню под синим небом. Кворен Мартелл мерил шагами её мозаичный пол, и этот ритмичный звук — шаг-шаг-пауза-шаг — вгрызался в виски Кассианны не хуже чем острие игл. Он остановился рядом, пахнущий дорогим маслом и приторностью вина. Его рука опустилась ей на плечо — тяжелая, влажная и нарочито ласковая. — Ты сегодня совсем бледна, моя милая. В чем дело? Опять не спала? — голос отца весь сочился медовой патокой, но её это лишь раздражало. — Мейстер Лорс говорит, тебе нужно больше гулять в тени сада. Дорнийское солнце должно излечить свою розу, а не иссушить её. Кассианна медленно обвела взглядом руку, а после его лицо. В её глазах, темных глубоких, как два необъятных колодца, мерно плескалась ярость. — Нет, не гулять, отец. Перетаскивать свое тело из одного угла в угол, — голос подвел, был сухим и надломленным, но в нем отчетливо слышалась колкая злость. — Твое солнце не принесет облегчения, ты же знаешь, ничто уже не принесет. Довольно теперь притворяться. — Ты должна нести свое бремя достойно, — его голос был мягким, как бархат, скрывающий острый тесак. — Мейстер сказал, что приготовил настойку. Она придаст цвет щекам. — Цвет смерти, отец? — Кассианна едва ли не прыснула дерзким смехом. — Мы оба знаем, что этот цвет не смыть никакими притирками. — Дочь моя, — начал он, и голос его был сладок, как перезрелая мякоть инжира. — Небо сегодняшним утром к нам чересчур благосклонно. Скоро наши берега почтит гость, о котором будут шептаться долго. Принц Эймонд Таргариен. Она медленно поднесла к губам кубок с отваром из горьких трав. Рука даже почти не дрогнула, хотя внутри всё содрогалось от спазмов. — Принц из дома дракона? — прозвучало звенящей издевкой. — Неужели Дорн так быстро забыл королеву Рейнис? Или кости Мераксес в песках слишком занесло пылью, раз мы вновь приглашаем огонь к нашему очагу? Ты хочешь, чтобы он превратил Солнечное Копье в кучку горелого камня? Принц сдержанно рассмеялся, но глаза остались непроницаемо твердыми, будто обсидиан. Он наклонился вперед, и от него теперь пахло лишь властью с примесью кориандра. — Огнедышащие твари не переступят моих границ, Кассианна. Это было первым и главным условием. Хайтауэры посылают нам своего принца, но драконица остается в Гавани. Таргариен без своего зверя — это лишь человек, человек с дурной кровью и валирийским именем. Кассианна опять почувствовала, как по спине пробежал холодок. Без дракона. — Значит, ты покупаешь ощипанную птицу. Отец тут же поднял свою руку. Его елейность слетела, как старая кожа с ползучего гада. — Ты всегда была слишком взбалмошной, Кассианна. Я терплю твои ядовитые речи лишь потому, что виню себя в том… В том что ты тогда… Но моему терпению есть предел. Она попыталась подняться рывком. Не вышло. Так и осталась сидеть злобно сверкая глазами по сторонам. Ощущение было мерзким, словно вокруг неё клетка, а она опрометчиво бросилась внутрь сама. — Ты годами пытался сосватать меня любому, у кого хватило бы глупости взять калеку: лорду Кворгилу, чей рот воняет сильнее, чем его замковые псари, или тому распроклятому рыцарю из дома Дейнов, который смотрел на меня как на хромую кобылу в стойле! Отец подошел к краю лоджии, глядя прямо в палящее солнце. На его плотно сжатых губах заиграла странная, почти торжествующая улыбка, от которой ей стало жутко. — Впрочем, радуйся. Скоро всё разрешится. Я нашел тебе жениха, дитя моё. Да такого, о котором ты и мечтать не смеешь. Кассианна застыла, чувствуя, как холод пробежал по позвоночнику, заглушая и путая мысли, нарушая их мерный ход. — Очередной межевой рыцарь? Или, может быть, овдовевший старик из Штормовых земель? Кворен обернулся. Его глаза сверкнули холодным и жестким расчетом. — Принц Эймонд Таргариен. Всадник Вхагар. Он прибудет сюда за женой, Кассианна. И если ты думаешь, что я позволю тебе испортить в тот день хоть что-то — ты ошибаешься, доченька. Кассианна рванулась вперед, и резкая боль в бедре заставила её охнуть, вцепившись в шелк платья так, что ногти едва не прорвали роскошную ткань. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты играешь с огнем дракона! Что сотворит принц, когда увидит своими глазами, кого ты ему подсунул?! Кворен долго смотрел на неё, и внезапно гнев в темных глазах погас, сменившись усталой милостью. Он привстал на одно колено опустившись почти рядом с ней, как делал сто лет назад, когда Касси была здоровой и просила рассказать сказку. — Тише, Касси, тише, — прошептал он, и его голос стал вкрадчивым, почти нежным — Ты думаешь, я отдаю тебя принцу, потому что не люблю? Или потому что сестра твоя мне дороже? Он чуть сжал ей колено, и Кассианна вздрогнула от резкой вспышки боли, но не отвела взгляд. — Послушай меня, — Кворен говорил тихо, раздельно, словно вбивал гвозди в деревянную крышку гроба. — Этот брак — Мой последний плевок в лицо этим среброволосым ублюдкам, что веками пытались выжечь нас с этой земли. Он взял её тонкую, прозрачную ладонь в свою. — Таргариены считают себя богами. Они думают, что могут прилететь на своих ящерицах и забрать лучшее, что у нас есть. И вот, я даю им «лучшее». Самую прекрасную розу Дорна. Точеную, благородную, с кровью Нимерии в жилах. Ты понимаешь, какое это будет унижение для Эймонда Таргариена? Самый опасный воин Вестероса, всадник величайшей драконицы будет связан с тобой до конца. Его гордость и его ярость — всё это разобьется о твою немощь. Кворен ласково ей усмехнулся, и эта усмешка была ужасающе острой, будто дорнийский кинжал.