Глава 11: Последнее вмешательство

Когда слёзы закончились, а отчаяние выгорело дотла, осталась только тишина. И в этой тишине мысль созревала медленно, как гниль в перезревшем плоде. Она не была порывом отчаяния. Она была тихим, неумолимым выводом, к которому пришло его измождённое сознание после недель самобичевания и бессонных ночей. Он больше не боролся. Борьба требовала энергии, веры в то, что есть за что бороться. А её не было. Была только вина. И стыд. И всепоглощающая, леденящая усталость. Он сидел на полу своей опустевшей квартиры. Серверы были выключены, мониторы — тёмные. Он распродал своё оборудование, стёр все файлы. Ликвидировал «Гнездо Орла» так же методично, как когда-то его создавал. Проект завершён. Провалился. Он думал о Бэль. О её ясном, полном отвращения взгляде. «Там, внутри, просто пустота». Она была права. Он был пустотой, которая пыталась засосать в себя всё живое, чтобы хоть как-то подтвердить своё существование. Он думал о Мэнни. О том, как тот смотрел на него в последний момент — не как на Майлза, а как на чудовище. И самое ужасное, что Уоррен теперь видел себя его глазами. И соглашался. Его оболочка, та самая, что когда-то защищала его от правды, теперь работала против него. Она не позволяла ему найти оправдание. Она лишь безжалостно отражала его уродство, его ничтожество, его врождённый, неисправимый изъян. Он был браком. Ошибкой природы. Мысль о том, чтобы начать всё заново, вызывала лишь тошноту. Надеть новую маску? Найти нового «Мэнни»? Он сломал бы и его. Потому что он — Уоррен — был сутью поломки. Он был чёрной дырой, которая могла только поглощать и уничтожать. Больше никем. Вина стала физической. Давящей тяжестью в груди, сковывающей болью в висках. Он пытался заглушить её — включал на полную громкость белый шум, резал кожу на бёдрах. Но ничего не помогало. Тихий голос внутри не умолкал: «Ты всё испортил. Ты всем причинил боль. Ты не заслуживаешь места в этом мире. Ты – мусор». И он с этим согласился. Решение принесло не облегчение, а странное, безжизненное спокойствие. Это был единственный логичный выход. Единственный способ остановить боль, которую он причинял себе и, потенциально, всем, кого бы ни коснулся. Последнее, что он мог сделать — это устранить источник заразы. Себя. Он встал и пошёл в спальню. Действовал он методично, без суеты. Он нашёл прочный пояс от старого пальто. Его взгляд упал на люстру в центре комнаты — массивную, старую, на железном крюке. Идеально. Он накинул пояс, сделал петлю. Его руки не дрожали. Когда дело было сделано, он на мгновение замер, глядя на это незамысловатое приспособление. Никакого театра. Никаких прощальных записок. А кому он мог бы написать? Бэль? «Прости, что был пустышкой»? Мэнни? «Прости, что сломал тебе жизнь»? Это было бы очередной ложью, попыткой выглядеть значительным в последний момент. Нет. Его уход должен был быть таким же, как и он сам, — непримечательным, жалким и простым. Он встал на стул. Петля грубо прижалась к его шее. Последней мыслью, пронесшейся в его сознании, была не вспышка прожитой жизни, не образ родителей или друзей. Их не было. Это была лишь короткая, обжигающе ясная фраза: «ОК, Стоп». Он оттолкнул стул ногой. Громкий *БАХ* Тело качнулось на поясе — один раз, вперёд-назад, словно маятник, отмеряющий конец времени. Руки резко вцепились в петлю. Ноги судорожно болтались из стороны в сторону. Тело сопротивлялось от нехватки воздуха, лицо посинело от невозможности дышать. Были слышны тихие всхлипы и слабые покашливания в попытках вдохнуть воздух, а из глаз, в которых читалась агония брызнули слёзы. Он потерял сознание, но тело продолжало борьбу за то, от чего отказался разум. Но спустя 2-3 минуты движения затихли, сменившись неподвижностью. Более абсолютной, чем сама смерть. Пояс врезался в кожу шеи, оставляя багрово-лиловый след, резко контрастирующий с неестественной бледностью лица. Голова склонилась вперёд. Рот был приоткрыт, но не в крике — в беззвучном, окончательном выдохе, в котором растворились все несказанные слова, все несыгранные роли. Руки безвольно повисли вдоль тела, пальцы слегка согнуты, так и не успев сжаться в кулак. Белые перчатки, всегда бывшие частью костюма, теперь казались жалким, ненужным атрибутом. Глаза слегка приоткрыты. Стеклянные, смотрящие в никуда. Из-под ресниц были ещё капающие, безжизненные слёзы. Стул лежал на боку в трёх шагах, его ножки торчали в воздухе, нелепо и по-бытовому. Единственным движением в комнате была медленная, почти невидимая пляска пылинок в луче уличного света, прорезавшем темноту. Они кружили вокруг неподвижной фигуры, не касаясь её, как будто обтекая невидимый, холодный барьер небытия. Не было ни судорог, ни хрипа. Только тихий скрип кожаного ремня, принявшего на себя всю тяжесть невыносимой лёгкости несуществования. Тело висело, как разбитый марионеточный каркас, у которого навсегда перерезали все нити. Нити надежды, нити лжи, нити отчаянной, ненасытной потребности быть кем-то. Тишина не была пустой. Она была густой, тяжёлой, осязаемой. Она была той самой полнотой, которой он тщетно искал при жизни. И теперь, наконец, он её обрёл...навсегда...