Глава 10: Сад извилин

Воздух в комнате Уоррена был густым, словно перед грозой. Он сидел перед мониторами, на которых отображались жизненные показатели Мэнни — данные со скрытых датчиков в том самом браслете. Пульс учащённый, кожно-гальваническая реакция зашкаливала — Катализатор работал. Сознание Мэнни сейчас представляло собой идеально вспаханную почву. Момент настал. Уоррен надел гарнитуру виртуальной реальности, модифицированную для энцефалографического интерфейса. Это был мост, построенный из украденных технологий «ОК, Стоп!» и его собственного маниакального гения. Он сделал глубокий вдох и установил видеосвязь. Экран ожил. Лицо Мэнни было бледным, глаза блестели лихорадочным блеском. —Майлз... Я себя чувствую... странно. Всё такое яркое... — его голос был прерывистым. — Это твой сад расцветает, друг мой, — голос Уоррена был низким и гипнотическим, идеально откалиброванным под текущее состояние психики Мэнни. — Я сейчас с тобой. Позволь мне войти. Закрой глаза. Мэнни послушно закрыл глаза. Уоррен запустил заранее подготовленную аудиопрограмму — наложение бинауральных ритмов и его собственного голоса, повторяющего ключевые якоря их месяцев работы: «безопасность», «друг», «сад», «Майлз». — Я вхожу в твой сад, — прошептал Уоррен, и его сознание, подстёгнутое технологией и химией, устремилось вперёд, в эту искусственно созданную психическую территорию. Это было похоже на погружение в мутную воду. Вспышки образов — кривые деревья из детских рисунков Мэнни, летающие чайники, тени, напоминающие его воображаемых друзей. Уоррен плыл сквозь этот хаос, чувствуя себя первооткрывателем в чужом сне. Он видел обрывки воспоминаний, смутные страхи, незатейливые радости. Всё это было таким маленьким и простым. «И это всё?» — подумал он с растущим разочарованием. «Это тот дворец, который я хотел занять?» Но он продолжил путь, направляясь к ядру — к тому месту, где, согласно его теории, должна была находиться сама идентичность Мэнни. И вдруг он упёрся в стену. Это не была стена в буквальном смысле. Это было ощущение — плотное, непроницаемое поле чистого, незамутнённого «Я». Оно не было сложным или хитрым. Оно было цельным. Наивным, детским, но абсолютно цельным. Оно просто было. Уоррен попытался продавить его, вложив всю силу своей воли, все свои манипулятивные техники. Он бомбардировал стену образами себя как спасителя, как лучшего друга, как бога. Стена не дрогнула. Она просто отражала его обратно. И в этом отражении Уоррен увидел себя не всемогущим архитектором, а крошечным, исступлённым существом, царапающимся снаружи с криком: «Впусти меня! Впусти меня! Мне тоже нужно где-то жить!» Паника охватила его. Он проигрывал. Снова. Его технология, его химия, его гениальные планы разбивались о простую, не поддающуюся манипуляции сущность другого человека. — НЕТ! — его крик прозвучал и в наушниках Мэнни. Тот вздрогнул и открыл глаза. На экране Уоррен увидел не восхищение, а ужас. Чистый, животный ужас. — Ты... ты не Майлз... — прошептал Жёлтый. — Ты... тот, кто крадёт лица... Щёлк. Связь прервалась. Последнее, что увидел Уоррен на экране, — это не просто испуг, а омерзение в глазах Мэнни. Тот самый взгляд, который он видел у Бэль. Взгляд, видящий его настоящего... Тишина в комнате Уоррена стала оглушительной. Он неподвижно сидел перед тёмным экраном, и сквозь ярость, эту знакомую, обжигающую волну («Как он СМЕЛ! Ничтожество! Неблагодарный червь!»), медленно просачивалось нечто иное, холодное и липкое. Это было знание. Знание того, что он только что сделал. Не в абстрактном смысле «провалил миссию», а в самом что ни на есть конкретном. Он напугал того единственного человека, который смотрел на него с безусловным доверием. Он влез в его разум с грязными сапогами, пытаясь выжечь там всё, что не было им самим. И он видел этот ужас в широких глазах Мэнни. Ужас перед ним. Стыд нахлынул следом, удушающий и беспощадный. Но на этот раз к нему присоединился призрак того, что у нормального человека было бы раскаянием, а у Уоррена было осознанием сломанности. Его собственной. Он поднялся с кресла, и его шатающиеся ноги сами понесли его прочь от компьютера, от этой комнаты пыток. Он остановился в ванной, включил свет и воду, упёрся руками в раковину, пытаясь отдышаться. В зеркале на него смотрел не гениальный архитектор реальности. Не мстительный бог. А бледный, трясущийся человек с глазами, полными паники. И этот человек знал. Он знал, что перешёл черту, от которой нет возврата. «Я... я отравил его...», — прошептало его отражение. «Я... я впустил в него самого себя. Свою гниль. Свою пустоту». Мысль была настолько чудовищной, что он снова почувствовал тошноту. Это не было сожалением о потерянном «проекте». Это был ужас перед нанесённым ущербом. Смутный, искажённый, но настоящий. Он видел лицо Бэль — не гневное, а полное жалости и отвращения. И теперь лицо Мэнни — с тем же самым отвращением, смешанным с животным страхом. Два человека. Две сломанные жизни. И его отпечатки пальцев были повсюду. Его нарциссизм яростно сопротивлялся, пытаясь найти оправдание. «Они сами виноваты! Они не оценили! Они...они...» Но на этот раз голос самооправдания звучал слабо, приглушённо. Его заглушал другой, тихий и настойчивый: «Посмотри, что ты наделал. Просто посмотри». Он провёл следующие несколько дней в состоянии, похожем на паралич. Он не выходил, не отвечал на звонки. Письмо об увольнении пришло и осталось лежать непрочитанным. Он сидел в гостиной, и его разум, лишённый привычной подпитки в виде фантазий о величии, начал пожирать сам себя. Он не мог выкинуть из головы образ Мэнни. Его наивную улыбку, когда он принимал "подарок". Его восторг от простых вещей. Его хрупкую, незащищённую веру... И Уоррен понял, что он сделал с этой верой. Он её изнасиловал. Чувство вины, которое он всегда успешно подавлял, на этот раз впилось в его грудь своими острыми когтями и не отпускало. Оно разъедало его изнутри, этакое тихое, ядовитое химическое соединение, более едкое, чем любое в его лаборатории. Он пытался заглушить его злостью — на них, на весь мир. Но злость выдыхалась, а вина оставалась. Его уязвимость, его спрятанная, искалеченная эмпатия, в этот раз не выдержала. Она прорвалась сквозь все защиты, неся с собой не очищающую боль, а лишь безысходное, гнетущее осознание: он — монстр. И самое ужасное, что он не хотел им быть. Не хотел делать кому-то больно. Но не знал, как быть кем-то другим... Он подошёл к окну, глядя на огни города. Раньше он видел в них поле для завоеваний. Теперь он видел миллионы людей, каждый со своей целостной жизнью, а себя — проказой, пятном заразы, которое может только всё портить. Он схватился за голову, сжав свои волосы. Ему хотелось кричать, но крик застревал в горле. Горячие слёзы отчаяния лились водопадом. В глазах чистый ужас и горе. Ему хотелось всё исправить, но он знал — нельзя отменить испуг в глазах, нельзя стереть воспоминание о предательстве...