1

Знойный полдень висел над Деревней Скрытого Листа, но в самом его сердце, в тени древнего храма Асины, царила тревожная прохлада. Храм, почитаемый как одна из первых построек Конохи, был оцеплен. Не обычными генными - здесь собралась цвет деревни: пятый Хокаге Цунаде со скрещёнными на груди руками, её вечный тень Какаши Хатэйке с непринуждённой, но готовой к мгновенному действию позой, и несколько старших джёнинов. Но главное зрелище разворачивалось перед ними. Из-под расколотого каменного пола святилища, будто чёрные зубья гигантского зверя, наклонно выступали два огромных саркофага. Они не были похожи ни на что, виданное шиноби Конохи. Это не были грубые каменные гробницы. Их материал отливал глубоким, вбирающим свет обсидианом, а по поверхности вились сложнейшие узоры из листового золота, изображающие странных существ с головами животных, звёзды и закрученные символы, напоминающие одновременно письмо и печать. - Что, чёрт возьми, это? - пробормотала Цунаде, её взгляд, обычно уверенный, был полон профессионального любопытства и настороженности. - Под нашим главным храмом? Как это пропустили все картографы и сенсоры? - Печати, - тихо сказал Какаши, его единственный видимый глаз прищурен. - Они… не наши. Не чакровые. Или настолько древние, что их структура не распознаётся. Они саморазрушались. Не от внешнего воздействия, а как будто… истек их срок. Именно тогда к оцеплению подошли молодые команды. Команда 7, 8 и 10. Им по шестнадцать, они уже не зелёные генины, а опытные чуунины. Их вызвали не для боя, а для наблюдения и, на всякий случай, дополнительного оцепления. - ВАУ! Смотрите! Это как в тех старых свитках про пирамиды! - завопил Наруто, сразу рванувшись вперёд, но сильная рука Саске легла ему на плечо, удерживая на месте. Взгляд Учихи был прикован к гробам. Его Шариган, активированный мгновенно и почти бесшумно, вращался. Он видел. Видел не просто камень и золото. Он видел остаточное, угасающее свечение на узорах - свечение энергии, непохожей на чакру. Оно было плотнее, статичнее, словно застывший свет далёкой звезды. И оно было невероятно древним. - Спокойно, Наруто, — бросил Саске, не отводя глаз. - Это не игрушки. Сакура, уже продвинутый медик, оценила ситуацию иначе: - Хокаге-сама, в воздухе… нет пыли от разрушения. Эти саркофаги появились на поверхность бесшумно, не разрывая грунт. Будто земля их… вытолкнула. Шикамару, стоя с привычной скучающей гримасой, на самом деле работал на пределе. - Как же это изнурительно - прошептал он. - Два объекта. Симметричное расположение. Украшения указывают на высокий социальный статус. Похоже на погребальный ритуал, но зачем хоронить под храмом? Или… это не захоронение? Пока молодые размышляли, старшие действовали. Под наблюдением Цунаде несколько аналитиков из разведки, в защитных перчатках, осторожно приблизились, чтобы изучить поверхность. И тогда они увидели, что на плоской крышке каждого саркофага, прямо по центру, золотом инкрустирована не просто абстракция, а чёткие строки вертикальных иероглифов. - Здесь есть письмена, Хокаге-сама! - доложил один из них. Все сгрудились вокруг, но лица были озадачены. Знаки не принадлежали ни одному известному языму Шиноби стран. Они были угловаты, изобиловали точками и штрихами, напоминая следы когтей или рисунки созвездий. - Язык мёртв, - констатировал Какаши. - И очень стар. В этот момент из-за спины собравшихся раздался новый, хрипловатый голос: - Дайте-ка посмотреть старому периверту! Все обернулись. К оцеплению, слегка запыхавшись, подходил Джирайя в своём развевающемся хаори. Его лицо, обычно расплывающееся в похабной ухмылке, было серьёзно и сосредоточено. - Джирайя? - удивилась Цунаде. - Ты-то здесь как? - Чувствовал, что в деревне происходит что-то… эпическое! - он приблизился к саркофагом, и его глаза расширились. - О-хо-хо… Это же… Он опустился на одно колено, почти не дыша, вглядываясь в надписи. Его пальцы медленно повторили в воздухе контуры нескольких символов. - Ты знаешь этот язык? - спросил Какаши. - Знаю? - Джирайя фыркнул, но без привычной бравады. - Учитель Третий… Саратоби-сама, да пребудет с ним земля лёгкой, считал, что шиноби должен быть учёным не меньше, чем воином. Он заставлял меня штудировать древние свитки, когда я ещё мечтал только о девчонках в горячих источниках. Я думал, это бесполезная пыль истории. Наступила гробовая тишина. Даже Наруто замер, чувствуя важность момента. Джирайя переводил взгляд с одного саркофага на другой, его губы беззвучно шевелились. - Правый саркофаг, - наконец заговорил он, и голос его звучал непривычно торжественно. - Здесь написано… «Амон. Сын Анубиса и жрицы Исиды. Принц Солнечного Града Та-Ахет. Возраст запечатания: пятнадцать оборотов великой реки. Год печати: по счёту фараонов…» Далее число, которое я не могу соотнести с нашим летоисчислением. Должно быть, это… более трёх с половиной веков назад. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Сын Анубиса? Принц? 350 лет? Это было за гранью здравого смысла. - Левый саркофаг, - продолжил Джирайя, его палец дрогнул на золотой инкрустации. - «Амонет. Дочь Анубиса и жрицы Исиды. Принцесса Солнечного Града Та-Ахет. Сестра-близнец. Возраст запечатания: пятнадцать оборотов великой реки. Год печати: тот же». - Дети… бога? - проговорила Сакура, и её голос прозвучал как шёпот. - Но почему их запечатали? Джирайя скользнул взглядом ниже основной надписи. Там, более мелкими, будто вырезанными в спешке или с глубокой скорбью знаками, шла ещё одна строка. Он прочёл её, и кровь отхлынула от его лица. - Здесь… предупреждение, - сказал он, и каждый почувствовал, как тяжелеет воздух. - «Пусть почиют в вечном сне, да не воссядут на трон теней. Сила их - наследие Судии, власть над песком времён и светом вечной жизни. Вместе - они закат и рассвет, конец и начало. Печать нерушима. Да не дерзнет никто её нарушить». - Наследие Судии… Власть над… песком времён? - Цунаде обменялась тяжёлым взглядом с Какаши. Это звучало опаснее любого кеккей гентай или техники запрещённого уровня. Саске слушал, не отрывая Шаригана от саркофага Амонет. Дочь Анубиса. Власть над светом. Запечатана в пятнадцать, как и он остался один в тринадцать. «Конец и начало». В его сознании всплыли образы Итачи, пустого клана. Эти двое были запечатаны не из-за слабости. Их заключили из-за силы. Он понимал это на уровне инстинкта. Его собственная сила когда-то сделала его изгоем. Что же тогда они представляли собой, если их пришлось убрать на века? - Что будем делать, Цунаде-сама? - тихо спросил Какаши. Его рука уже лежала на рукояти куная. Цунаде смотрела на чёрные гробы, в которых, согласно надписи, спали божественные близнецы. Она была Хокаге. Её долг - защищать деревню от любой угрозы. Но эти саркофаги были не оружием. Это была могила. Или тюрьма. Или и то, и другое. - Ничего, - сказала она твёрдо. - Пока ничего. Усилить оцепление. Джирайя, ты со мной. Нам нужно всё, что ты знаешь об этом… Анубисе, об этом языке, о подобных печатях. Остальным - наблюдать. Никаких действий без моего прямого приказа. Она повернулась, чтобы отдать распоряжения, но её взгляд на мгновение встретился со взглядом Саске. В его тёмных, бездонных глазах, в которых плясали алые томаоэ, она прочла не страх, а жгучий, холодный интерес. А в это время, в кромешной тьме за непроницаемой крышкой саркофага Амонет, в золотых зрачках, которые не видели света три с половиной столетия, отозвалось эхо чужой, буйной и молодой энергии, на миг коснувшейся древней печати. Веки, веками не дрогнувшие, затрепетали. Каменное сердце Конохи, бившееся под храмом Асины, готовилось к удару. Воздух в храме стал густым, тяжёлым, наполненным пылью веков и ожиданием неведомого. Казалось, сама каменная кладка стен затаила дыхание. И тогда раздался звук. Тихий, сухой, как треск лопнувшей глины. Он исходил от правого саркофага, от того, что принадлежал Амону. По золотой инкрустации, прямо под словами «сын Анубиса», побежала тонкая, чёрная трещина. - Назад! Все назад! - рявкнула Цунаде, выбрасывая руку вперёд в защитном жесте. Шиноби моментально отступили, образовав широкий полукруг, руки потянулись к оружию, пальцы сложились в первые знаки боевых печатей. Молодёжь сгрудилась сзади, глаза горят смесью страха и азарта. Трещина множилась, ветвилась, как молния, застывшая в обсидиане. Вслед за ней треснул и левый саркофаг. Золото, державшее крышки, заскрипело, потом лопнуло с резким, звонким звуком, похожим на плач. Крышки не упали. Они отодвинулись. Медленно, с глухим скрежетом камня о камень, будто невидимые великаны отодвигали тяжёлые плиты. Из щелей хлынул поток воздуха — не холодного и затхлого, как ожидалось, а тёплого, пахнущего сухим песком, ладаном и… чем-то металлическим, словно озон после грозы. Сначала показались руки. На фоне чёрного камня они казались нереально бледными. Длинные пальцы Амона, лежавшие на груди, сжались в кулаки, костяшки побелели. Пальцы Амонет, утончённые, с изящными ногтями, покрытыми темно-синей хной, дёрнулись, словно ловя невидимые нити. И затем они поднялись. Они сели синхронно, с неестественной, почти пугающей плавностью, как марионетки, повинуясь одной воле. Пыль веков осыпалась с их плеч и волос, но не делала их менее ослепительными. Парень был высок, как молодая сосна. Его плечи, обнажённые по пояс, были широки, мускулатура не бугристой, как у Рок Ли, а длинной, гладкой и рельефной, как у бегуна или лучника. На груди и руках сверкали золотые обручи и ожерелье с глазом Гора. Лицо… Оно было строгим, аристократичным. Высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую, решительную линию. А волосы… Они были не просто рыжими. Это был цвет расплавленной меди и заходящего солнца, тяжёлые пряди спадали на плечи, отливая золотом там, где на них падал свет из проломанной двери храма. Но больше всего поражали глаза. Небесно-голубые, как воды далёкого океана, о которых он не мог знать. В них не было ни страха, ни растерянности. Только ледяная, всеобъемлющая настороженность и древняя, недетская усталость. Он повернул голову, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигурам в зелёных и синих жилетах, задержался на знаке Хокаге на головной повязке Цунаде. Рядом с ним, в своём саркофаге, поднялась Амонет. И в храме вырвался общий, сдавленный вздох. Особенно у девушек. Если Амон был воплощением суровой, скульптурной красоты, то Амонет была огнём и жизнью. Её фигура в пятнадцать была поразительно сформирована — не по-детски хрупкая, а женственная, с тонкой талией, очерченными бёдрами и сильными, гладкими плечами. Она была облачена в лёгкое, струящееся платье из белейшего льна, расшитое по краям золотом и лазуритом, оставляющее открытыми один бок и плечи. На руках, шее, в её густых, огненно-рыжих волосах, собранных в сложную причёску с золотыми нитями и украшениями в форме скарабеев и лотосов, сверкало такое количество изящных золотых украшений, что они звенели при её малейшем движении, как крошечные колокольчики. Но её лицо… Нижнюю его часть скрывала полупрозрачная вуаль из тончайшего шифона, закреплённая золотым обручем на переносице. За вуалью угадывались высокие. А над вуалью… Глаза. Такие же голубые, как у брата, но в них бушевали не лед, а буря. Они горели яростью, болью, обидой и бесконечным вопросом. Она окинула взглядом толпу, и этот взгляд был подобен удару хлыста. Реакция была мгновенной. Сакура и Ино замерли, их глаза стали размером с блюдца. В Сакуре, всегда старавшейся быть сильной и практичной, кольнуло острое, детское чувство неловкости и… зависти. «Она… она как богиня с фрески… А я…» - пронеслось в голове. Ино, всегда уверенная в своей привлекательности, почувствовала, как её собственный, тщательно выстроенный образ померк перед этой дикой, естественной, ослепительной красотой. Хината лишь тихо ахнула и покраснела, опустив взгляд. Её скромность не позволяла завидовать, но она чувствовала исходящую от принцессы мощную, царственную ауру, перед которой её собственная застенчивость казалась ещё более уязвимой. Парни реагировали на Амона. Киба свистнул, забыв на секунду об опасности: «Вот это телосложение! Прямо как у вожака стаи!» Наруто смотрел широко раскрытыми глазами, больше поражённый общей нереальностью происходящего, чем внешностью. А Саске… Его Шариган безостановочно вращался, сканируя обоих. Он видел не просто красоту. Он видел идеальную симметрию их поз, минимальную, но готовую к взрыву мышечную активность, поток той странной, плотной энергии, которая теперь, пробудившись, пульсировала вокруг них видимым для его глаз сиянием. Он смотрел на Амонет, и его цепляла не её красота, а эта ярость в глазах. Амон первым нарушил тишину. Он открыл рот, и из его губ полилась странная, гортанная, певучая речь. Звуки были резкими и плавными одновременно, полными шипящих и гортанных смычек. Он говорил негромко, но его голос, низкий и уверенный, заполнил всё пространство. Все взгляды устремились на Джирайю. Тот, бледный, но собранный, кивнул и начал переводить, стараясь уловить интонацию: - Он говорит: «Где стражи печати? Где жрецы, дерзнувшие обратить свой взор на детей Судии? Этот камень… это не стены усыпальницы. Где мы?" Амонет резко повернула голову к брату, её слова полились быстрее, выше, пронзительнее. Золотые украшения на её шее гневно зазвенели. - Джирайя? - тихо подсказала Цунаде. - Она… она говорит: «Они предали нас, брат! Слова «вечного сна» были на устах, а в руках - ножи зависти! Этот свет… он другой. Воздух пахнет ложью и… и жизнью. Слишком много жизней вокруг. Мы не в Та-Ахет». Амон поднял руку, успокаивающим жестом остановив сестру. Его голубые глаза снова упёрлись в Цунаде. Он произнёс ещё одну фразу, на этот раз явно обращаясь к ней. - Он спрашивает, - перевёл Джирайя, и в его голосе прозвучало уважение, - «Ты — фараон этого места? Владычица этих… воинов в зелёном?» Цунаде сделала шаг вперёд, её осанка стала по-хокаговски прямой. Она кивнула, не сводя глаз с Амона. -Скажи ему: я - Хокаге, правитель этой деревни. Ваша печать была нарушена случайно. Мы не ваши стражи и не ваши враги. Пока. Джирайя перевёл. Амон слушал, не моргнув. Затем его взгляд скользнул по лицам молодых шиноби, задержался на алых глазах Саске, и в них мелькнула тень понимания. Он сказал короткую фразу. - Он говорит: «Тогда, правительница, объясни. Сколько песчинок утекло в часах с тех пор, как нас предали? И почему… - тут Джирайя запнулся, - почему души в этом месте так ярки и так ранены?» Он смотрел прямо на Саске. И в этот момент крышка саркофага Амонет с грохотом окончательно сдвинулась, и она, с грацией пантеры, встала во весь рост на каменном ложе. Её голубые глаза, горящие, как сапфиры в огне, встретились с алым взором Шаринга. И она, не отводя взгляда от Саске, произнесла что-то тихо, почти шёпотом, но в тишине храма это прозвучало набатом. Джирайя перевёл, и каждый услышал в его голосе леденящее изумление: - Она говорит… «Я вижу в твоих глазах судью. И в твоей душе - пустоту, как в гробнице фараона. Кто тебя предал, повелитель теней?" Саске не дрогнул. Но его рука непроизвольно сжалась у бокового кармана, где лежал кунай Слова Амонет, переведённые Джирайей, повисли в воздухе острым, отравленным клинком. «Кто тебя предал, повелитель теней?» Этот вопрос, заданный с пронзительной, почти ясновидящей интуицией, заставил Саске внутренне содрогнуться. Его лицо осталось каменной маской, но алые томаоэ в его глазах завертелись быстрее, улавливая малейшую вибрацию в энергии принцессы. Цунаде поняла, что ситуация висит на волоске. Эти двое - не монстры, но и не беспомощные жертвы. Они - бомба, начиненная болью и силой. - Истории можно будет рассказать позже, - голос Хокаге прозвучал твёрдо, но без прежней угрозы. - Сначала нам нужно убедиться, что вы не представляете опасности для моей деревни. И… что вы в безопасности сами. Амонет резко повернулась к ней. Её вуаль колыхнулась, и на мгновение все увидели контур сжатых губ. Её голос, когда она заговорила, был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. Джирайя переводил почти синхронно, улавливая каждую горькую ноту. - Опасность? Мы были в опасности! Мы спали в каменной темноте, пока наш мир превращался в прах! Ты хочешь знать историю? Я покажу тебе историю! История - это не слова в свитке. Это боль, которая не кончается! Она подняла руки, и от её пальцев, обвитых золотыми кольцами, пошла лёгкая дрожь. Не для техники. Это был жест отчаяния. И тогда произошло нечто, чего не ожидал никто, даже Джирайя с его знанием древних искусств. Голубые глаза Амонет загорелись изнутри неземным, солнечным золотом. И этот свет не ударил лучами, а разлился по воздуху, как вода. Он заколебался, сгустился, и перед глазами ошеломлённых шиноби Конохи начали проноситься образы. Это не были простые картинки. Это были воспоминания, проецируемые наружу силой её боли и ярости. Все присутствующие - Цунаде, Какаши, команды - увидели мир глазами Амонет. "Воспоминание первое: Солнечный Град Та-Ахет." Они увидели город, ослепляющий в своей красоте. Не глинобитные лачуги, а величественные здания из белого известняка и розового гранита, увенчанные золотыми пирамидионами, которые сверкали под палящим солнцем. По широким, залитым светом улицам шли люди в лёгких льняных одеждах, слышалась странная, прекрасная музыка струн и флейт. Воздух пах цветами лотоса, пряностями и теплым камнем. В центре - великолепный дворец, с колоннами, расписанными яркими красками. И там, в тенистом саду с фонтанами, двое подростков - Амон и Амонет. Они смеются, их рыжие волосы сливаются в один огненный ореол. Амон спокоен, наблюдает, как сестра пытается заставить воду в фонтане взметнуться ввысь силой мысли, и у неё получаются лишь брызги, сверкающие радугой. Они счастливы. Они - любимые дети, «наследники Судии», объекты гордости и легкого, почтительного страха. "Воспоминание второе: Свадьба." Картина сменилась. Великий зал дворца, утопающий в гирляндах цветов и свете тысяч масляных ламп. Амонет, уже почти невеста, в платье из тончайшего белого шифона, расшитого настоящим жемчугом. Её лицо открыто, но даже через пелену воспоминаний ее лицо смазано. Рядом с ней стоит юноша, её жених, сын верховного жреца. У него добрые глаза и гордая осанка. Они обмениваются улыбками, полными надежды. Музыка играет гимн любви. Амон стоит чуть поодаль, в парадных доспехах, его лицо смягчено редкой улыбкой счастья за сестру. И тут - резкий переход. Крики. Звон разбивающейся посуды. В зал врываются стражники, но не дворцовые. Их доспехи чёрные, а на щитах — символ шакала, но не Анубиса, а какого-то иного, злобного божества. Это гвардия царя-узурпатора, второго мужа их матери. Жених Амонет бросается вперед, чтобы защитить её. Меч одного из стражников, отравленный тёмным ядом, пронзает его грудь насквозь. Молодой человек падает к ногам Амонет, его кровь окрашивает её белое платье в багряный цвет. Её крик — беззвучный, разрывающий душу вихрь — эхом отдаётся в реальном храме Конохи. Сакура и Ино непроизвольно вскрикнули, Хината зажала рот ладонью. "Воспоминание третьего: Плен и Пытки." Картины потемнели, стали рваными, наполненными болью. Темница. Сырость, плесень, звон цепей. Амон прикован к стене, его мускулистое тело покрыто кровоточащими ранами от бича и раскалённого железа. Они пытали его, чтобы сломить дух сестры. Амонет в соседней камере, её изящные руки зажаты в тиски, которые медленно сжимаются, ломая кости. Но они не кричат от боли. Они кричат друг другу, чтобы держаться. Их связь - это нить, которую не могут разорвать. Лицо Амонет в этих воспоминаниях всегда закрыто - сначала разорванной вуалью, потом просто тьмой. Лишь глаза горят в темноте, как угли. "Воспоминание четвертое: Суд и Предательство." Тронный зал. На троне сидит их мать, царица Исида. Её лицо, когда-то прекрасное, искажено страхом и бессилием. Рядом с ней - царь, её муж, человек с холодными, хищными глазами и тонкими губами. Он говорит, его голос - шипение змеи. Джирайя, видя это, сам переводит шепотом для окружающих: - Он говорит… «Дети Анубиса. Их сила - дар богов, но их кровь - угроза трону. Они опозорят нас перед соседями. Их сила должна быть заточена, пока не найдётся достойный сосуд». Их мать… она плачет. Но она молчит. Она отводит взгляд. Это молчание - худшее предательство. Амонет смотрит на мать, и в её глазах гаснет последний огонёк надежды, остаётся только ледяная пустота и нарастающая, чёрная ярость. "Воспоминание пятое: Печать и Месть." Их ведут по подземному ходу к камере, где уже стоят два чёрных саркофага. Рядом - верховный жрец, тот самый, что когда-то благословлял её свадьбу, а теперь читает заклятье вечного сна. Его лицо бесстрастно, ритуальное. И вот, в последний момент, когда стражники толкают Амона к его гробу, жрец наклоняется к Амонет и шепчет что-то с презрительной усмешкой. Джирайя переводит с усилием: - Он говорит… «Твоя красота сгниет в темноте, дитя тени. И слава богу». И тогда в Амонет что-то лопается. Её лицо, искажённое нечеловеческой ненавистью и горем, обращено к жрецу. Она не кричит. Она шипит одно слово. И из её глаз вырывается не свет, а сфокусированный луч чистой, белой пустоты. Он не испепеляет. Он стирает. Луч касается руки жреца, и плоть, кость, ткань - всё просто исчезает, будто его никогда и не было, оставляя идеально ровный, обугленный срез. Жрец замирает с немым воплем ужаса, глядя на культю. Это не атака. Это акт абсолютной, божественной кары. - Так вот что значит «власть над светом», - прошептал Какаши, и в его голосе впервые зазвучал настоящий ужас. - Она может не только дарить свет… но и забирать его. Дочиста. Стража в панике. Царь кричит: «Запечатать их! Сейчас же!» Амонет бросается к брату, но ритуальные цепи из чёрного металла, покрытые рунами, опутывают их. Их заталкивают в саркофаги. Последнее, что видит Амонет перед тем, как крышка с грохотом захлопывается, — это глаза брата, полные не страха, а бесконечной грусти и обета: «Я найду тебя. Мы выберемся». И кромешная тьма. Воспоминания рассеялись. Золотой свет погас в глазах Амонет. Она стояла, дрожа всем телом. Она была больше не яростной богиней, а сломленной, глубоко раненной девочкой, которая только что заново пережила свою гибель. В храме стояла абсолютная тишина. Даже Наруто не мог вымолвить ни слова. Ино и Сакура плакали, не скрывая слёз, всякая зависть испарилась, сгорела в горниле сострадания. Хината тихо всхлипывала. Парни стояли, потрясённые, осознав, что их представления о силе и жертве были детскими. Саске смотрел на Амонет. Его Шариган видел не просто слёзы. Он видел в её ауре шрамы, идентичные его собственным - шрамы от предательства самого близкого, от несправедливости, от ярости, которая пожирает изнутри. Он видел, как она убила того жреца. Не из жестокости. Из той же самой, абсолютной, всепоглощающей ненависти, которая когда-то заставила его самого стремиться к силе любой ценой. Амон медленно, как бы превозмогая тяжесть воспоминаний, подошёл к сестре и положил руку ей на плечо. Он сказал что-тихо, и Джирайя перевёл, и его голос тоже дрогнул: - Они ушли, сестра. Остался только песок. А песок… он течёт. Течёт вперёд. Он поднял голову и посмотрел на Цунаде. В его голубых глазах не было просьбы. Было достоинство и усталая мудрь, не по годам. - Правительница Конохи, - сказал он через Джирайю. - Мы - осколки разбитого сосуда. Наша сила… она опасна. Для нас и для других. Мы не просим трона. Мы просим… понять. И дать нам тихий угол, где песок времён может лечь, не поднимая бурю. Цунаде глубоко вздохнула. Она видела боль. Видела силу. Видела, что эти двое - не оружие и не монстры. Они - трагедия, обёрнутая в плоть. И Коноха, сама выросшая на боли и потере, возможно, единственное место, где их могут понять. - Джирайя, - её голос снова приобрёл командные нотки. - Ты будешь их переводчиком и… культурным посредником. Объясни им основы нашего мира. Какаши, организуй проживание в охраняемом гостевом комплексе. Уровень безопасности — А. Но обращение — как с почетными гостями высочайшего уровня. Никаких цепей, никаких клеток.» Она затем перевела взгляд на Саске. - Учиха Саске. Твоя задача - наблюдение и оценка угрозы. Твой Шариган - наш лучший инструмент для анализа их способностей. Отчёты ежедневно. И… - она сделала небольшую паузу, - если сможешь установить контакт, сделай это. Иногда понимание - лучшая защита, чем любая печать. Саске молча кивнул. Его взгляд снова встретился с взглядом Амонет. Она не дрожала. Она стояла прямо, как стебель лотоса, пронзающий тину. Слёзы, навернувшиеся на её ресницы, она не стерла. Они просто высохли на её щеках под вуалью, оставив едва заметные солевые дорожки, словно следы ушедшего наводнения. Её голубые глаза, ещё секунду назад полные проецируемой боли, теперь снова стали подобны горным озёрам зимой - ясным, холодным и непроницаемо глубокими. Она не просила сочувствия. Она показала причину. Дальше - дело других. Амон, чья рука лежала на её плече, не сжимал её в утешении. Это был жест солидарности, стойкости. Опора скалы. Его лицо, со следами перенесённых пыток (теперь, при дневном свете, можно было разглядеть тонкие, почти зажившие шрамы на рёбрах и предплечьях), было абсолютно спокойно. В его взгляде, обращённом к Цунаде, читалась не мольба, а констатация факта и готовность к любому развитию событий. Они не сломались тогда. Не сломятся и сейчас.Это леденящее достоинство в страдании впечатлило даже ветеранов. Какаши увидел в них ту же стоическую решимость, что была у него самого после потери отца и команды. Цунаде, знающая цену скрываемой боли, оценила их внутреннюю крепость. Амон, выслушав перевод Джирайи, медленно кивнул. Он сказал короткую фразу, его голос был низким и ровным, как гул далёкого грома. - Он говорит: «Мы принимаем твои условия, правительница Конохи. Мы не ищем новых врагов. Мы ищем… тишину, чтобы песок нашей истории наконец улёгся», - перевёл Джирайя. Амонет ничего не сказала. Она лишь повернула голову и в последний раз бросила долгий, изучающий взгляд на стены древнего храма Конохи, под которым спала столько веков. В её глазах не было ностальгии. Был холодный, безжалостный анализ. Оценка новой крепости, новых стен, новых правителей. Затем она опустила взгляд и сделала первый шаг вперёд, выходя из полуразрушенного склепа на свет современного дня. Её брат последовал за ней, его высокая, мощная фигура заслонила сестру от любопытных взглядов, как страж. Они шли, не оглядываясь, не сгибаясь под тяжестью взглядов - сочувствующих, опасливых, завистливых. Их горе было не рыданием, а молчаливым камнем в груди. Их сила была не криком, а готовым к удару клинком. И этот новый мир, мир шиноби Конохи, только начинал понимать, с кем он имеет дело. Саске, получив приказ, без слов двинулся следом на почтительной дистанции, его Шариган безостановочно работал, сканируя ауру древней энергии, что вилась за близнецами, как шлейф из песка и забытых солнц. А в стороне, Сакура и Ино, глядя им вслед, чувствовали, как в их сердцах, рядом с состраданием, змеится новое, непривычное и горькое чувство - понимание, что они только что встретили не просто жертв трагедии, а равных их объектам обожания и уважения. И это было, возможно, страшнее любой древней силы.