Том 1. До свадьбы. Глава 1. Подпись кровью

Утро сочилось запахом железа и мокрого камня, словно предвещая беду. Коноха ещё дремала в предрассветной дымке, но в резиденции Хокаге яростно пылали факелы, отбрасывая причудливые тени. Казалось, кто-то отчаянно пытался разогнать тьму, что давно и прочно поселилась в этих стенах, да и не только в них. Зал Совета обдавал могильным холодом. Чёрный гранит пола, отполированный до зеркального блеска поступью бесчисленных поколений, ныне отражал лишь её одинокую фигуру в белом халате. Она стояла в самом центре круга, где когда-то восседали главы кланов Учиха и Хьюга — символ единства и мощи. Сакура не чувствовала земли под ногами. Кровь неистово стучала в висках, заглушая все звуки. Ей казалось, этот грохот слышен всему миру. Взгляд её был устремлён вперёд, в пустоту, но перед глазами стояло отчётливое видение: слева от Какаши — зияющая пустота, где когда-то возвышался Саске, облачённый в чёрную форму с высоким воротником, гордо несущий герб Учиха на спине. Там сейчас никого не было. И уже никогда не будет. Какаши нарушил протокол, приблизившись к ней на недопустимо близкое расстояние. Шляпа Хокаге отбрасывала густую тень на его лицо, но Сакура видела, как предательски дрожит маска у его рта. — Сакура… Голос его сорвался, оборвался. Он собрался с духом и заговорил вновь, почти шёпотом: — Ты можешь отказаться. Я приму любое… абсолютно любое твоё решение. Даже если для этого нам придётся вновь развязать войну. Она едва заметно повернула голову. Зелёные глаза, цветом напоминающие весеннюю листву, которую ей больше никогда не суждено увидеть в Кумо, были пусты и бездонны, как омут. В них не было ни намёка на слезы. Лишь всепоглощающая пустота, в которой можно было утонуть без остатка. — Тысячи жизней против одной моей, сенсей, — голос её звучал ровно и бесстрастно, словно принадлежал не ей, а кому-то другому. — Я умею считать. И я смертельно устала быть причиной войны. Шикамару за её спиной издал судорожный вздох, словно кунай вонзился ему прямо в грудь. Сай с такой силой сжал планшет, что пластик жалобно затрещал. Темари отвернулась, не в силах вынести это зрелище: у неё самой трое детей, и она как никто другой понимала, что значит пожертвовать своим будущим ради чужого. Посланник из Кумо — громадина, похожая на ожившую гору, с кожей цвета мокрого песка и глазами цвета грозового неба — грузно положил свиток на стол. Звук удара был оглушительным, подобно раскату грома. Кохару Утатане, её голос сухой и скрипучий, словно старый пергамент, произнесла: — Харуно Сакура, ты добровольно принимаешь брачный союз с Кайто, третьим сыном Райкаге, наследником клана Юруи, и становишься живой печатью, скрепляющей мир между Конохой и Кумогакуре. Отныне твоё тело, твоя чакра, твои будущие дети становятся собственностью этого союза. Слово «дети» прозвучало как удар под дых. Сакура едва заметно пошатнулась, но тут же выпрямилась, словно натянутая струна. Никто не заметил её секундной слабости. Кроме одного человека, притаившегося в тени колонны, того, кого здесь не должно было быть. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Кончики пальцев уже были в крови. Она порезала указательный палец ещё дома, в темноте, стоя под душем, наблюдая, как розовая вода стекает в слив. Кисть легла в ладонь тяжёлым, неподъёмным грузом. Она окунула перо в свою кровь. В этот самый миг она ощутила на себе взгляд. Тяжёлый. Обжигающий. Словно удар катаной между рёбер. Она не подняла глаз. Не смогла. Поставила печать. Кровь растеклась по пергаменту, впиталась в него, обратившись в чёрную, запекшуюся корку. Капля упала на пол. Вторая. Третья — прямо на её сандалию, пропитав ткань. Тишина в зале стала настолько густой и плотной, что казалось, в ней можно задохнуться. Какаши первым не выдержал и отвернулся. Сакура услышала, как он с трудом сглотнул. Она развернулась и направилась к выходу. Каблуки её сандалий отсчитывали чёткий ритм: один — два — три… На счёте «десять» она вышла за дверь и только тогда позволила себе вдохнуть полной грудью. Воздух был ледяным и пах снегом. …День. Больница. Кабинет №312 был пропитан запахом йода, лекарств и её собственного отчаяния. Она повернула ключ в замке, прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. И только тогда разрешила себе заплакать — беззвучно, надрывно. Плечи её сотрясались в безмолвной агонии, но из горла не вырвалось ни единого звука. Наконец, она поднялась. Медленно, словно сдирая с себя кожу, сняла белый халат. Под ним была чёрная водолазка — та самая, которую он когда-то обнял сзади и прошептал: «Оставайся в ней. Она облегает тебя идеально». На столе лежали вещи, которые должны были уехать с ней в Кумо. Тихо сложив их в дорожную сумку, она открыла нижний ящик стола. Шкатулка из тёмного дерева источала тонкий аромат сандала и пыли столетий. Дрожащими пальцами она открыла её. Внутри лежало кольцо. Простое, серебряное, без единого камня. На внутренней стороне была надпись, которую он вырезал сам в ту ночь, когда впервые поцеловал её по-настоящему: 戻ってきて «Вернись ко мне». Она надела кольцо на серебряную цепочку. Цепочка была холодной, как лёд. Кольцо — ещё холоднее. Она поднесла украшение к губам. Поцеловала его нежно, трепетно, словно это были его губы. Вкус металла смешался с солёным привкусом слёз, которые, наконец, прорвались наружу. — Прости меня, — прошептала она кольцу. — Я больше не могу ждать. Закрыла шкатулку и положила её в сумку последней. …Вечер. Крыши. Саске неподвижно сидел на коньке крыши уже пятый час. Ноги его безвольно свисали вниз, плащ развевался на ветру, словно подбитые крылья мёртвой птицы. Левый глаз — Мангекё, правый — Риннеган. Кровь медленно стекала по щеке из-под повязки — лопнули сосуды. Он не стирал её. Пусть течёт. Он видел всё. Как она вошла в комнату. Как зажгла одинокую лампу у окна. Как села на пол и обхватила колени руками. Как долго, мучительно долго сидела так, неподвижно. Как открыла шкатулку. Как достала кольцо. Как поцеловала его — прижавшись к нему всем лицом, словно пытаясь вдохнуть его запах сквозь холодный металл. Он физически ощутил этот поцелуй — прямо в сердце. Так, словно она поцеловала его самого. Внутренний монолог его был рваным и хаотичным, словно незаживающие раны: Я ушёл, чтобы защитить. Я ушёл, потому что после Итачи не мог смотреть в зеркало, не то что в её глаза. Я ушёл, потому что если бы остался — я уничтожил бы её вместе с собой. Я думал, что время залечит все раны. Как же я ошибался… Теперь её забирают. По закону. А я — всего лишь призрак без клана, без имени, без права голоса. Я могу только смотреть, как у меня отнимают последнее, что было моим. Он до боли вонзил ногти в ладони. Кровь потекла между пальцами, капая на черепицу. Вспыхнуло чёрное пламя — Аматерасу, порождённое из ярости, которую он не мог выпустить наружу. Пламя облизало воздух и тут же погасло. Он остался сидеть. …Ночь. 02:44. Сакура лежала в кровати, одетая — в той же чёрной водолазке и шортах. Она не могла заставить себя раздеться. Ей казалось, что, если она останется в одежде, она никуда не уедет. На прикроватной тумбочке лежал билет. На дирижабль «Облачный дракон». Отправление в 06:00. Пункт назначения — Кумогакуре. Под подушкой — кольцо на цепочке. Она достала его в темноте, прижала к губам. Потом — к сердцу. Потом снова к губам. — Я ждала шесть долгих лет, — прошептала она в пустоту. — Я устала ждать. Слёзы, наконец, хлынули потоком — горячие, обжигающие. Она не вытирала их. Пусть текут. За окном повалил снег. Крупные хлопья кружились в медленном танце, словно прощальные письма. …Крыша напротив. Саске всё ещё сидел там. Снег густо укрывал его волосы, плечи, ресницы. Он не моргал. В руке его была старая записка. Край её обуглился от пламени. «Когда вернёшься — я буду ждать. Всегда. Сакура». Он поднёс эту драгоценную бумагу к губам. Поцеловал её медленно, втягивая в себя её запах, который он всё ещё чувствовал, несмотря на долгие годы разлуки. Потом сжал записку так сильно, что бумага порезала кожу. Кровь пропитала слова, превратив их в чёрную мазню. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме одного: Она уезжает завтра. А он останется здесь — смотреть, как его сердце улетает за облака, в чужие руки. Снег падал всё гуще и гуще. Город медленно погружался в сон. Два окна светились в ночной темноте — одно напротив другого. В одном — девушка, которая только что продала себя ради мира. В другом — призрак, который продал себя ради искупления. Между ними — шесть лет молчания, одно серебряное кольцо, одна подпись кровью и целая жизнь, которую только что разорвали пополам.