Глава 2. Первая брачная ночь в Кумо

С тяжёлым, предсмертным стоном металла дирижабль коснулся площадки, словно из последних сил донёс её в эту преисподнюю. 19:47. Ледяной бич ветра исхлестал лицо — сухой, электрический, пропитанный острым запахом озона и предвестием бури. Чёрные клыки гор вонзились в небо, готовые разорвать его в клочья. Внизу, в зияющей бездне, мерцали равнодушные, синие огоньки Кумогакуре — далёкие, чужие, словно мёртвые звёзды в ледяном космосе. Сакура сошла последней. Ноги — чужие, непослушные. В руках — жалкая котомка, вместившая всю её прежнюю жизнь. Она подняла глаза — и сердце замерло в ледяной агонии. Кайто. Он стоял у трапа, незыблемый, как скала. Один. Властелин этого проклятого мира. Два метра чистой, необузданной силы. Плечи — шире горизонта. Белые волосы хлестали по ветру знаменем победы. Кожа — чернее воронова крыла в сгущающихся сумерках. Глаза — расплавленное золото, с вертикальными зрачками хищника, выслеживающего добычу. Белый парадный плащ без рукавов обнажал грудь, испещрённую шрамами, и руки — бугры мышц, олицетворение мощи, от которой нутро сковал леденящий ужас. Он улыбнулся. Широко. Радостно. Так, словно она — самый желанный трофей, за который он сражался всю свою жизнь. — Добро пожаловать домой, жена. Слово «жена» вонзилось в грудь раскалённым кунаем. Вывернуло душу наизнанку. Горло сдавил спазм. Она почувствовала, как внутри что-то рвётся с кровавым треском — безвозвратно, навсегда. Лишь кивнула. Не смогла поднять взгляд выше его груди. Боялась — стоит лишь взглянуть в глаза, и крик вырвется из самой глубины её сломленной души. Он протянул руку. Огромную. Грубую. Горячую. Она вложила в неё свою — ледяную, дрожащую, мёртвую. Его пальцы сомкнулись на её ладони. Капкан. Приговор. Лифт уносил в вечность. Стеклянная капсула скользила вверх по отвесной стене башни. Внизу Коноха перестала существовать — лишь облака и бездонная пропасть. Кайто стоял позади. Положил ладони на плечи — тяжёлые, обжигающие даже сквозь плотную ткань. — Нервничаешь? — Голос — низкий, гулкий, словно рокот грома в черепной коробке. — Нет. Ложь вырвалась хриплым шёпотом. Он тихо рассмеялся — тепло выдохнул ей в макушку, и от этого прикосновения по коже пробежала волна омерзения. — Хорошо. Я тоже. Дверь в покои открылась, и мир сузился до размеров этой комнаты. Огромный мрачный зал. Холодный до тошноты. Безумно чужой. Пол — чёрный мрамор, прочерченный серебряными молниями. Потолок — стеклянный: над головой клубились настоящие грозовые тучи, вспыхивали электрические разряды, озаряя всё мертвенным светом. Кровать — круглая, гигантская, — возвышалась в центре комнаты, застеленная белым шёлком и мехом снежного барса. Свечи — сотни — источали пьянящий аромат мёда, электричества и горечи. Кайто отпустил её руку. Скинул плащ. Бросил на пол. Остался лишь в чёрных штанах. Тело — словно высеченное из обсидиана: каждый мускул вопиет о силе, каждый шрам — о кровавой победе. Он приближался. Медленно. В его взгляде плясали демоны. Хищник, уверенный в том, что жертва попала в западню. — Ты красивая, — прохрипел он. Голос, дрожащий от вожделения. Жадный. Так, словно уже владел ею. Она промолчала. Стояла, как приговорённая к смерти. Он начал раздевать её. Медленно. Мучительно. Словно растягивал пытку во времени. Куртка Конохи. Пуговица за пуговицей. Каждую открывшуюся полоску кожи он покрывал жадными поцелуями, оставляя горячие, болезненные следы. Ключица. Ложбинка между грудей. Живот. Сакура оставалась неподвижной. Сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Когда он стянул водолазку через голову, цепочка с кольцом выскользнула наружу. Серебро легло на кожу между грудей — холодное, единственное родное прикосновение. Кайто замер. Глаза сузились до опасных щёлочек. Он увидел кольцо. Увидел надпись: 戻ってきて. «Вернись ко мне». Пальцы дрогнули. В его глазах на миг вспыхнула ярость. Затем он наклонился и впился губами в кожу над самым сердцем — сильно, до боли, будто хотел вырвать то, что продолжало биться под кожей для другого. Шорты и бельё он стянул одним резким движением — присел, скользнул ладонями по бёдрам вниз, оставляя пылающие полосы. Она осталась обнажённой. Лишь кольцо лежало на груди — ледяной якорь, брошенный в прошлое. Он поднялся. Разделся сам. Штаны упали на пол. Сакура затаила дыхание — страх захлестнул её с головой. Он был огромен. Во всём. Член стоял, налитый кровью, толстый, тёмный, головка лоснилась от предвкушения. Она почувствовала, как всё внутри сжимается в ледяной ком. Кайто подхватил её на руки — легко, словно трофей. Положил на кровать. Мех под спиной был мягким. Но холодным. Словно саван. Он навис над ней — закрыл собой весь мир. Опираясь на локти, но всё равно давил своим весом. — Если будет больно — скажи, — прошептал он в самые губы, почти не касаясь их. — Я остановлюсь. Она кивнула. Горло сдавила судорога. Глаза — сухие, как песок в пустыне — слёзы закончились ещё в Конохе. Он начал с поцелуев. Шея. Ключица. Грудь — он взял сосок в рот, жадно пососал, прикусил до острой боли. Сакура вздрогнула — волна отвращения прокатилась по телу. Он провёл языком по старому засосу на шее — тому самому, что оставил Саске. Тому, что она хранила как святыню. Кайто впился зубами в то же место — сильно, до крови. Словно хотел стереть. Перечеркнуть. Уничтожить. Руки скользили всё ниже. Развёл ноги — грубо. Провел пальцами между влажных складок. Сухо. Мёртво. Он выдохнул — тяжело, с яростью. Наклонился ближе. Язык коснулся клитора — настойчиво, требуя ответа. Сакура зажмурилась. Крепко-крепко. В голове — лишь одно лицо. Чёрные глаза. Чёрные волосы. Голос, который шептал «ты моя» в темноте, когда мир рушился вокруг. Кайто лизал упорно. Старался изо всех сил. Но тело предавало — оставалось скованным льдом. Он поднял голову — глаза потемнели от злости. — Смотри на меня. Она открыла глаза. Посмотрела. Увидела его — красивое, сильное лицо, искажённое желанием. И жалости. Жалости к ней. Это было невыносимо. Хуже боли. Хуже смерти. Слёзы подступили — жгучие, ядовитые. Она моргнула. Не дала им упасть. Он поднялся. Прижался членом к её девственности. Головка обжигала. Он вошёл — медленно. Но всё равно, словно нож, вонзившийся в живую плоть. Боль пронзила насквозь — острая, разрывающая на части. Слишком большой. Слишком чужой. Сакура вцепилась зубами в губу — до крови, до хруста. Вкусила металл и соль. Снова закрыла глаза. В голове — вспышка: Саске — грубый, злой, но родной до последней клеточки. Когда боль обращалась в обжигающее пламя. Когда он рычал «моя», и это звучало как вечная клятва. Кайто вошёл до конца. Глухой рык вырвался из его горла. Замер. Затем начал двигаться — глубоко, яростно. Руки сжимали её бёдра — до синяков, до крови под ногтями. Он смотрел ей в глаза. Целовал губы — жадно, требуя ответа. Но внутри она была мертва. Лежала неподвижной куклой. Лишь дыхание вырывалось судорожными толчками — от боли и ненависти к себе. Он кончил быстро. Глухой крик сорвался в её шею. Тепло разлилось внутри — чужое, липкое, оскверняющее. Он остался внутри, пульсируя. Затем вышел. Лёг рядом. Притянул к себе — обнял, как свою. Как собственность. Поцеловал в лоб — нежно, почти любя. — Ты будешь хорошей женой, Сакура… Я позабочусь о тебе. Ты забудешь его. Она отвернулась к стене. Кольцо впилось в кожу между грудей — больно, как болезненное напоминание. Он уснул мгновенно. Дыхание — ровное и спокойное. Рука — словно цепь, сковавшая её талию. Сакура не спала. Считала секунды до рассвета. Как только смогла, вырвалась из его объятий. Встала. Пошла в ванную — босиком по ледяному мрамору. Ванная — огромная, как пещера. Чёрная обсидиановая ванна. Душ — водопад, низвергающийся с потолка. Она включила только холодную воду. Встала под ледяной поток. Вода обжигала — хуже Аматерасу. Зубы выбивали ледяную дробь. Тело сводили судороги. Но она не шевелилась. Тёрла кожу жёсткой мочалкой. До крови. До мяса. Грудь. Живот. Бёдра. Между ног — особенно яростно. Пальцами. Грубо. До крика, который так и не вырвался. Мыла волосы пять раз. Шампунь благоухал травами — но она всё равно чувствовала его. Его запах — на коже. Его семя — внутри. Его руки — везде. Кольцо билось о грудь — холодное, единственное чистое сокровище. Она вцепилась в него, сжимая до боли. Посмотрела в зеркало. Губы — в крови. Глаза — пустые, мёртвые. На теле — багровые засосы. Синяки. Следы чужих зубов. Клеймо рабыни. Она смотрела и, наконец, сломалась. Прошептала — голос сорвался в рыдании. — Прости… Прости, что не дождалась… Прости, что позволила ему… Прости, что жива… Слёзы хлынули потоком — горячие, солёные, смешиваясь с ледяной водой. Она ударила кулаком по зеркалу — раз, другой. Стекло покрылось трещинами. Кровь стекала по пальцам. Но она не чувствовала боли. Простояла ещё час. Пока её не начало трясти в лихорадке. Пока кожа не посинела от холода. Выключила воду. Не вытерлась. Вышла на балкон обнажённой. 04:17. Ветер резал, как клинки. Сушил слёзы. Сушил кровь. Внизу — Кумо спал. Огни — холодные, равнодушные. Она достала телефон. Открыла черновик. «Я здесь. Он забрал меня. Я осквернена. Прости. Я больше не твоя». Адресат — номер, который мёртв уже шесть лет. Она смотрела на написанное. Палец дрожал. Затем она стёрла всё. Медленно. Словно стирала себя из самой жизни. Бросила телефон в пропасть. Смотрела, как он исчезает в непроглядной тьме. Вернулась в постель. Кайто во сне потянулся, обнял её сзади. Прижал к себе. Тёплый. Сильный. Чужой до ненависти. Она лежала с открытыми глазами. Смотрела в стеклянный потолок. Там бушевала гроза. Молнии сверкали одна за другой — словно безмолвные крики, которые она не могла издать. Рассвет. Кайто проснулся. Утренний свет резал глаза. Он повернулся к ней. Смотрел долго — жадно. На раскиданные по подушке розовые волосы — напоминающие кровь на снегу. На лицо — белое, как у мертвеца. На кольцо на груди — оно сверкало, как обвинение. Как нож, вонзённый в самое сердце. Он провёл пальцем по её щеке — грубо. Прошептал — голос был полон мрачной решимости. — Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила. Даже если придётся вырвать его из тебя по кускам. Даже если придётся сломать тебя. Обещаю. Она не ответила. Лежала с открытыми глазами. Мёртвая внутри. За окном — солнце над горами. Кольцо поймало луч и бросило солнечный зайчик на стену. Чёрный веер Учих — как безмолвный крик в звенящей тишине.