Глава 4. Три месяца «притирки»

Утро после той ночи выползло из-за гор тяжёлым, утробным рыком грома — словно исполинское божество хмурило чело, предрекая неминуемую бурю. Тусклый, призрачный свет просачивался сквозь стеклянный потолок, играл холодными бликами на чёрном мраморе. В покоях клубился густой, настоявшийся воздух — в нём всё ещё ощущался терпкий привкус ночи: её солёных слёз, его багровой крови из рассечённых глаз, их отчаянного, переплетённого секса на террасе, липкого, словно смола. Сакура стояла под обжигающим душем — впервые за три томительные недели её не сковывал колючий холод. Вода, словно раскалённое золото, плавила кожу, смывала запекшуюся кровь с нежной шеи, окрашивая сток розовыми нитями. На месте свежего укуса Саске билась, пульсировала боль — глубокая, знакомая, выжженная поверх старой метки, которую она носила, словно клеймо, долгие шесть лет. Кожа вокруг пылала, алела, будто плоть бунтовала, отторгая чужое и жадно впитывая его. Зубы хищно сомкнулись, оставив идеальный полумесяц, который никогда не зарастёт, словно обычная рана. Кончиками пальцев она коснулась обожжённой кожи — боль сладостная, щемящая. Вспомнила вкус его крови, дикий, пьянящий. Его утробный рык, пронзающий слух. Его жар, обжигающий изнутри, — который всё ещё тлел в ней, как далёкий уголёк. Дверь распахнулась без предупреждения. Кайто вошёл — босой, закутанный лишь в тень чёрных штанов, волосы в беспорядке от сна, взгляд затуманен. Пар окутал его, превращая в призрачный силуэт. В зеркале он увидел её: изгибы тела, умытые водой, ручейки крови, стекающие по алебастровой ключице. Он шагнул ближе. Воздух наэлектризовался, запах грозы, исходящий от него, стал невыносимо сильным. Пальцы коснулись шеи — осторожно, но властно раздвинули мокрые пряди волос. — Кто это сделал? — голос низкий, рычащий, с ноткой незнакомой, леденящей ярости. Она не обернулась. Встретилась взглядом со своим отражением и с его тёмной, грозной фигурой за спиной: огромной, пугающей, прекрасной. Горло сжалось в тисках. — Я… сама… во сне… кошмар, — выдохнула она ровно. Голос не дрогнул. Лишь внутри всё свернулось в тугой клубок боли, вины, страха и… любви. Он молчал долго — секунды тянулись, как бесконечные часы. Пальцы сжали её плечо — больно, до синяков. Затем разжали медленно, словно нехотя. Наклонился, коснулся виска поцелуем — нежным, почти с жалостью, губы опалили мокрую кожу. — Больше не будет кошмаров, — прошептал он. — Я обещаю. Ты в безопасности. Он вышел. Шаги гремели, словно похоронный марш, по холодному мрамору. Она услышала, как он вышел на террасу — дверь скрипнула, словно надломленная кость. Затем — его яростный, звериный рык, сотрясший башню. Герб Учих, сотканный из чёрного пламени Аматерасу, всё ещё пылал на перилах, неподвластный ни времени, ни стихиям. Кайто обрушил на него молнию — синяя вспышка разметала мрак, осветила террасу. Но пламя лишь вспыхнуло ярче, чернее, вечнее. Он сорвал голос, призывая стражу — его крик эхом отдавался в каменных стенах: — Удвоить посты! Возвести фуин-барьеры! Найти того, кто посмел проникнуть! Это вызов! Сакура вышла из ванной. Закуталась в грубое полотенце, царапающее воспалённую кожу. Тихо проскользнула на террасу — босые ступни беззвучно ступали по прохладному мрамору. Кайто уже ушёл, окружённый АНБУ, отдавая приказы. Она подошла к перилам. Прижала ладонь к пылающему гербу. Пламя не обжигало. Оно согревало — мягко, знакомо. Как его рука на её горле той ночью. Шепнула ветру: — Ты здесь… всегда здесь. Прошло три месяца. Три месяца, которые стали пыткой для всех её чувств. Три месяца улыбок, разрезающих губы изнутри. Три месяца прикосновений, обжигающих чужим огнём. Три месяца она жила в двух мирах: тело — в Кумо, сердце — в той ночи на террасе, где он вернулся и напомнил ей, кто она есть на самом деле. Кайто обучал её традиционному кумо-танцу — подготовка к предстоящей свадьбе. В огромном зале, уставленном зеркалами, их отражения множились — сотни пар кружились в призрачном свете синих ламп. Громкая музыка терзала слух: барабаны били в грудь, флейты выли, словно раненые звери, металл звенел, как предвестник беды. Он сжимал её талию сильной, горячей рукой, его пальцы впивались в тонкую ткань белоснежной юкаты, расшитой золотыми молниями. Крутил её — быстро, уверенно. Прижимал к себе — грудь к груди, его дыхание обжигало шею. Шептал над ухом, заглушая музыкой: — Ещё шаг… вот так… ты идеальна, Сакура. Моя молния. Она улыбалась — из последних сил, её губы горели от напряжения, уголки рта сводило судорогой. В зеркале она видела своё отражение: прекрасная, волосы уложены в сложную причёску, украшенную золотыми шпильками, юката подчёркивает изящество фигуры. Но глаза мёртвые, безжизненные, зелёные, словно увядшие листья. Внутри вспыхивало воспоминание: Саске в лесу, под потоками ливня, кружил её грубо, яростно, прижимал к мокрой коре дерева, его руки под одеждой, шептал хрипло «моя», дождь обжигал холодом, его тело — жаром, настоящее. Тот танец был жизнью. Этот — тюрьмой. После танца Кайто целовал её — нежно, настойчиво, посреди зала, перед равнодушными зеркалами. Она позволяла — её губы были мягкими, податливыми, но тело оставалось холодным, чужим. Тем же вечером Саске сжёг первый караван. Ночь в горах. Чёрное пламя Аматерасу пожирало свадебные ткани, золото, дары из Конохи. Огонь не тух — горел днями напролёт, чёрный, неугасимый. Крики караванщиков эхом разносились по горным ущельям. Кумо охватила паника — обвиняли Коноху в предательстве. Напряжение росло, как гроза перед ударом молнии. В больнице Сакура лечила ожоги, оставленные странным чёрным пламенем — ниндзя Кумо возвращались обгоревшими, их кожа покрывалась волдырями, обычные техники исцеления были бесполезны. Её руки, окутанные зелёной чакрой, исцеляли чужую боль, но внутри неё вина плескалась, как кипящая лава. Она знала, кто это сделал. Знала, зачем. Один молодой ниндзя умер у неё на руках — его глаза погасли, последний вздох опалил её ладонь. Она выбежала в подсобку, захлопнув за собой дверь. Упала на колени на холодный кафель. Рыдала беззвучно, кусая руку до крови, чтобы не закричать. Шептала в пустоту: — Прости… прости их… это из-за меня… из-за нас… Кайто подарил ей ожерелье из молний-камней — редких, светящихся синим светом в темноте. Церемония проходила в главном зале — старейшины, облачённые в чёрно-белые мантии, ниндзя, одетые в парадную форму, — все устремили на неё свои взгляды. Камни были холодными, тяжёлыми, как оковы. Его пальцы скользнули по её шее, застёгивая замок, коснулись свежего укуса Саске, который так и не зажил до конца, кожа вокруг оставалась чувствительной, воспалённой, словно хранила в себе отпечаток чужой любви. Камни легли поверх — холод против тепла метки. Она поблагодарила его — голос ровный, улыбка безупречная, глаза опущены. Носила днём — камни холодили кожу поверх кольца Учих на тонкой цепочке, обжигающего её сердце. Ночью, в кромешной тьме, снимала ожерелье осторожно, бережно. Прятала камни в шкатулку. Засыпала с кольцом Саске под подушкой — прижимала к губам, вдыхая старый запах металла и его, шептала: «Вернись». Саске сжёг второй караван — свадебные подарки от союзников Кумо. Чёрное пламя на скале рядом выжгло герб Учих — он горел неделю, его было видно из деревни. Кайто стал подозрительнее — его взгляд обжигал спину. Он заметил, что укус на шее не заживает — кожа вокруг хранила отпечаток чужого огня, не Райтон. Он следил за ней — незаметно, словно тень, но она чувствовала его взгляд, сверлящий её насквозь. Он видел, как она выходит на террасу ночью и прикасается к пламени на перилах — тёплому, неугасимому. Однажды он спросил её прямо — в постели, после очередной бессмысленной попытки близости, прерванной его же рукой, почувствовав её холод: — Ты кого-то ждёшь? — голос тихий, но острый, как лезвие катаны. Она лежала спиной к нему — её тело напряжено, простыни холодны, словно лёд. — Нет. Просто… свежий воздух помогает мне уснуть. Он обнял её крепче — почти до боли, его рука легла на живот, пальцы сжались. Мечтая о ребёнке. Шепнул ей на ухо: — Скоро ты забудешь всё плохое. Она замерла. Внутри неё кричала отчаяние. Саске сжёг третий караван — самый важный. Свадебное платье — белоснежное, расшитое золотыми молниями. Ритуальные артефакты — древние свитки, печати мира. Чёрное пламя поглотило всё в считанные часы. На обугленном дереве осталась записка: свиток, привязанный к ветке, одно слово, выжженное на пергаменте: «Моя». Кайто был в ярости — зал совета кипел от гнева. Старейшины требовали войны. Обвиняли Коноху. Кайто защищал её — его голос гремел: — Она здесь по доброй воле! Это не Коноха виновата! Это… кто-то другой. Но ночью он прижимал её к себе сильнее, собственнически, его руки были похожи на кандалы. Пытался любить её — нежно, долго, шептал «я люблю тебя», покрывал поцелуями каждый сантиметр её тела. Она позволяла — её тело было мягким, податливым, но в её глазах зияла пустота, словно бездна. Он останавливался, с искажённым от боли лицом: — Ты всё ещё думаешь о нём? О том, кто был до меня? Сакура молчала — слёзы стояли в её глазах, но не текли. Он уходил спать на диван — его шаги тяжело звучали на мраморе, дверь хлопала с силой. Она тайно писала письмо — на старом клочке бумаги, который хранила в шкатулке с кольцом. «Я чувствую тебя каждую ночь. Твоя метка жива — она жжёт меня, напоминая о тебе. Твоё тепло внутри меня — единственное настоящее, что у меня осталось. Прости, что я не борюсь сильнее. Я устала притворяться. Но если ты придёшь… я пойду. Куда угодно. Всегда твоя. Сакура.» Затем сожгла письмо в ладони — зелёная чакра вспыхнула мягко, пепел унёс ветер с террасы в ночь. День девяностый. Ровно три месяца после той первой ночи. Подготовка к свадьбе шла полным ходом — храм украшен золотыми молниями, флагами и цветами, собранными на высокогорных лугах. Гости приглашены — послы из всех союзных деревень, даже из Конохи (Какаши прислал письмо с извинениями, но сам не приедет). Кайто надел ей на палец временное обручальное кольцо Кумо — тяжёлое, золотое, с выгравированными молниями и камнем, светящимся призрачным синим светом. Камень был холодным на её коже. Она смотрела на него долго — и чувствовала прикосновение серебряного кольца Учих, скрытого под юкатой, на тонкой цепочке, прямо на сердце — оно жгло её, как огонь. Улыбнулась ему — впервые почти искренне. Но её улыбка была пропитана горечью, которую он не заметил. Ночь перед «последней проверкой» — древняя традиция Кумо: ещё одна ночь близости перед произнесением клятв, чтобы «убедиться в совместимости». Сакура стояла на террасе одна. Кайто спал — сражённый усталостью после тяжёлого дня. Герб Аматерасу пылал на перилах, неподвластный времени — он словно тянулся к её ладони. Она прикоснулась к пламени — мягкое тепло разлилось по её венам. Родное, до боли. Шепнула в пустоту, в ветер, в ночь: — Завтра… всё кончится. Или начнётся по-настоящему. Я готова. Ветер донёс до неё едва уловимый запах — стали, дыма, крови и озона. Она закрыла глаза. Улыбнулась — впервые по-настоящему, широко, искренне, до боли в щеках. В горах напротив — стоял силуэт Саске. Его плащ метался на ветру, словно крылья хищной птицы. Его глаза горели алым пламенем — Мангекё вращался медленно, кровь стекала по его щекам. В его руке сверкала в лунном свете обнажённая катана. Он смотрел на башню — на её окно, на террасу. Он был готов. К чему угодно.