Глава 3. Метка, которую не смыть

Утро, забрезжившее после той первой ночи, было серым и безжизненным, словно пепел, оставшийся после пожара, который некому было потушить. Редкие, словно осколки льда, лучи солнца пробивались сквозь исполинский стеклянный потолок, отражаясь от чёрного, как сама ночь, мрамора пола и больно разили глаза острыми бликами. Белый шёлк простыней, смятый до неузнаваемости, был пропитан тяжёлым, мускусным запахом чужого пота, грубого секса и какой-то горечи, которая, казалось, въелась в каждый уголок, не желая уступать даже открытому окну. Воздух в комнате был спёртым, густым, словно кто-то разлил в нём всю тяжесть минувшей ночи. Кайто проснулся первым. Под его огромным телом матрас прогнулся, издав низкий, тоскливый скрип пружин. Медленно повернувшись к ней, он протянул руку — ладонь широкая, горячая, всё ещё хранящая аромат её кожи, её волос, её слёз. Он хотел нежно провести ею по её щеке, как обещал себе в глубине ночи, когда лежал без сна, устремив взгляд в потолок. Но замер на полпути, словно поражённый увиденным. Сакура лежала на самом краю ложа, свернувшись в жалкий комочек, отвернувшись к стене. Каждое напряжённое плечо топорщилось, словно натянутая струна. Глаза распахнуты — зелёные, пустые, устремлённые в одну точку на обсидиановой стене. Лицо белое, словно рисовая бумага, губы искусаны до крови — солёный привкус всё ещё терзал её рот, когда она сглатывала. Розовые волосы змеились по подушке, напоминая кровавый пожар, полыхнувший на снегу. Серебряное кольцо на тонкой цепочке лежало между грудей — холодное, безжалостно сверкающее, как нож, воткнутый между ними двумя. Воздух в комнате был насыщен смесью запахов: его — грозы, металла, пота; её — горьких трав от шампуня, слёз и крови, сочившейся из искусанных губ. Свечи догорели, оплавившись до конца — застывший воск застыл причудливыми каплями на чёрном мраморе, источая слабый запах горелого мёда. Кайто сглотнул — звук был оглушительно громким в этой мёртвой тишине. Голос сорвался хриплым рыком, словно наждачная бумага прошлась по дереву: — Сакура… Она осталась неподвижной, словно каменная статуя. Лишь веки её дрогнули — медленно, словно каждый из них весил тонну, будто даже моргать причиняло невыносимую боль. Кайто смотрел на неё ещё лишь секунду. Потом встал. Пол под босыми ступнями был холоднее самого льда — обжигал, будто мрамор вобрал в себя весь ночной холод, а теперь возвращал с лихвой. Он оделся в полной тишине: ткань одежды шелестела по коже, ремень щёлкнул резко, плащ упал на плечи неподъёмным грузом. Дверь закрылась с тяжким вздохом — металл о металл, эхо прокатилось по комнате. Лишь тогда Сакура позволила себе жадно вдохнуть. Ледяной воздух, ворвавшись в лёгкие, обжёг изнутри нестерпимым холодом. Она лежала ещё минуту, две, десять — считая удары сердца, которое билось медленно, словно приглушённо, будто моля о том, чтобы навсегда замереть. Потом встала. Ноги дрожали от слабости — мышцы ныли от напряжения минувшей ночи. Она пошла в ванную комнату — босиком по мрамору, каждый шаг отдавался холодом в костях. В зеркале на неё смотрела чужая женщина. Глаза красные, опухшие от слёз, которые так и не пролились до конца. Губы в крови — засохшая корка, солёный привкус на языке. Тело покрыто синяками — тёмные отпечатки его пальцев на бёдрах, засосы на шее и груди жгли, словно свежие ожоги, кожа вокруг них была горячей, воспалённой. Она провела дрожащими пальцами по еле заметной старой метке Саске, что таилась под новыми следами. Кожа там была тоньше, чувствительнее, будто хранила память о каждом прикосновении, о каждом поцелуе шестилетней давности. Пальцы дрожали. Шепнула своему отражению — голос сиплый, незнакомый: — Ты опоздал… навсегда. Ты ушёл, а я… осталась. Включила душ — лишь холодную воду. Вода обрушилась с потолка ледяным водопадом, обжигая кожу тысячами игл. Зубы застучали сразу. Дыхание перехватило. Она стояла под ледяным потоком, пока кожа не посинела, пока волосы не прилипли к лицу тяжёлыми прядями, пока слёзы наконец не смешались с водой и не ушли в бездну слива. Потом выключила воду. Вытерлась грубым полотенцем — ткань царапала воспалённую кожу. Надела белую юкату — тонкий шёлк холодил тело, словно чужие руки, скользил по синякам. Под юкатой, прямо на сердце, покоилась цепочка с кольцом Учих. Металл был ледяным — обжигал кожу, но она прижала его ладонью, пока он не согрелся от её тепла. Единственное, что ещё дышало надеждой. Единственное, что ещё принадлежало ей. Прошло три долгих недели. Три недели, когда каждый день был пыткой для всех чувств — запахов, звуков, прикосновений, вкусов. День второй. Кайто принёс ожерелье — тяжёлое, камни-молнии холодили пальцы, когда он застёгивал его на её шее сзади. Его дыхание обжигало её затылок. Запах его кожи — грозы, металла, пота — обволакивал, словно сеть. Она надела ожерелье. Улыбнулась — губы дрожали, уголки рта болели от непосильных усилий. Но кольцо Учих под юкатой жгло кожу, словно раскалённые угли, напоминая неумолимо: ты не его. День седьмой. Больница Кумо была пропитана запахом йода, крови, страха и детского плача. Она лечила раненых — облачённые в перчатки руки, чакра зелёным светом изливалась из ладоней. Один мальчик — лет десяти, чёрные глаза, чёрные волосы, взгляд прямой, как удар катаны — посмотрел на неё так же, как когда-то он, в далёкой академии. Сердце болезненно сжалось. Она выбежала в подсобку — стены холодные, кафель под ладонями ледяной. Плакала, пока её не вырвало — вкус желчи во рту, горький, как вся её жизнь теперь. День двенадцатый. Кайто снова жаждал её. Раздел медленно — пальцы горячие, мозолистые, скользили по коже, оставляя мурашки отвращения. Горячее дыхание обжигало шею. Кожа к коже — его тело твёрдое, тяжёлое, пахнущее металлом и потом прожитого дня. Она безвольно позволила — лежала словно мёртвая, простыни холодные под спиной, жесткий мех колол нежную кожу. Он вошёл — боль тупая, растягивающая, чужая. Остановился на полпути. Лицо его исказилось — ярость взорвалась запахом озона, как перед неминуемой молнией. Встал резко. Ушёл на балкон — дверь хлопнула, ветер ворвался в комнату холодом и запахом грозы. Курил — запах табака проник в каждую щель, горький, тяжёлый. Она осталась лежать, глядя в стеклянный потолок, где клубились мрачные облака, и беззвучно шептала про себя «Саске» — имя жгло язык, словно запретное заклинание. День восемнадцатый. Ночь. Душ — ледяная вода била по коже, словно хлыст. Грубая мочалка — тёрла до крови, до жжения, до тонких розовых струек, стекающих по ногам в слив. Кровь пахла железом. Шептала его имя — голос срывался, эхо в кафеле возвращало лишь обрывки: «Са…ске…» День двадцать первый. Три недели назад. Ночь после первой, брачной ночи. Саске стоял на самой высокой вершине горного хребта, окружающего Кумогакуре. Высота — четыре тысячи метров. Воздух разрежённый, резал лёгкие при каждом вдохе, словно острый нож. Ветер выл, словно раненый зверь, стегал плащом по ногам, рвал волосы. Снег под ногами хрустел — тонкая корка льда над камнем, болезненно трескалась под его весом. Он смотрел вниз. Кумо мерцало синими огнями в бездонной пропасти — словно россыпь холодных, безразличных звёзд. Башня Райкаге возвышалась над всем — чёрная игла, пронзающая само небо, стеклянный купол на вершине мерцал в свете далёких зарниц. Он знал, где она. Знал точно — с точностью Шарингана. Активировал глаза ещё сутки назад — кровь стекала по щекам тонкими струйками, засыхала на ледяном ветру коркой, солёный привкус терзал губы. Видел её чакру — розовую, яркую, единственную знакомую сигнатуру в этом чужом, враждебном месте. Видел, как она стоит под ледяным душем — кожа её горит от яростного трения. Видел, как слёзы смешиваются с водой. Видел, как Кайто обнимает её во сне — его рука, тяжёлая и грубая, покоится на её талии. Каждое видение отзывалось ударом куная в грудь. Прямо в самое сердце. Он не спал три долгих недели. Не ел. Только смотрел. Только ждал. Пока ярость, чёрная и густая, словно Аматерасу, не переполнила его до краёв. Сегодня он больше не мог ждать ни секунды. Саске сделал шаг вперёд — в бездну, с самого обрыва. Падал вниз — в тысячу раз более долгую, чем целая вечность. Ветер неистово ревел в ушах — высоким, оглушительным вихрем. Чёрный плащ развевался, словно крылья ворона. Холод пробирал до самых костей. Он не использовал чакру для полёта. Просто падал. Быстрее. Ещё быстрее. Сердце яростно стучало в унисон ветру — громко, отчаянно. В голове набатом отзывались воспоминания. Её робкая улыбка в академии. Её искренние слёзы, когда он оставил её. Её отчаянно горячее тело под ним в той злополучной башне — родное и такое далёкое. Её подпись кровью на свитке — которую он случайно увидел через Шаринган издалека. На высоте пятисот метров над деревней он активировал Риннеган. Правый глаз вспыхнул яростным пламенем — круги запульсировали. Чёрный вихрь окружил его окровавленное тело — пространство исказилось, воздух задрожал. Он исчез из падения. И мгновенно материализовался на самом шпиле башни Райкаге. Приземлился бесшумно — ноги коснулись холодного металла, лёд под подошвами тихо хрустнул. Ветер здесь был ещё сильнее, яростнее — стегал по лицу, сушил кровь на щеках, рвал чёрный плащ. Он стоял на самом кончике шпиля — в трёх мучительных метрах над стеклянным потолком её покоев. Внизу — через прозрачное стекло — видел всё отчётливо, словно днём. Кайто спал на огромной кровати — огромный, тёмный силуэт, его грудь размеренно поднималась и опускалась. Постель рядом была пуста. Она стояла на террасе — её хрупкая фигура дрожала на пронизывающем ветру. Саске на секунду закрыл глаза. Вдохнул — воздух был пропитан озоном, грозой и её горькими слезами, которые ветер щедро принёс сверху. Потом открыл — оба глаза горели красным пламенем, кровь вновь потекла свежей струйкой. Гендзюцу высшего уровня распространилось невидимой волной — бесшумной, как сама тень. Вся охрана башни — сотни шиноби на постах — увидели только тёмную ночь, далёкие звёзды и яростный ветер. Никто не почувствовал чужого присутствия. Никто не поднял тревогу. Он спрыгнул со шпиля. Падал вниз — медленно, искусно контролируя чакру, плащ трепетал. Коснулся стеклянного потолка ладонью — кожа почувствовала всепроникающий холод стекла. Фазинг Риннегана — его физическое тело прошло сквозь стекло, будто сквозь толщу воды. Ни звука. Ни трещинки. Ни малейшей вибрации. Он скользнул в покои, словно тень. Воздух здесь настоялся, густой и томный — сплетение мёда догоревших свечей, её шампуня, настоянного на горных лугах, и чужого мужского запаха — предгрозового металла. Мрамор под босыми ногами отозвался слабым теплом — память минувшего дня. Бесшумной пантерой приблизился к ложу. Кайто забылся в глубоком сне — грудь вздымалась ровно, лицо безмятежно. Саске склонился, отбрасывая тень на спящего. Лишь кончиком пальца коснулся шеи — невесомый импульс чакры, точный, как удар иглы. Паралич — три часа неподвижности. Чакра скована. Кайто не шелохнулся. Даже не вздохнул глубже. Саске выпрямился, обернулся к террасе. Дверь распахнута. Занавеси лениво трепетали на ветру, вторя его дыханию. Её силуэт у перил — хрупкий, одинокий, трепещущий, словно мотылёк на ладони у бури. Аромат её волос достиг его раньше, чем он смог различить её лицо — роза, смятая горькими травами, омытая слезами. Он двинулся к ней. Каждый шаг — как удар в набат. Запах сводил с ума. Роднее. Невыносимее. Ночь. Двадцать первый день. Кайто вернулся под покровом ночи — с изматывающего совета, дыша усталостью, металлом и чужим дымом, въевшимся в одежду. Обнял в постели сонную, руки — тяжелые, горячие — легли на талию властно, как всегда. Поцеловал устало в висок — губы сухие, опаленные. — Скоро свадьба. Ты будешь счастлива здесь. Обещаю. Голос низкий, плотный, безапелляционный. Она безмолвно кивнула в вязкой темноте — волосы шелестели по подушке, словно сухие листья под ногами. Он заснул мгновенно — дыхание ровное, обжигающее шею, рука на талии — кандалы, к которым она уже привыкла. Сакура лежала без сна. Безучастно смотрела в бездну. Сердце билось свинцово, глухо, будто из последних сил цеплялось за жизнь. До двух часов. Потом, крадучись, выскользнула — его рука соскользнула с тихим шелестом по шелку простыней. Встала. Пошла на террасу — босиком. Камень обжигал ступни ледяным пламенем, отдаваясь в костях гулкой болью. Терраса — черная пасть, зияющая в ночи. Ветер хлестал безжалостно — злой, ледяной, с привкусом озона и предчувствием грозы, что так и не решалась разразиться. Перила из кованого металла — обжигающе холодные под дрожащими пальцами, впивались в кожу безжалостно. Внизу — километры пустоты, мерцающие огни Кумо — холодные звезды, глядящие равнодушно из-под толщи воды. Она вышла в одном тонком юкате из белого шелка — ткань липла к телу от могильной влаги, леденила кожу. Волосы рассыпались по плечам розовым пожаром, путаясь в порывах ветра, хлеща по лицу и спине. Руки впились в перила — металл врезался в ладони до боли, пронизывающей все тело. Взгляд устремлен в пропасть. Ветер выл надрывно — высокий, жалобный звук, похожий на предсмертный крик. Пустота манила, звала к себе. Шептала — голос дрожал, срывался, тонул в завывании ветра: — Если прыгнуть… это будет быстро. Ветер подхватит. Холод. Потом тепло. Потом ничего. Никто не узнает. Кайто найдет другую — сильную, способную любить его. Мир останется миром. А я… наконец перестану чувствовать эту пустоту внутри… Перестану чувствовать его отсутствие в каждом вдохе… Слезы катились по щекам — горячие и солёные на обветренном лице, ветер высушивал их мгновенно. И вдруг ветер принес запах. Сталь. Дым. Кровь. И он — родной, невыносимый запах, который до боли она вдыхала в снах каждую ночь, запах самой жизни, от которого она бежала. Она замерла, как под разрядом. Дыхание перехватило, оборвалось. Сердце — один удар, второй, третий — забилось безумно, отдаваясь в ушах набатом предчувствия. Рука легла на горло сзади — стальная, горячая, знакомая до обморока, до дрожи в коленях. Не душит. Держит крепко — пульс под пальцами бьется безумно, выдавая её. Вторая рука впилась в волосы — пальцы ожогом прошлись по коже головы, откинули её голову назад, обнажая шею. Ледяной ветер обжег кожу, но его дыхание опалило ухо. — Ты думала, я позволю тебе умереть? — голос хриплый, сорванный, пропитанный неделями ада, яростью, любовью, болью, отчаянием. Дыхание обжигало кожу, пахло кровью и ночью. — Ты думала, я позволю ему забрать тебя навсегда? Убить по частям? Она содрогнулась всем телом — от дрожащих кончиков пальцев до макушки, как от удара молнии. Слезы хлынули потоком — горячие, неудержимые, текли по щекам, по его пальцам, сжимавшим её горло. — Саске… Имя вырвалось стоном — тоска, облегчение, любовь, которая жгла изнутри, которая не умерла даже за шесть долгих лет. Её тело содрогнулось от макушки до пят, словно пронзённое молнией. Слёзы хлынули обжигающим потоком, неудержимо струясь по щекам, запятнав его пальцы на горле. Он резко развернул её лицом к зияющей пропасти, но без грубости. Прижал животом к ледяным перилам; металл, пронзая тонкий шёлк юкаты, впился в кожу. Ветер взметнул подол, обнажая бёдра, опаляя холодом промежность. Его тело прижалось сзади, обжигающее, нестерпимо родное, вызывая дрожь в коленях. Запах — его запах — сталь, дым, кровь, бессонные ночи, пот — окутал целиком, возвращая в забытый дом. Правая рука скользнула под юкату спереди, между ног. Без предупреждения, без ласки. Пальцы, грубые, горячие, в мозолях, нашли её. Он замер на мгновение, дыхание прервалось. Затем рыкнул утробно, зверино, из глубины ярости и торжества. Звук вибрировал в груди, передаваясь её спине. Она была мокрой. Нещадно. Горячо. Липко. Тело помнило его, несмотря на три недели чужих прикосновений, чужого тела внутри, чужого семени. — Три недели… — прошипел он в самое ухо, обжигая кожу дыханием. Голос дрожал от злобы и невыносимой боли. — Три недели с ним… а ты всё ещё течёшь только для меня. От одной лишь мысли. От одного запаха. Два пальца вошли резко, глубоко, до костяшек, растягивая кожу. Боль была сладкой, знакомой. Она всхлипнула, звук потонул в завывании ветра. Ноги ослабели, но он держал её за горло крепко, не давая упасть. Добавил третий, растягивая грубо, быстро, без жалости. Большой палец надавил на клитор, жёстко, круговыми движениями, попадая точно в ту точку, где она всегда таяла. — Ты приняла его в себя? — Голос ледяной, смертельный, дрожал от ярости, от боли, которую он носил в себе три недели. — Ты позволила ему кончить в тебя? Она кивнула, слёзы текли рекой, солёные на губах, на его пальцах. — Да… прости… прости меня… я не хотела… я думала, ты никогда… Он наклонился. Губы нашли старую метку на шее, ту, что он оставил шесть лет назад в заброшенной башне. Зубы впились в кожу, до крови, до вкуса железа на его языке, до её крика, утонувшего в ветре. Горячая кровь потекла по холодной коже, по ключице, капля упала на юкату. Он лизнул её медленно, жадно, собственнически, ощущая вкус её крови, её кожи, её слёз, её любви. — Теперь снова только моя. Навсегда. Никто не перебьёт. Он полностью развернул её лицом к перилам; руки сильные, неумолимые. Юката задралась до пояса, ветер хлестал по обнажённой коже, по промежности, обжигая холодом влажные складки. Звук расстёгиваемой молнии прорезал тишину, ткань шелестела. Член прижался к ней, горячий, твёрдый, пульсирующий, нестерпимо родной, причиняя боль в сердце. Вошёл одним толчком, до конца, до упора. Глубоко. Больно — сладко больно, до крика в горле, до слёз. Она вскрикнула, но он вовремя зажал ей рот ладонью. Его пальцы пахли дымом, кровью из глаз, им самим. Начал двигаться жёстко, быстро, без пощады, без нежности. Каждый толчок — как удар в сердце, как звук тел, сливающихся в вое ветра, хлюпающий, влажный. Кожа шлёпала о кожу. Ветер хлестал по обнажённым бёдрам, по ягодицам. Одна рука сжимала горло, ощущая каждый удар пульса. Другая рвала юкату на груди. Благородный шёлк треснул с громким треском, обнажая грудь ветру. Он сжал сосок, скручивая до боли, до крика в ладонь, до её судороги. Шептал рвано, прерывисто, обжигая ухо дыханием, голос ломался: — Ты позволила ему… Ты позволила ему кончить в тебя… Но ты сжимаешь меня так… будто эти три недели были сном… Будто никогда не отпускала… Будто всё ещё ждала… Её захлестнули рыдания, слёзы текли по щекам, по его пальцам на горле, солёные на вкус его кожи во рту. Но тело предавало, бёдра сами подавались назад. Глубже. Горячее. Быстрее. Она кончила первой внезапно, судорожно, сильно. Тело сжалось вокруг него волна за волной, жар разлился внутри, ноги подкосились окончательно. Крик утонул в его ладони, ощущая вкус его кожи, его крови во рту. Он почувствовал каждый спазм. Рыкнул утробно, зверино, звук вибрировал в груди, передаваясь её спине. Ускорил темп до боли, до безумия, до хлюпающих звуков, до её слёз на перилах. Кончил внутрь глубоко, долго, пульсируя. Тепло разлилось родное, вытесняя чужое. Остался внутри, держа её прижатой к перилам, пока не почувствовал вторую волну её оргазма слабую, стыдливую, невыносимую, как признание. Выходил медленно, с влажным звуком, с её всхлипом. Его семя стекало по её бёдрам тёплое, липкое, смешанное с кровью от укуса на шее, капая на мрамор террасы. Ветер холодил разгорячённую кожу, сушил слёзы. Он поправил юкату, пальцы дрожали, шёлк шелестел, прикрывая её грудь, бёдра. Повернул её к себе лицом, руки сильные, но уже не грубые. Смотрел в глаза долго. Его глаза покраснели, Мангекё медленно крутился, словно вызывая слёзы крови на её щеках. Запах крови из его глаз — металлический, горький. В них отражался весь ад трёх недель. Боль. Ярость. Любовь. Отчаяние. Вопрос без слов. — Ты моя, — прошептал тихо, каждое слово — как клятва, выжженная в коже, в сердце. — И всегда будешь. Даже если весь мир против. Даже если ты сама против. Даже если я должен уничтожить всё, чтобы вернуть тебя. Наклонился и поцеловал один раз. Жёстко. В губы. До крови её и своей, до вкуса железа на языке, до слёз на щеках. Отстранился медленно. Поднёс руку к перилам, пальцы дрожали от напряжения. Чёрное пламя Аматерасу вспыхнуло медленно, красиво, нарисовав герб Учих на металле. Тепло пламени коснулось кожи, не обжигая, грея, как его руки когда-то. Пламя не жгло металл, лишь светилось вечным чёрным огнём, неугасимым. Он исчез в чёрном вихре, пахнущем дымом, озоном и прощанием. Сакура осталась одна. Ноги её не держали, она осела на колени на холодный мрамор террасы. Пол обжёг кожу холодом. Между ног — его тепло стекало медленно, липко. На шее — кровь засыхала коркой, жгла. На перилах герб горел чёрным, его тепло касалось ладони. Она протянула руку и прижала ладонь к пламени. Оно было тёплым. Родным. Как его руки в ту ночь шесть лет назад. Слёзы текли горячие, солёные, бесконечные. Рыдала тихо, надрывно. Звук тонул в вое ветра, в пустоте. Шептала дрожащим голосом: — Я всегда была твоей… Прости, что позволила забыть… Прости, что жива без тебя… Прости, что всё ещё люблю… так сильно, что дышать больно… В покоях послышался шорох, матрас скрипнул. Кайто шевелился, паралич ослабевал, чакра возвращалась. Сакура встала. Ноги дрожали, еле держали. Вытерла лицо рукавом, шёлк мокрый от слёз, от крови. Поправила волосы, пальцы пахли им дымом, сексом. Пошла к мужу с новой меткой на шее, с его семенем внутри, с сердцем, которое билось только для одного человека. И с тайной, которая теперь жила в ней жарче любого пламени.