Глава 6. Утро свадьбы

Рассвет над Кумогакуре явился холодной, беспощадной ясностью — редкий дар гор, когда небеса обнажаются, и солнце вонзает в зрачки ледяные иглы лучей. Свет хлынул сквозь высокие окна покоев Райкаге, рассыпаясь в чёрном мраморе пола мириадами колких бликов, словно всё вокруг выковано из льда и обузданных молний. Ветер, сорвавшийся с горных вершин, принёс запах свежего снега, озона и предчувствия далёкой грозы — резкий, электрический, он проникал сквозь каменную броню стен, трепетал тяжёлыми складками чёрного, как ночь, шёлка. В воздухе дрожал слабый аромат ладана от вчерашних ритуальных свечей — горький, дымный призрак, смешанный с густым духом саке, сладкого и терпкого, и с чем-то ещё — призрачным эхом её слёз и глухим отзвуком его ярости. Сакура пробудилась первой, как тень, неотступно следовавшая за ней в последние дни. Глаза распахнулись внезапно — без плавного перехода от сна к яви. Сон был изломанным, неглубоким, сотканным из теней, мерцающих красных глаз и пожирающего чёрного пламени. Она лежала на огромной круглой кровати, утопая под тяжёлым мехом снежного барса, который царапал кожу сквозь тонкую ткань ночной юкаты, оставляя багровые следы на бёдрах. Рука Кайто покоилась на её талии — тяжёлая, горячая, словно оковы, которые она научилась носить в течение этих трёх лун. Пальцы его, даже во сне, сжимали ткань, боясь, что она ускользнёт. Дыхание его было ровным, глубоким, с лёгким хрипом — звук, въевшийся в её память, как и каждый шрам на его теле, каждый взгляд, каждое мимолётное прикосновение. Её взгляд тонул в стеклянной глади потолка. Небо над горами только начинало алеть — облака, тронутые румянцем первых лучей, напоминали её волосы в детстве, когда она, беззаботная, бегала по Конохе и смеялась без причины. Теперь этот цвет казался ей чужим, как и всё здесь. С тихой осторожностью она высвободилась из его хватки — рука Кайто соскользнула с тихим шорохом по шёлку, пальцы на мгновение сжались в пустоте, но он не проснулся. Спал крепко, уверенный во власти над завтрашним днём, в своей победе, в том, что сегодня она станет его по закону. Сакура села на край кровати. Ноги коснулись холодного мрамора пола — обжигающий холод пронзил её до костей, как безмолвное напоминание о реальности, о том, что это не сон. Она окинула взглядом Кайто — огромный, тёмный силуэт в полумраке, волосы раскинулись по подушке белым водопадом, лицо расслабленное, почти мальчишеское в умиротворении сна. Три месяца назад она видела в нём лишь врага, затем — вынужденного мужа, а теперь — человека, пытающегося любить её по-своему. Любовь его была подобна молнии — яркая, ослепительная, но выжигающая всё на своём пути, оставляющая незаживающие шрамы. Он был добр, силён, честен. Но не он. И никогда им не станет. Она поднялась. Ступила в ванную — шаг за шагом, мрамор под босыми ступнями был подобен льду, каждое касание отзывалось лёгкой болью, как будто сама земля шептала: ты здесь чужая. Ванная комната была необъятной — стены и ванна из чёрного обсидиана, зеркала во всю стену, множащие её отражение до бесконечности. Она открыла кран душа — горячая вода ринулась потоком, пар мгновенно взметнулся, окутывая тело густой пеленой, запах горных трав от мыла смешался с обжигающим паром. Вода хлестала по коже — нещадно горячая, почти нестерпимая, но она стояла под ней, позволяя потокам смыть остатки ночи, остатки его прикосновений, его дыхания, его семени внутри. В зеркале, сквозь клубящийся пар, она увидела своё тело — медленно, детально, словно впервые. На шее — шрам от укуса Саске, бледный, но вечный, как клеймо, которое не сотрёт ни время, ни техники. Кожа вокруг всё ещё пылала, остро реагируя на любое прикосновение — когда она провела пальцами, боль вспыхнула сладко, воскрешая воспоминания о его зубах на террасе, о его рыке «ты моя», о вкусе его крови из глаз на её губах. На груди и бёдрах — вчерашние следы от Кайто: тёмные засосы, отпечатки пальцев, сжимающих слишком сильно в тщетной попытке получить ответ, услышать своё имя. Они болели тупо, чуждо, как напоминание о предательстве тела прошлой ночью. Она раздвинула ноги чуть шире — горячие струи воды стекали по внутренней стороне бёдер. Там — свежие засосы от Саске, тёмные, отчётливые, словно отпечаток его зубов и губ. Они жили на её коже с той ночи на террасе, три месяца назад, и она намеренно не сводила их. Оставила их как потаённую тайну, как часть себя, сокрытую от посторонних глаз, как доказательство того, что её тело всё ещё принадлежит ему. Кожа вокруг пылала, и когда она осторожно провела пальцами, боль смешалась с восторгом воспоминания — его язык там, его руки, раздвигающие бёдра на холодном мраморе, ветер, хлещущий по обнажённой коже, его толчки, его крик «ты моя навсегда». Слёзы подступили — горячие, жгучие, смешались с потоками душа. Она не издала ни звука. Молча моргнула — макияж ещё не был нанесён, и слёзы жгли глаза. Прошептала одними губами: — Ты здесь… даже сейчас. Даже в этот день. Твоя метка жива. Твоё тепло… всё ещё внутри. Вода лилась, шумела, смывая всё, кроме воспоминаний, кроме него. Служанки ждали за дверью — три женщины в чёрных юкатах, перехваченных золотистыми молниями, с невозмутимыми лицами и выверенными движениями. Они вошли с поклонами — низкими, безмолвными. — Доброе утро, госпожа. Голоса их были мягкими, как шёлк. Они помогли ей облачиться в финальное свадебное широмаку. Ткань была тяжёлой, многослойной — белоснежный шёлк ложился на кожу холодными волнами, каждый слой добавлял вес, словно надевали тяжёлые доспехи невесты. Золотые молнии, вышитые от подола до ворота, сверкали в свете ламп, отражаясь в зеркалах. Пояс-оби стянули туго — руки служанок оказались на удивление сильными, верёвка врезалась в талию, дыхание участилось, грудь сдавило, как в тисках. Сакура стояла неподвижно, лишь её глаза наблюдали за процессом в зеркале. Волосы уложили в высокую традиционную причёску — пальцы служанок двигались ловко, шпильки вонзались с тихим щелчком, нити розовых прядей переплетались с золотыми, каждая прядь фиксировалась лаком с запахом горных цветов. Макияж — белая пудра, холодная, как снег, ложилась на лицо плотным слоем, скрывая следы слёз и бессонницы. Красные губы — яркие, как кровь. Глаза — подчеркнуты чёрной подводкой, чтобы придать взгляду остроту. Когда они удалились, и дверь закрылась с тихим щелчком, Сакура осталась одна в огромной примерочной храма. В комнате царила тишина, лишь отдалённый гул свадебной подготовки доносился из-за стен: голоса гостей, смех, стук барабанов, визг настраивающихся флейт. Она стояла перед зеркалом во весь рост, медленно поворачиваясь, и широмаку шуршало тяжело, словно крылья огромной птицы. Она долго смотрела на своё отражение. Идеальная невеста Кумо. Белоснежное широмаку, украшенное золотыми молниями, сверкало в утреннем свете, проникающем сквозь высокие окна, подчёркивая каждую линию тела — талию, грудь, бёдра. Лицо — словно маска гейши: бледное, совершенное, без единой морщинки, губы — алые, глаза — подведены чёрным. Но глаза эти жили, полные боли и решимости, зелёные, как листва Конохи весной, которую она не видела уже три месяца. Она приподняла подол широмаку — тайно, осторожно, ткань зашуршала тяжело, многослойно. Взгляд упал на внутреннюю сторону бёдер: засосы Саске — тёмные, чёткие, отпечатки его зубов, его губ. Они оставались на её коже с той ночи на террасе, и она не сводила их намеренно — ни чакрой, ни мазями. Оставила их как сокровенную тайну, как частицу себя, которую никто не увидит, как доказательство того, что её тело помнит лишь его. Кожа вокруг пылала, и когда она провела пальцами, боль пронзила её острой, родной вспышкой, словно его прикосновение. В её памяти возник его язык там, его руки, раздвигавшие её бёдра на холодном мраморе, ветер, хлещущий по обнажённой коже, его толчки, его рык «ты моя навсегда», его семя внутри. Слёзы вновь подступили — горячие, жгучие, но она сильно моргнула — макияж не должен потечь. Не сегодня. Не перед всеми. Она прошептала зеркалу — голос тихий, дрожащий, полный боли: — Прости меня… Прости, что дошла до этого. Прости, что не боролась сильнее. Прости, что позволила этому случиться. Прости, что завтра скажу «да» перед всеми. Но сегодня… всё закончится. Я не могу быть его. Я твоя. Всегда была. Всегда буду. Дверь отворилась — тихо, но решительно. Кайто вошёл — облачённый в полную парадную форму Райкаге: белый плащ без рукавов ниспадал до пола, чёрная броня, украшенная золотыми молниями, сверкала в полумраке, волосы распущены, словно белый водопад, ниспадающий на плечи. В руках он держал маленькую коробочку из чёрного дерева, инкрустированную молниями. Он остановился в дверях, словно на миг застыв во времени. Смотрел на неё — в его глазах пылали триумф, гордость, желание, но в самой глубине таилась вчерашняя боль, тень имени, сорвавшегося с её губ в момент близости. Имени, которое он никогда не сможет забыть. Он подошёл сзади — его шаги звучали тяжело на мраморном полу. Положил руки на её плечи — горячие, тяжёлые, даже сквозь толстый слой шёлка. Смотрел на них обоих в зеркале — идеальная пара. — Ты — совершенство, — прошептал он, его голос был низким, полным уверенности. — Моя жена. Моя молния. Она не ответила. Лишь слегка кивнула — и волосы, словно шёлк, зашелестели в ответ. Он открыл коробочку — дерево тихо скрипнуло. Кольцо Кумо — массивное золотое, с большим синим камнем-молнией, мерцающим, как настоящая вспышка во время грозы. Внутри — гравировка: «вечный союз» — буквы глубокие, выжженные. Он взял её руку — её пальцы были холодными, дрожали незаметно в его горячих ладонях. И надел кольцо на безымянный палец — медленно, торжественно, металл коснулся кожи холодом, тяжестью, и сел идеально, словно было создано для неё века назад. — Шепчет — голос его низкий и полный уверенности, в нем таится скрытая боль: — Теперь ты моя. Навсегда. По закону. По крови. По душе. Она смотрела на кольцо в зеркале — синий камень ловил свет, вспыхивая разрядами. И ощущала серебряное кольцо клана Учиха на цепочке под широмаку — оно жгло кожу сердца, словно огонь Аматерасу, как напоминание. Улыбнулась — идеально, как её учили последние три месяца, уголки губ поднялись ровно. Но внутри себя прошептала — её голос звучал твёрдо: — Нет… не навсегда. Никогда не была твоей. И никогда не буду. Вошли старейшины — трое в чёрно-белых мантиях, с посохами, украшенными молниями, их лица сухие, как пергамент. Они благословили её — возложив ладони над её головой, и холодная, как ветер с гор, синяя чакра потекла по её коже. Шептали молитвы — их древние слова, гулкие, эхом отдавались в комнате. Гости бурлят в храме, словно взбудораженный улей — гул голосов, взрывы смеха, дробь каблуков, скользящих по древним плитам, переливы флейт, настраивающихся в унисон с рокотом барабанов. Сакура шествует по коридору, и каждый её шаг отзывается шёпотом широмаку — тяжёлый шёлк, сдавливающий рёбра стальным обручем, дыхание рваное, ускользающее, как песок сквозь пальцы. За ней, словно тени, скользят служанки, бережно приподнимая подол, дабы не осквернить землю. В высоком окне — заснеженные вершины гор, словно зубы небесного зверя, тени облаков, танцующие на их склонах, и знамёна Кумо, трепещущие под порывами ветра, словно раненые птицы. Он там, она знает. Где-то среди скал, затаившийся в тени, словно ночной охотник. Её пронзает взгляд — Шаринган, обжигающий алым пламенем, проникающий сквозь стены, словно игла сквозь тонкую ткань. Сердце замирает в груди — на мгновение, на вдох, на удар, застывает, как капля росы на лепестке. Она останавливается — лишь на секунду. Служанка, словно тень, шепчет: — Что-то не так, госпожа? Лёгкий жест — отрицание. И вновь шаг за шагом, вперёд. Мелькает терраса. Приоткрытая дверь выпускает ледяное дыхание. Герб Аматерасу пылает на перилах — чёрное пламя, теплое, вечное, не угасающее уже три месяца. Небрежное касание — кончики пальцев едва касаются пламени под подолом, и тепло разливается по венам, словно его объятия. Тайная улыбка — уголки губ вздрагивают в неуловимом движении, глаза согреваются на миг, как лёд под лучами солнца. 08:30. Перед вратами храма. Сакура замерла перед огромными вратами — чёрное дерево, пронизанное золотыми молниями, глубокая резьба, холодная на ощупь, как дыхание смерти. Внутри рождается музыка — барабаны выбивают ритм её сердца, тяжёлый, гулкий, флейты визжат в вышине, пронзая тишину, словно крик боли. Гости — сотни голосов слились в единый гул, подобный далёкому раскату грома. Кайто ждёт у алтаря — огромный, гордый силуэт в белом плаще, его белые волосы сияют в свете ламп. Врата распахиваются — медленно, с громким скрипом металла, разрывающим тишину. Свет из храма обрушивается на неё — золотой, ослепительный. Она делает шаг вперёд — шуршит широмаку, пояс сдавливает рёбра. Внутри неё — последний шёпот, полный боли и решимости: — Прости меня… Прости, что я дошла до этого порога. Прости, что позволила им думать, что принадлежу им. Но я не твоя. Никогда не была. Я его. Всегда. Вокруг Кумо вздымаются горы — снежные, безжалостные. На одной из вершин — силуэт Саске в чёрном плаще. Плащ мечется на ветру, словно крылья ворона. Сусаноо полностью активирован — фиолетовый гигант возник за его спиной, рёбра, череп, меч в руке. Глаза горят алым огнём — вечный Мангекё вращается медленно, кровь стекает по щекам. Он бросается в пропасть — тело падает, ветер воет. Сусаноо устремляется следом — к храму.