Глава 2

После того разговора на кухне с подругами проходит три дня. Сначала она словно забывает обо всём, погружаясь обратно в привычную рутину. Но на третий день стоит Драко уехать на работу, тревожные мысли возвращаются, заставляя девушку нервничать. Весь день она прокручивает в голове пару последних лет их совместной жизни. С момента, как Гермиона узнала, что беременна, и до сегодняшнего дня. Ведь именно тогда всё изменилось. Сначала — едва уловимо. Почти осторожно. Тот вечер она помнит до мелочей: мягкий свет в ванной, тест, лежащий на краю раковины, и странное спокойствие, которое накрыло её вместо ожидаемой паники. Ни слёз, ни смеха. Только тишина и осознание, что внутри неё растёт маленький человек. А ещё, что всё изменится. Не в теле даже — в самой жизни. Беременность не была для неё сказкой. Она не сияла и не чувствовала себя «особенной» каждую минуту, как это любят описывать. Первые месяцы были вязкими и изматывающими. Постоянная тошнота, слабость, ощущение, что собственное тело вдруг перестало принадлежать ей. Гермиона злилась на себя за это. За то, что не испытывает бесконечного восторга, за раздражение, за усталость, которая не проходила даже после сна. Но больше всего она помнит страх. Тихий, липкий, который поселился где-то под рёбрами. Страх сделать что-то не так. Страх потерять. Страх, что она не справится. Драко тогда был рядом постоянно. Поддерживал морально и физически. Слишком внимательный, слишком осторожный, словно любое резкое движение могло навредить. Иногда это бесило. Иногда доводило до слёз. Но чаще — спасало. Он приносил ей чай среди ночи, молча убирал за женой, когда она не успевала добежать до ванной, держал за руку, когда врач говорил сухими, безэмоциональными фразами. И ни разу — ни разу — не дал ей почувствовать, что она одна. И вот эта двойственность в ней, когда любимый муж мог бесить и вызывать слёзы от чувства благодарности одновременно, убивала Гермиону больше всего. Она себя не понимала. Что уж говорить об окружающих. Вот только если остальные воспринимали это нормально, напоминая про гормоны, то девушка злилась. Злилась, что потеряла контроль. Роды… Об этом она до сих пор не любит вспоминать. Не потому, что не хочет, а потому что тело помнит слишком хорошо. Боль была не такой, как она ожидала. Не резкой, не вспышкой — а долгой, изматывающей, словно её медленно разбирали на части. В какой-то момент ей казалось, что она не выдержит. Что сломается. Что попросит остановить всё это. Она помнит руку Драко. Влажную, сжатую ей до боли. Его голос, хриплый, слишком напряжённый, когда он повторял, что она справится. Гермиона помнит крик — свой или чужой, она так и не поняла. И момент, когда мир вдруг изменился навсегда. Плач Скорпиуса был самым громким звуком в её жизни. Он не принёс мгновенного счастья, как в книжках. Он принёс шок. Пустоту. Слёзы, которые текли сами, без объяснений. И чувство, что она только что пересекла границу, за которой нет дороги назад. Конечно, это всё был миг. Стоило Гермионе увидеть сына, как мир померк. Он сосредоточился на этом маленьком комочке, который жалобно плакал, при этом заставляя всех присутствующих в палате улыбаться. Тело ещё болело. Ещё ничего не закончилось. Но им с Драко дали эти несколько минут. Чтобы насладиться ощущением того, что теперь в этом мире они никогда не будут одни. Что у этого мира есть продолжение от них обоих. Она смотрела в глаза мужа и видела такое счастье, такую любовь и восхищение, которые словно перекрывали для девушки все тяжёлые месяцы беременности. Этот взгляд заставлял её улыбаться и плакать. А тёплое маленькое тельце на руках Драко — биться сердце чаще. От бесконечного в тот миг чувства настолько полноценного счастья, что казалось, она может свернуть горы и не заметить этого. Однако реальность обрушилась на них сразу же после приезда домой. Первые месяцы были адом. Она не была к этому готова — ни умом, ни телом, ни сердцем. Ни одна книга, ни один рассказ Джинни, мамы или Нарциссы не передал того, что их ждало. Недосып превращал дни в бесконечную серую полосу. Она забывала, ела ли вообще, когда последний раз мыла голову, который сегодня день недели. Плакала от усталости, от боли в спине, от того, что Скорпиус снова кричит и она не понимает почему. Её тело казалось чужим. Живот, который не исчезал. Грудь, которая болела. Низ живота постоянно тянуло, напоминая о прошедших родах при любом, даже малейшем движении. Она стыдилась своего отражения и одновременно злилась на себя за этот стыд. А ещё — вина. За раздражение. За мысли, что она скучает по прежней жизни. За желание просто закрыться в ванной и побыть одной. За то, что иногда смотрела на Драко и думала: а вдруг он жалеет? Он тоже был на пределе. Уставший, с тёмными кругами под глазами, разрывающийся между работой и домом. Они ругались. Из-за мелочей. Из-за того, кто встанет ночью. Из-за советов, которые звучали как упрёки. Иногда — из-за молчания, которое давило сильнее слов. Но они не сломались. Они учились быть родителями на ходу, ошибаясь, злясь, мирясь. Учились снова быть парой, когда времени на «нас» почти не оставалось. Учились принимать помощь и признавать слабость. И всё же… что-то тогда в ней надломилось. Не критично. Не навсегда. Но изменилось. Она стала другой. Мудрее, осторожнее, уязвимее. Материнство не сделало её сильнее автоматически. Оно сделало её честнее с собой. Сейчас, сидя в тишине дома, пока Скорпиус спит, а Драко на работе, Гермиона чувствует, как эти воспоминания накрывают волной. Не больно — тяжело. Словно она впервые позволяет себе посмотреть назад без спешки и оправданий. Она любит своего сына. Безусловно. До дрожи на кончиках пальцев. До трепета в сердце, сменяющегося улыбкой на её лице. Но путь к этому чувству был не прямым и не лёгким. И, возможно, именно поэтому он так ценен. Гермиона закрывает глаза и делает глубокий вдох. Она знает: разговор с Драко неизбежен. Не о сексе даже — о них. О том, кем они стали. О том, что всё ещё можно собрать, если говорить честно. Оно и не развалилось ведь. Просто в Гермионе проросли сомнения, которые Драко мог запросто вырвать с корнем. Она знает это. Главное — понять, как начать разговор. Как сказать ему, что ей страшно от того, как между ними сейчас. Что она хочет изменений. Тема кажется сложной и немного стыдной. Ведь уж в чём, а в сексе у них никогда не было проблем. Не с их историей. Но раз уж сложности начались, нужно подступиться к ситуации и решить её. Следующие два дня проходят обманчиво тихо. Во вторник Гермиона просыпается раньше обычного, будто тревога внутри становится её новым будильником. Она собирает завтрак, смеётся со Скорпиусом, играет с сыном, а после того, как провожает мужа, даже успевает съездить в магазин. Когда же возвращается домой, методично заполняет остаток дня делами. Словно аккуратными камнями, выложенными поверх зыбкой почвы. Дом сияет чистотой, еда готова вовремя, счастливый и довольный ребёнок играет в гостиной. Всё хорошо. По всем внешним признакам — идеально. И Драко, вернувшийся с работы вечером, замечает это странную атмосферу в доме сразу. — Ты какая-то… слишком собранная, — говорит он вечером, наблюдая, как она складывает игрушки в корзину с почти стратегической последовательностью. — Просто хороший день, — отвечает она легко и улыбается. — Бывают же такие. Он кивает. Но не улыбается в ответ. Только помогает собрать игрушки за Скорпиусом и целует в висок. В среду становится сложнее. Гермиона всё больше погружается в свои мысли. Хмурится. Периодически резко меняет вектор движения, словно забывая, что хотела сделать. Иногда она смотрит рассеянным взглядом в никуда. В эти дни она не отталкивает Драко, но и не тянется навстречу. Будто между ними образовалось тонкое, почти незаметное стекло. Сквозь него просачивается тепло, но преграда между Малфоями начинает ощущаться на пятый день. — Всё в порядке? — спрашивает Драко, когда они ложатся спать. Гермиона замирает на жалкий миг. Ей кажется, едва ощутимый. Сидя на кровати, она смотрит на Драко и, кажется, вот он. Идеальный момент. Но она только улыбается. — Конечно, — отвечает спокойно. — Просто устала. Это правда. И неправда одновременно. И Драко чувствует разницу. Она видит по серым глазам, которые вспыхивают недовольством, но в то же время смирением. Он знает её слишком хорошо, чтобы верить словам, сказанным таким ровным голосом. Слишком давно живёт с ней, чтобы не замечать мелочей: как она избегает смотреть ему в глаза иногда, как перестаёт делиться мыслями вслух, как будто бережёт что-то внутри. Что-то, что терзает её сильнее, чем может показаться на первый взгляд. В четверг вечером всё складывается почти буднично. Скорпиус капризничает перед сном, требует ещё одну сказку, ещё один глоток воды, ещё один поцелуй. Гермиона терпеливо выполняет все просьбы, укладывается рядом на край кровати, ждёт, пока дыхание сына станет ровным. Она сидит так дольше, чем нужно, поглаживая его по волосам, словно собираясь с силами. Когда она выходит из детской, в доме тихо. Слишком тихо. На кухне горит мягкий свет. Драко стоит у раковины, с закатанными рукавами рубашки. Он домывает последнюю тарелку. Медленно, сосредоточенно, будто даёт себе время подумать. И от этого её сердце пропускает удар. Вода шумит ровно, почти успокаивающе. Гермиона опирается плечом о дверной косяк, наблюдая за его широкой спиной. За тем, как он двигается. Уверенно, привычно. Этот вид всегда был для неё чем-то якорным. Домом. Он выключает воду, ставит тарелку на сушилку и только потом оборачивается. — Он уснул? — спрашивает Драко, вытирая руки. — Да. Она делает шаг вперёд. И ещё один. Драко тоже двигается. Быстро. Почти незаметно. В следующий момент он прижимает её к кухонному островку, не больно. Скорее уверенно. Ладони по обе стороны от её бёдер, отрезая пути к отступлению. Не агрессия. Решимость. Он склоняется ближе, и Гермиона чувствует его дыхание, ощущает, как внутри всё сжимается. От предвкушения. От тени страха. — А теперь скажи мне правду, — произносит он тихо. Требует. Настойчиво, но обманчиво мягким голосом. Она поднимает на него взгляд. И сразу понимает. Отвести глаза не получится. Как-то Драко сказал, что её напоминают бездну. Но Малфой и сам не подозревает, как её затягивает во тьму чёрных зрачков, окутанных штормовой серой радужкой. — Что с тобой происходит, Гермиона? Его голос спокоен. Это и страшнее всего. Ни раздражения, ни обвинения. Только внимание, сосредоточенное до боли. Переживания. За неё. Он смотрит так, будто готов услышать всё. Даже то, что может ранить. — Ты два дня говоришь, что всё хорошо, — продолжает он. — Но ты не здесь. Ты где-то далеко. И я не поверю, что это просто усталость. Гермиона сглатывает. Слова, которые она так долго крутила в голове, вдруг теряют форму. Кажется, что если она откроет рот, то из неё вырвется сразу всё: и страх, и сомнения, и усталость, накопленная за годы. И она не уверена, что сможет это остановить. — Я не хотела… — начинает Гермиона и замолкает. Драко не торопит. Только слегка наклоняет голову, всматриваясь в её лицо. — Нагружать тебя, — выдыхает она наконец. — Делать из этого проблему. Он усмехается едва заметно. Не насмешливо. Скорее с горечью. По его лицу пробегает тень, которая словно напрягает все мышцы лица. Но это видение уходит также быстро, как и пришло. — Мы женаты, — говорит он мягко. — У нас есть сын. Ты ни за что не нагрузила бы меня. Ты — моя жизнь. И если что-то не так, я хочу знать. Гермиона чувствует, как к глазам подступают слёзы. Не истерика. Не слабость. Облегчение от того, что Драко говорит это. С пониманием. С убеждением. — Мне страшно, — признаётся она шёпотом. — Сложно сказать… Не потому, что я тебя не люблю. А потому что… мы будто застряли. Я чувствую, что хочу большего. Ближе. Честнее. А не знаю, как об этом сказать, чтобы не разрушить то, что у нас есть. Драко медленно выдыхает. Его ладони смещаются. Одна ложится ей на талию, другая осторожно касается щёки, стирая влажный след, который оставляет сорвавшаяся горячая слеза. — Ты ничего не разрушишь, — говорит он твёрдо. — Но молчание причиняет тебе боль, — Драко прижимается лбом к её лбу, не закрывая глаз. — Говори со мной, Гермиона. Даже если это неудобно. Даже если страшно. Мы справимся. Как и всегда. И в этот момент она впервые за эти дни чувствует: почва под ногами снова становится твёрдой. Чувствует всепоглощающее спокойствие, слабость во всём теле от крепких объятий. Они молчат несколько минут. Гермиона просто впитывает в себя всё то, чем делится с ней муж. А Драко ждёт. Обнимает её. Снова не торопит. За столько лет совместной жизни, за все те годы, что он любит эту женщину, Малфой знает, как ей сложно делиться тяжёлыми мыслями. Тяжело опускать щит и обнажать слабые места. Гермиона глубоко вдыхает и медленно выдыхает, словно проверяя, выдержит ли тишина то, что она собирается сказать. Внутри всё ещё дрожит, но теперь это не паника. Скорее собранность перед прыжком. — Я всё время думаю, — начинает она тихо, опускает взгляд. — Думаю о нас. О том, как мы живём. И мне… — Гермиона запинается, подбирая слова, — важно понять, всё ли тебя устраивает в том, что происходит между нами. Драко слегка отстраняется, чтобы видеть её лицо и попробовать поймать взгляд. — В каком смысле? — он хмурится, не понимая, о чём она говорит. Она кивает, будто ожидала этого. — В самом обычном. Быт. Наша жизнь. Мы, — пауза затягивается, и Гермиона заставляет себя продолжить. — И секс тоже. Слово повисает между ними. Словно бомба падает, и все готовятся к взрыву. Ждут его с замиранием сердца. Драко моргает. Раз. Два. Растерянность на его лице сильная и потому почти обезоруживающая. — Секс? — переспрашивает он, будто проверяя, не ослышался ли он. — Да, — выдыхает она. — Я не говорю, что всё плохо. Я просто… хочу понять, не чувствуешь ли ты, что мы как будто живём на автомате. Мне казалось, что так будет в первые месяцы, может быть год после рождения Скорпиуса. Но прошло столько времени и… И я переживаю, что изменения в нашей жизни слишком сильно на нас отразились. Что мы… Что мы двигаемся просто по инерции. Что близость стала чем-то второстепенным. Он медленно качает головой. Молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. — Конечно, многое изменилось, — говорит Драко наконец. — Но наша жизнь всегда меняется, — он делает короткую паузу и смотрит на неё внимательнее. — Ты помнишь первые месяцы после рождения Скорпа? Гермиона кивает. Конечно, воспоминания не такие чёткие. Многое стёрлось под грузом усталости и стресса. Но она помнит. Помнит время, которое слилось в единый поток. Когда не разбираешь, сколько сейчас времени, когда можешь вырубиться вместе с ребёнком прямо посреди дня. — У нас тогда не было секса вообще, — продолжает Драко спокойно. — И это нормально. Я помню, как чувствовал себя похотливым животным, потому что ты привлекала меня в любом виде. В любом состоянии, — уголок его губ дёргается в кривой усмешке, а Гермиона чувствует, как щёки заливает жаром. Потому что тогда на голове она носила низкий растрёпанный хвост, а любимой одеждой была свободная рубашка и мягкие пижамные штаны. — Иногда ты была настолько уставшей, что могла начать переодеваться передо мной, даже не осознавая, какой эффект это производит. И я тогда просто… отворачивался, — он вздыхает, а пальцы впиваются в её кожу. Сжимают бока сильнее, пока его мышцы напрягаются от лёгких касаний Гермионы. — Почему? — Прошло слишком мало времени после родов. Я боялся причинить тебе боль. Боялся быть неуместным. И, честно? Я бы снова сделал так же, — Драко берёт её лицо в ладони. — Для меня близость — это не только секс, Гермиона. Это ты. То, как ты смотришь на меня, как смеёшься, как держишься, когда устала. Секс важен, да. Но он никогда не был для меня мерилом того, что между нами происходит. Он мягко целует её в лоб, заставляя прикрыть глаза. От тепла, что разливается в груди. Она улыбается, хватаясь за его запястья. Обретая опору, которая потеряла. Совсем ненадолго и от собственной нерешительности. — Если тебе кажется, что чего-то не хватает — значит, нам нужно об этом говорить. Искать ритм заново. Не потому, что кто-то недоволен. А потому что мы живые. И у нас есть право меняться. Гермиона чувствует, как внутри что-то отпускает. Не сразу. Медленно. Но ощутимо. — Я боялась, ты скажешь, что тебе достаточно того, что есть, — признаётся она. — А я… просто не справляюсь со своей тревогой. — Тогда мы будем справляться с ней вместе, — отвечает он без колебаний. — Как всегда. Я всегда рядом, слышишь? Она кивает и впервые за этот вечер позволяет себе слабую, настоящую улыбку. Драко улыбается в ответ. Также мягко. Морщинка на его лбу разглаживается, а пальцы мягко касаются щёк. Нежность сквозит в каждом взгляде и вздохе. И от неё сердце счастливо щемит. Когда их губы соприкасаются, это не взрыв. Это последняя печать, подтверждающая их сегодняшний разговор. Её благодарность ему, за то, что он услышал, принял, поддержал. Его сила и заверение, что он всегда будет рядом. Разделит с ней любые трудности. Мольба, чтобы она в них не сомневалась. Тихо тикают часы в гостиной. Этот звук смешивается со звуком их совместного дыхания. Тяжелеющего с каждой секундой. Потому что нежность в безграничности касаний легко сменяется чем-то безумным. Когда поцелуи перестают быть такими целомудренными. Более влажными. Развязными. Глубокими. Желание в ней ощущается быстро. Томлением между бёдер, которое расходится волной удовольствия, стоит сжать бёдра. И Драко сложно чувствует её готовность. Потому что именно в этот момент он подхватывает жену и усаживает на столешницу. — Скорп… — неуверенно шепчет Гермиона. Однако Драко зарывается рукой в распущенные волосы и вновь притягивает жену ближе, успокаивая её коротким: — Спит. Он впивается в её губы вновь. Откровенно жадно. Не пытаясь доказать собственные слова, сказанные ранее. В его движениях нет нарочитости. Скорее просто сходя с ума вместе с Гермионой. Руки скользят по её разведённым коленям. Легко проникают под домашнее вязанное платье, заставляя дыхание сбиться. Мужчина довольно улыбается её реакции сквозь поцелуй, но не даёт раздражению разлиться в душе. — Конечно, секс теперь другой, — шепчет он, отрываясь от её губ. — Я понимаю, что не могу просто стянуть тебя всю одежду, не могу разложить абсолютно голую на любую поверхность в этом доме, не могу взять тебя так, чтобы ты не сдерживала крики, — его голос становится хриплым, пока Драко это произносит. А его пальцы продолжают свой путь. Разводят её колени шире, щекочут внутреннюю поверхность бёдра, подбираясь к белью. Ещё не влажному. Но Гермиона ощущает это. Влагу между ног, дикую потребность, чтобы Драко её заполнил. А потому, когда пальцы давят на ластовицу, прямо на клитор сквозь ткань трусиков, она прикрывает глаза и откидывает голову. — Но когда-нибудь снова будет так, а пока… — он покрывает подставленную под поцелуи шею. Драко придвигает её на самый край столешницы и поддевает резинку белья. И когда Гермиона смотрит на него со смесью желания и неуверенности, он произносит: — Просто доверься мне, милая. И всё остальное уже не так важно. Гермиона лишь закусывает губу, легко кивает и помогает стянуть с неё тонкую ткань, которая тут же отправляется в его задний карман. Драко снова целует её. То ли пытаясь успокоить, то ли забыть обо всём. Пальцы проходятся по влажным складочкам нежно, едва касаясь. Дразня. Заставляя вздрогнуть и вцепиться в крепкие плечи сильнее. — Ты такая мокрая, любимая, — делится он, отрываясь от её губ. Его взгляд наполнен таким голодом и обожанием, таким удовольствием от того, что Драко видит, что Гермиона не сдерживается и сама подаётся бёдрами вперёд. — Позволь сейчас позаботиться о тебе. — Драко… — он не даёт ей опомниться. Мягко укладывает на столешницу, окидывает взглядом, полным желания, а затем склоняется к бёдрам. Она не видит, встал ли он на колени. Лишь ощущает требовательные руки на бёдрах. А затем дыхание. Дыхание, что опаляет нежную кожу. — Твоя дырочка так сжимается, милая, — тихо произносит он, но Гермиона слышит. Вздрагивает, когда Драко проводит двумя пальцами по промежности, от чего девушка вздрагивает. — Как всегда нетерпеливая, — тихий смешок проносится по кухне. — Но я дам тебе то, что ты хочешь. Просто немного позже. Кончишь сначала на мой язык? — О боже!.. — она выгибается, зажмуривая глаза, когда Драко проводит языком по промежности, а затем всасывает клитор. Влажные звуки перемешиваются с её стонами, которые она глушит, сжимая губы. Иногда они напоминают жалкий скулёж. Ведь каждый раз с ним — это что-то за гранью. А лёгкий страх, что их могут прервать, подталкивает Гермиону к оргазму. Она упирается пятками в столешницу, оставаясь перед мужем максимально открытой, и зарывается рукой в его волосы. Драко нежен и жаден одновременно. Он вставляет в неё пальцы, чуть сгибая их, находя ту самую точку на передней стенке влагалища, движения по которой словно обнажают нервы. Будто бы разряды тока по телу. Только удовольствие бежит по венам. Сводит с ума. Она подаётся бёдрами навстречу, пальцы сжимают волосы, притягивая голову любимого ближе. Она тихо охает и стонет. В какой-то момент даже отключается от реальности, забывая прислушиваться к тишине в доме. Оргазм наступает быстро и пронзает напряжённое и уставшее тело. Дарит освобождение, что приходит вместе с блаженным стоном. Драко ещё несколько мгновений продолжает ласкать жену языком. Пальцы двигаются в ней медленнее, продляя удовольствие. Гермиона чувствует, как сжимается вокруг них, желая ощутить в себе твёрдый член. Ненасытность в ней пугает на миг. Ровно до того момента, как Малфой поднимается, помогает сесть и впивается в её губы поцелуем. Собственный вкус на языке лишь заводит сильнее. Как и твёрдая плоть, скрытая под тканью брюк. Драко подхватывает жену под бёдра, от чего Гермиона охает и хватается за его плечи. — Ты же не думала, что на этом всё, милая? — он лукаво усмехается, а внутри неё всё сжимается от предвкушения. — На самом деле думала сначала тоже помочь тебе ртом, знаешь? — она зеркалит его усмешку, видя, как в глазах вспыхивает новый огонёк желания. Её идея ему нравится. — Всё, что ты пожелаешь…

***

Утро наступает неизбежно. Усталость никуда не уходит, когда Гермиона просыпается обнажённой в объятиях мужа. Тело ломит, а воспоминания о прошедшей ночи вызывают улыбку. Одним разом они не ограничились. Словно сдерживающие себя до этого безумцы, они сорвались с цепей и растворились друг в друге. Зная, как подарить друг другу удовольствие, половину ночи они словно показывали, что может быть как раньше. Гермионе даже несколько раз казалось, что она была чересчур уж громкой. Но Скорпиус так и не проснулся, позволяя своим родителям насладиться этими моментами близости сполна. Когда Драко уезжает, а Скорпиус днём засыпает, Гермиона идёт в кладовую, желая разобрать пару старых коробок. Насколько она помнит, их они привезли ещё с прошлой квартиры, где жили до брака. Хранилище старых воспоминаний. Фотоальбом с фотографией из их отпусков. Мелкие сувениры и безделушки, которые не нашли своего пристанища в новом доме. Книги, уже вышедшие из зоны интересов, но даже отдать было жаль. Даже парочка учебников и тетрадей. Ещё со времён университета. Гермиона рассматривает всё с нежной улыбкой на лице. С трепетом листает собственные тетради, вспоминая те дни. Чёрт возьми, она уже может сказать это слово. Молодость. Или всё же юность? Нет, она не чувствует себя старой. Просто внезапно понимает, сколько в действительности прошло времени. А ведь когда-то она терпеть не могла Драко. Никогда не подумала бы, что сможет подружиться с Пэнси. Что Теодор перестанет бесить. А Блейз сможет сделать Джинни счастливой. Это было десять лет назад… И тогда она вспоминает, с чего всё началось. Ровно в тот момент, когда пальцы касаются того самого блокнота, что хранил некогда важный секрет. Он потерял свой смысл для них когда-то, ведь был исполнен практически полностью. И рядом с Драко казалось, что список, её список, им и не нужен. Они воплощали любые задумки и желания практически сразу, как те возникали. Тайные делания не становились такими. Гермиона никогда не стеснялась делиться чем-то подобным тогда ещё с парнем, а теперь мужем. Но идея приходит сама. Ведь когда-то этот список помог им. Ей. Познать себя. Открыться любимому мужчине. Он стал толчком для их отношений, которые тогда, казалось, не имеют будущего. Но вот тут. Десять лет спустя. Женатые. У них есть прекрасный сын. И то, что казалось ей ещё вчера проблемами в интимной жизни в том числе. И решение, которое приходит Гермионе на ум, кажется таким простым и гениальным, что она еле сдерживает себя, что прямо сейчас не написать или позвонить Драко. Нет. Она шумно выдыхает, откладывая блокнот в сторону. Спешить не стоит. Да и некуда. А предвкушение заставляет её сердце биться чаще. Она уверена. Всё получится.