Глава 3. В полумраке зала.

Вечерняя духота, казалось, осталась позади, за дверями кинотеатра, сменившись прохладным кондиционированным воздухом, который лишь усиливал ощущение сюрреалистичности происходящего. Резкий переход из влажной, обволакивающей жары весеннего вечера в эту искусственную, почти стерильную прохладу дезориентировал. Холодный воздух обдувал разгорячённую кожу, вызывая лёгкую дрожь. Свет был слишком ярким, выхватывая из полумрака лица спешащих к своим залам людей, а затем они погружались в густую темноту кинозала, где единственным источником был мерцающий вдали экран. В первые минуты фильма, пока на экране лишь мелькали титры и начальные сцены, Очако чувствовала себя неспокойно. Её пальцы то и дело скользили к небольшой сумочке, лежащей на коленях, проверяя, на месте ли всё. Этот механический жест, отточенный до автоматизма, не приносил успокоения. Затем они по привычке коснулись цепочки с розой, покоящейся на груди, легко потеребив стебель. Металл был тёплым от тела. Она старалась выглядеть расслабленной, откинувшись на спинку мягкого кресла, но поза была неестественной и зажатой. Внутри всё дрожало от лёгкой, но назойливой тревоги. Мысли кружились в голове вихрем, мешая сосредоточиться на фильме. Урарака бросала короткие, будто случайные взгляды в сторону Бакуго, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, но его лицо в полутьме было непроницаемой маской, резкий профиль освещался лишь отблесками с экрана. Взгляд, насколько она могла это разглядеть, был прикован к экрану с привычной сосредоточенной угрюмостью. Очако слегка нахмурилась, чувствуя, как комок нервного напряжения сжимается у неё в горле, тут же мысленно приказав себе успокоиться. Урарака расправила плечи, ощущая, как ткань платья скользит по коже. Делая глубокий, почти незаметный вдох, она сосредоточила всё своё внимание на экране, заставляя глаза следить за движением камеры и мимикой актёров, вникать в смысл произносимых фраз. Урарака буквально силой воли отгоняла прочь свои переживания и образ Бакуго рядом. Постепенно, кадр за кадром, сюжет начинал затягивать её, тревога начала медленно убывать. Девушка начала растворяться в истории, сознание сливалось с повествованием, и лицо, до этого слегка напряжённое, смягчалось. Затем губы дрогнули, и её лицо озарилось той самой, искренней, идущей от сердца улыбкой, которую Бакуго, даже не поворачивая головы, мгновенно заметил краем глаза. Фильм, как оказалось, был романтическим. На экране лились сладкие, тщательно прописанные диалоги, демонстрировались объятия, полные нежности и доверия, разворачивалась история, полная красноречивых взглядов, смущённых признаний, недопониманий и, разумеется, слёз. Бакуго сидел рядом с Очако, но между ними было некоторое расстояние, которое он сам старательно поддерживал, прижимаясь к своему подлокотнику. Кацуки старался изо всех сил смотреть в экран, полностью погрузиться в сюжет, анализировать игру актёров, следить за развитием событий, но это казалось почти невозможным и было гораздо сложнее, чем он мог себе представить. Его внимание, обычно острое и сфокусированное, сейчас было рассеянным. Краем глаза Бакуго улавливал каждое мелкое движение Очако: как она приподнимала руку, чтобы поправить волосы и слегка наклоняла голову, внимая диалогу, как грудь плавно поднималась и опускалась в ритме дыхания. Он ощущал её присутствие физически, словно оно было осязаемым полем, изменяющим плотность воздуха вокруг него, нагревающим пространство между ними. В какой-то момент, когда на экране развернулась особо сентиментальная сцена, и в зале раздались тихие, сочувственные вздохи, Бакуго, против своей воли, случайно бросил быстрый взгляд в её сторону и зацепился за профиль Очако, освещённый лишь мягким, переменчивым светом от экрана. Её лицо было обращено вперёд, глаза сияли отражениями движущихся картинок, широко раскрытые, поглощённые происходящим. Губы чуть раздвинуты в лёгкой, мечтательной, совершенно естественной улыбке. На шее, чуть ниже ключицы, покоилась та самая роза, такая крошечная, но отлично дополняющая розовое платье. Она покачивалась в такт её дыханию, словно маленькое, живое сердце. В этот момент Урарака была совершенно прекрасна в своей простоте, беззащитна в своей открытой, чистой радости, и что-то внутри Бакуго болезненно, резко сжалось, будто в груди перехватило дыхание. Это было незнакомое, тупое и острое одновременно ощущение. Кацуки резко, почти с физическим усилием, отвёл глаза в сторону, туда, где на экране герои обменивались взглядами, которые сейчас казались ему невыносимо фальшивыми, приторными и лживыми, дешёвой подделкой. Но мысли, тяжёлые и навязчивые, оставались там, прикованные к образу Очако. Парень пытался прогнать их, сжав зубы, внутренне рыча на себя, но они роились, не давая покоя, возвращаясь снова и снова к тому выражению её лица. Злость нарастала на свою слабость и на ситуацию в целом. Чтобы успокоить своё раздражённое любопытство, убедиться, что это был просто обман света, он вновь, уже более осознанно, посмотрел на рядом сидевшую девушку. В это время Очако почувствовала лёгкое, настойчивое урчание в животе. Мысль о попкорне, лежащем между ними, стала конкретной и привлекательной. Она потянулась к ведру, её движение было плавным, Урарака слегка сдвинула его в сторону для удобства. Рука скользнула по гладкой, прохладной поверхности картона, и в этот самый момент почувствовала на себе его взгляд, такой тяжёлый и пристальный. Обернувшись, Очако увидела, что Бакуго смотрит прямо на неё, его голова была слегка повёрнута. Глаза, обычно пылающие яростью или презрением, сейчас были лишь слегка прищурены, отчего взгляд казался более сосредоточенным, и в их красноватой глубине читалось нечто неопределённое, почти растерянное, что-то, чего она раньше не видела. Ей показалось, что всё его тело снова напряглось. От этого её собственные, неясные сомнения, которые тщательно прятала весь вечер, вдруг поднялись с новой силой, щемящим беспокойством. Урарака почувствовала лёгкий, но отчётливый укол разочарования. Бакуго слегка вздрагивает всем телом, словно пойманный на месте преступления. Он не ожидал, что Очако повернётся в его сторону именно сейчас, и этот прямой, вопрошающий взгляд застал врасплох. Его глаза, мгновение назад изучавшие её профиль в тусклом свете зала, спешно, почти панически отскакивают к экрану, но уже слишком поздно, потому что контакт состоялся. Бакуго чувствует, как предательский, жгучий жар поднимается под кожей, и ему безумно хочется, чтобы в зале было ещё темнее. Он ощущает себя глупо, неловко, пойманным и разоблачённым в чём-то, чего даже сам не может определить. На её губах, однако, играла уже привычная лёгкая, почти детская улыбка. Простая, искренняя, обезоруживающая в своей непосредственности. Урарака, не меняя выражения, протягивает ему контейнер с попкорном, этот банальный символ беззаботных походов в кино, обычных свиданий, всего того, что Бакуго всеми силами своей натуры пытался отрицать и избегать. Его взгляд непроизвольно, против воли, цепляется за эту улыбку, за лёгкие ямочки на щеках, потом скользит ниже, к влажным, слегка блестящим после попкорна губам, и он ощущает странный, неведомый, тревожащий импульс где-то в глубине живота, желание не просто взять попкорн, а сделать что-то иное, необдуманное. Девушка улыбнулась, стараясь сделать это более-менее искренне и тепло, не придавая значения его странному, нахмуренному выражению лица. Она сделала своё лицо открытым, дружелюбным, маскируя внутреннюю неуверенность. — Хочешь попкорна? — Предложила Очако, слегка подтолкнув ведро в его сторону, так что оно скрипнуло по подлокотнику. Голос её звучал ровно, но с лёгкой, едва уловимой нотой вызова. Бакуго вздрагивает ещё раз, отвлекаясь от своего внутреннего переживания. Он не ожидал, что Очако после этого молчаливого обмена взглядами всё же предложит попкорн. Этот жест был таким обыденным и невинным, но в его перегретой голове он прозвучал многозначительно. В глазах мелькнула быстрая, почти животная паника. Кацуки поймал себя на том, что его взгляд, словно прикованный, всё это время был задержан на её губах. Контур этих губ, улыбающихся и произносящих такое простое, обычное приглашение, почему-то взорвался в его сознании. Что-то внутри него, глупое и слабое, хочет переломить привычный ход вещей, протянуть руку, принять угощение, просто… быть нормальным. Вместо этого горло сжимается. Бакуго издаёт короткий, нервный, сухой кашель, чтобы прочистить его, стараясь придать своему голосу привычную хрипотцу и показное равнодушие. Он резко, почти грубо отворачивается, уставившись в экран, к мелькающим лицам актёров и диалогам, которые всё равно не слышал, но эти картинки теперь были просто цветными пятнами. — Нет, спасибо. — Хрипло, отрывисто выдыхает Бакуго, и собственный голос кажется ему чужим, слишком резким, грубым, неестественно отстранённым для этой атмосферы полумрака, сладкого запаха и тихой романтики, витавшей в воздухе. Парень чувствует, как напрягаются мышцы лица, челюсти, шеи, пытаясь удержать привычное, намертво встроенное выражение холодного пренебрежения, за которой так тщательно скрывал всё, что могло быть воспринято как слабость или интерес. Очако, увидев, как он резко, почти с отвращением отвернулся, и услышав этот хриплый, грубоватый, отрезающий отказ, почувствовала, как её неуверенность, лишь на минуту отступившая, усиливается, сжимаясь в тугой комок. Кацуки всё ещё такой же закрытый и грубый. «Может, это правда была плохая идея?» — Эта мысль кольнула её остро, но где-то глубоко внутри поднялось знакомое упрямство. Она решила, что не позволит его угрюмости и отстранённости испортить этот вечер, который начинался с таким трудом. — Не будь букой и возьми попкорн. — Произнесла Очако, теперь чуть более настойчиво, стараясь придать своему голосу лёгкую, но твёрдую нотку. Это был вызов, замаскированный под невинное предложение. Её взгляд, карие глаза, которые обычно сияли мягкостью и добротой, в этот момент сфокусировались на его профиле с такой решимостью и тихим, но несгибаемым упрямством, что Бакуго поперхнулся воздухом. Это не была её обычная, добродушная, всепрощающая улыбка. Это был взгляд, который,  казалось, требовал и видел его насквозь. И в этот миг, словно невидимая искра, перескочившая между ними в темноте, в голове Бакуго вспыхивает ярче любого кадра на экране образ спортивного фестиваля на первом курсе. Дым и пыль ещё не рассеялись полностью над разрушенной ареной, воздух был густым, едким от запаха озона, расплавленного бетона и его собственного пота. Гул толпы стихал, превращаясь в отдалённый шум, сквозь который пробивались голоса комментаторов. Он, Бакуго Кацуки, стоял победителем, весь пропитанный адреналином, дрожащий от выброса энергии и своей дикой, неукротимой ярости, которая ещё не успела остыть. Сердце колотилось, требуя большего, полного и окончательного разгрома, но противник был уже повержен. Он всегда игнорировал тех, кто не мог его превзойти, показывал слабость, отводил глаза в страхе. Это было его железное правило и неприкосновенная философия. Но что-то в тот день заставило его усомниться. Она стояла там, на другом конце арены. Очако Урарака. Еле держась на ногах, её тело дрожало мелкой, частой дрожью от полного истощения и чудовищного перенапряжения. По лицу, испачканному грязью и пылью, стекали ручейки пота. Форма местами была порвана, волосы растрёпаны, щека расцарапана. Очако была на пределе, на самой грани потери сознания, но всё ещё стояла. Взгляд был прикован к нему. И в нём не было ни тени страха, который он привык видеть в проигравших, или даже просто в глазах тех, кто оказывался рядом с ним. Ни ненависти, ни злобы, ни обиды. В её широко открытых, тёмных глазах горела... чистая, несгибаемая, упрямая решимость и какое-то странное, острое, безоговорочное уважение. Уважение к нему, к его силе, к их битве, к тому, как они сражались друг против друга, отдавая всё. Урарака не выглядела сломленной, лишь глубоко, до боли, разочарованной в самой себе, что не смогла довести начатое до конца.  Этот взгляд был другим. Взгляд, который впервые заставил Бакуго задержать дыхание, заставил внутреннюю бурю замереть на мгновение, заставил увидеть не объект для преодоления, а человека. И это осознание принесло с собой неожиданное облегчение, странное и непривычное. Ему не нужно было видеть её страх, чтобы почувствовать своё превосходство. Очако стояла перед ним, не дрожа от ужаса, не отводя глаз, и это было... непонятно хорошо. Но тут же за этим облегчением, как вторая волна, накатило что-то чуждое, непонятное, смущающее. Не ярость. Не презрение. Что-то тёплое и колючее одновременно, что заставило желудок сжаться в тугой, болезненный узел, а кожу под костюмом покрыться мелкими мурашками. Бакуго никогда раньше такого не испытывал. Он не мог дать этому имени, и эта неопределённость пугала больше любого явного врага. Именно в этот момент, глядя в эти карие, полные упрямства глаза, он впервые по-настоящему её увидел. Она перестала быть просто «той девчонкой, что использует гравитацию». Не просто соперницей, которую нужно сокрушить. Перед ним стояла... обычная девушка. С аккуратными, милыми чертами лица, пусть и испачканными битвой. С этими глазами, полными такой внутренней силы, что они смотрели на него без тени страха. Эта мысль ударила по нему с такой силой, будто получил удар. Бакуго Кацуки, который видел только соперников, стремился только к победе и презирал слабость, заметил что-то подобное в ней. И это напугало до глубины души. Это было неправильно, опасно, нарушало весь строй его вселенной. В мире сильных и слабых не было места таким смутным, размытым чувствам, особенно по отношению к кому-то, кого он только что разнёс в пух и прах. Кацуки Бакуго, будущий номер один, и он не мог... не должен был позволять себе подобного. Парень резко, почти яростно отвернулся, прорычал что-то злобное и невнятное в её сторону, пытаясь заглушить эту новую, пугающую мысль. В последнее время, Бакуго стал чаще вспоминать события прошлого года и в целом прокручивать в голове эти моменты. Он не мог позволить этому случиться снова. Запретил себе. Урарака быстро, с лёгкой обидой, перевела взгляд обратно в экран, чтобы скрыть лёгкое, предательское покраснение, выступившее на её щеках, вызванное его холодностью и собственной дерзостью. Ей хотелось отвлечься, уйти в себя, спрятаться от этих мыслей, от его тяжёлого, давящего присутствия, которое, хоть и волновало её непонятным образом, но одновременно и смущало, заставляя чувствовать себя некомфортно. Очако снова, с усилием, погрузилась в фильм, пытаясь найти в развивающемся сюжете спасение от своих тревог. И фильм, к удивлению, действительно начал увлекать. История любви на экране, полная бытовых трудностей, недопониманий, маленьких жертв и трогательных моментов, оказалась пронзительной и честной. Она забыла о Бакуго рядом, о своих сомнениях, о давлении подруг, о всей этой сложной ситуации. Настоящие, хорошо переданные эмоции героев, их внутренняя борьба за своё счастье, их нежные, полные понимания взгляды, всё это захватило её целиком. Урарака смеялась тихим, сдержанным смешком, когда герои обменивались остроумными репликами, глаза невольно увлажнялись, когда они сталкивались с болезненными препятствиями, и сердце замирало в тихом, сладком ожидании их неизбежного, выстраданного примирения. Фильм произвел на неё глубокое впечатление, настолько, что теперь не замечала ничего вокруг: ни сладковато-масляного запаха попкорна, ни тихого шёпота других зрителей, ни скрипа кресел, ни даже своего угрюмого, непредсказуемого спутника. Она была полностью, без остатка, во власти экрана, отдавшись повествованию. Тем временем Бакуго, заметив краем глаза, как быстро, почти торопливо Очако отвернулась, снова уставившись в экран, почувствовал двойной, противоречивый удар, вызвав укол не то чтобы обиды, а скорее острого стыда, смешанного с раздражением. Этот сладкий, приторный запах карамели от попкорна, казалось, висел в воздухе именно вокруг неё, дразнил обоняние, усиливая это досадное, глупое, физическое желание просто взять и съесть. Его желудок предательски, громко заурчал в тишине между диалогами на экране. Он стиснул зубы до боли, почувствовав, как напряглись мышцы челюсти.  Ему казалось в этот момент, что его разрывает изнутри на две части. Одна сторона была привычная, гневная, гордая, которая настойчиво требовала сохранять лицо, демонстрировать полное безразличие. А другая хотела просто взять этот попкорн, сделать простой, нормальный жест. Бакуго был зол на себя за эту слабость, на Очако за её настойчивость, на сентиментальный фильм, на сладкий попкорн. Но больше всего на то невыносимое, щемящее, тёплое чувство в груди, которое заставляло его хотеть именно этого дурацкого попкорна, словно принятие его было бы капитуляцией не перед ней, а перед чем-то внутри себя и одновременно шагом к чему-то новому. Кацуки хотел, чтобы это чувство исчезло, растворилось, взорвалось на куски, как его собственные взрывы. Бакуго хмурится ещё глубже, брови сходятся на переносице, образуя глубокую складку. Он бормочет что-то себе под нос, совсем неразборчиво, почти беззвучно, это смесь коротких, отрывистых проклятий и резкого самобичевания. Ему казалось, что каждый зритель в зале, даже не глядя, чувствует его внутреннюю борьбу. Но, к огромному, почти физическому облегчению, все окружающие, судя по ровному дыханию и неподвижным силуэтам, были полностью поглощены тем, что происходило на экране. И тогда, после минутного ожесточённого внутреннего спора, Кацуки всё-таки решается. Рука, словно чужая, медленно, с видимым нежеланием движется к ведру, стоящему между ними. Пальцы, обычно такие уверенные и сильные, сейчас неуклюже, едва касаясь края гладкого картона, нащупывают несколько зёрен. Парень берёт, скорее выдергивает, стараясь сделать это как можно незаметнее, с минимальным шорохом, почти бросая, отправляет себе в рот. Вид у него при этом такой, как будто совершает что-то противное, постыдное, словно его пытали и заставили съесть это под угрозой смерти, иначе миру немедленно наступит конец. Бакуго делает преувеличенно недовольное, брезгливое лицо, жуёт с неприязнью, хотя сладкий, маслянистый вкус карамели неожиданно приятно, тепло обволакивает язык, и хруст воздушной кукурузы кажется на удивление аппетитным. Парень снова осторожно запускает руку в ведро и берёт уже целую щепотку попкорна. Он ест в темноте зала, чувствуя себя нелепо и глупо, но на физическом уровне наслаждаясь каждым хрустящим кусочком. Вкус был на удивление хорошим. И это злило его ещё сильнее. Фильм продолжается, набирая обороты, и теперь Бакуго ловит себя на том, что уже не следит за героями на экране, не за драматическим сюжетом, который он всё равно упустил, всё внимание привлекла Очако. Кацуки наблюдает, как мягкие тени отбрасывает свет проектора, скользя по её щеке, как мерцает отсвет в глазах, как чуть-чуть подрагивают длинные ресницы, когда она моргает или сосредотачивается на чём-то. За тем, как едва заметно, но всё же меняется выражение её губ, то они сжимаются в тонкую линию от переживания, то приподнимаются в лёгкой, односторонней улыбке понимания.  Это осознание его пристального интереса к таким мелочам вызывает в нём ещё большую, почти паническую волну негодования и сопротивления. Бакуго чувствует себя пойманным в ловушку, в капкан из собственных неясных чувств и обстоятельств, и единственным логичным выходом кажется лишь дождаться конца этой пытки, когда погаснет экран и зажжётся свет, и он сможет сбежать от этой непонятной, тревожной, согревающей близости. Но даже эта мысль о конце почему-то не приносит ожидаемого облегчения. Наоборот, где-то в глубине, под слоями раздражения, возникает лёгкое, почти незаметное, но от того не менее реальное сожаление о том, что это скоро закончится. Их руки случайно дотрагиваются. Это произошло, когда Бакуго, увлекшись процессом поедания, залез в ведро чуть глубже, в самый центр, а Очако, не отрываясь от ключевой сцены на экране, привычно, почти на автомате, потянулась за своей порцией. Мягкое, тёплое, совершенно неожиданное касание её пальцев, кожи о кожу. И Бакуго замирает. Всё его тело напрягается в одну секунду. Рука резко, судорожно дёргается назад, вылетая из ведра с попкорном, рассыпая несколько зёрен, а в глазах, которые в темноте зала никто, кроме него самого, не видит, мелькает настоящий страх. — ЧТО ЗА...? — Бакуго выдыхает так громко на шёпоте, что это почти не шёпот, а сдавленный выдох, больше похожий на предшественник ругательства. Сердце колотится где-то в основании горла, пульсируя в висках. На секунду парень выглядит совершенно растерянным, словно не знает, что делать дальше. То ли предательски окончательно отказаться от попкорна и убрать руку на безопасное расстояние, то ли сделать вид, что ничего не произошло, и продолжить есть. Через несколько тяжёлых секунд, после того как он боковым зрением убедился, что Очако всё ещё погружена в фильм и, кажется, ничего не заметила, его пальцы медленно, почти с опаской, возвращаются обратно в прохладную глубину ведра. И теперь Бакуго ест гораздо осторожнее, с почти военной выверенностью.  Каждый раз, когда рука приближается к её потенциальной траектории, Бакуго замедляет движение, задерживает дыхание, прислушивается к малейшему шороху, внутренне съёживаясь, опасаясь нового, внезапного случайного прикосновения. И в то же время, парадоксально… Кацуки почему-то ждёт этого. Глубоко внутри он хочет нового касания, этого крошечного, мимолётного контакта, хотя и ненавидит себя за это ожидание, боясь последствий. Урарака снова, достаёт попкорн и неторопливо ест, абсолютно незамечая всей его внутренней возни и паники рядом с собой. Она наблюдала за романтическими репликами героев, их ссоры и примирения заставляли её сердце то сжиматься от острого волнения и сочувствия, то нежно расцветать от тепла и нежности, которую они дарили друг другу. Совершенно, абсолютно не обращала внимания на то, что творится в сантиметрах от неё, на мелкие, странные движения Бакуго и комичную борьбу с ведром попкорна. Для неё в этот момент существовал только экран, проживаемая история, эмоции, которые вызывали герои фильма, смешиваясь с её собственными смутными надеждами. Бакуго сидит теперь практически неподвижно, если не считать мелкой дрожи в напряжённых мышцах. Парень видит, как её рука медленно, плавно тянется к ведру. Когда Очако хватает очередной, липкий от карамели попкорн, Кацуки слегка, почти незаметно наклоняется в её сторону, словно случайно, под предлогом, чтобы лучше видеть экран, и тоже тянется рукой к ведру, стараясь максимально имитировать небрежность и рассеянность, хотя каждый нерв в теле натянут от собственного напряжения. И снова, будто по какому-то тайному, ироничному закону, их руки случайно соприкасаются в глубине картонного ведра. На этот раз контакт длится чуть дольше, почти целую секунду, пальцы не просто сталкиваются, а мягко, по всей длине, трутся друг о друга, соприкасаясь не только кончиками, но и фалангами, частью ладони. Бакуго снова резко дёргается назад, рука вылетает из ведра. В глазах вспыхивает та же паника, но теперь к ней примешивается и что-то ещё.  Головокружительное тепло, которое бежит от точки соприкосновения вверх по руке, к плечу, а потом разливается по всему телу, согревая даже кончики ушей. Парень смотрит на Очако, затаив дыхание. Она всего лишь моргает, слегка поправляет волосы за ухо, но взгляд по-прежнему прикован к экрану,  словно ничего не произошло, будто это касание не было значимым. Урарака не заметила. Бакуго, после минутной внутренней борьбы, осторожно, медленно возвращает свою руку в прохладное ведро. Его сердце стучит как сумасшедшее, отчаянно барабанит по рёбрам, отдаваясь глухим эхом в ушах, заглушая звуки фильма. Кацуки прокручивает в голове это мимолётное касание, этот короткий, но такой яркий контакт. Всё кажется теперь совершенно неважным и второстепенным. Имеет значение только память о близости, которую ощутил на долю секунды. И Бакуго Кацуки ненавидит себя за эту слабость, но в то же время чувствует, что это... интересно. Это новое, неизведанное. И, как ни странно, он хочет испытать это ещё раз. Именно в этот момент на экране происходит тот самый, закономерный с точки зрения сюжета, но катастрофический для их и без того хрупкой атмосферы переход. Романтическое напряжение между героями фильма, долго тлевшее в нежных взглядах и многозначительных паузах, наконец прорывается наружу. После особенно эмоционального, шёпотом произнесённого признания, крупный план показывает, как лица актёров сближаются. Нежный поцелуй, с которого всё началось, быстро теряет свою невинность. Он становится продолжительным, страстным, почти жадным. Звуковая дорожка приглушает оркестровую музыку, выдвигая на первый план слышимое дыхание, тихие стоны, звук расстёгивающейся молнии, шорох ткани, соскальзывающей с плеч. Камера, прежде целомудренная, теперь скользит по спинам, цепляется за сцепленные пальцы, следует за героями, которые, не разрывая поцелуя, начинают движение в сторону кровати, едва различимой в полумраке комнаты. Началась откровенная постельная сцена, снятая со всей откровенностью, на которую было рассчитано возрастное ограничение фильма. Очако, только что полностью погружённая в эмоциональную волну примирения и счастья героев, буквально застыла. Явно не ожидая такого. Её тело, за секунду до этого расслабленное и податливое, вдруг напряглось. Глаза, широко открытые от удивления и первоначального непонимания, на секунду приковались к экрану, бессознательно впитывая шокирующие детали. Затем мозг, с опозданием на долю секунды, обработал информацию, и осознание обрушилось на неё всей своей тяжестью.  По щекам, уже и так слегка порозовевшим от предыдущих переживаний за героев, разлился густой, горячий, пылающий румянец, который мгновенно достиг мочек ушей и даже, как ей казалось, шеи под цепочкой с розой. Её дыхание, ранее ровное и спокойное, резко сбилось, став поверхностным и прерывистым. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок от внезапной острой неловкости. Это было слишком откровенно, громко, слишком... при всех. И особенно рядом с ним.  Её разум завопил о необходимости бегства. Инстинктивно, не думая, действуя на чистом рефлексе, она резко, почти отрывисто отвела взгляд от экрана, словно изображение могло обжечь. Урарака уставилась вниз, на свои собственные руки, судорожно сжатые на коленях, в складки розового платья. Пальцы нервно переплелись, костяшки побелели от силы хватки. Очако старалась дышать глубже, пытаясь взять под контроль учащённое, гулкое сердцебиение, отдававшееся в ушах, но смущение было плотным, горячим клубком в горле, мешающим сделать полноценный вдох.  Бакуго, чьё внимание и так было приковано к ней, а не к фильму, замечает эту резкую, почти паническую реакцию. Видит, как её голова дёрнулась, спина выпрямилась, плечи напряглись и слегка поднялись к ушам. Видит этот стремительный, почти испуганный уход её взгляда с экрана. Бакуго с большим недоумением и интересом взглянул туда, где секунду назад смотрели глаза Очако. Его собственная реакция оказывается мгновенной и рефлекторной до предела. Бакуго резко, с таким сильным напряжением мышц шеи и плеч, что послышался тихий, но отчётливый хруст, отворачивается от экрана в противоположную от Очако сторону. Кацуки уставился в тёмный, бархатистый мрак пустого кресла дальше по ряду, но не видел ничего, только цветные вспышки от экрана. Лицо исказила гримаса глубочайшего, почти личного возмущения. Брови сошлись низко и плотно, губы сжались в тонкую линию, уголки резко опущены вниз. Каждая черта его лица кричала о том, что демонстрируемая сцена была не просто глупым элементом фильма, а прямой, преднамеренной провокацией. — Что за идиотский фильм? Кто это одобрил?! — Прошипел Бакуго сквозь стиснутые, почти скрежещущие зубы. Но его шёпот, вырвавшийся из сдавленного горла, прозвучал на удивление громко, рвано и резко в той относительной тишине зала, где теперь доминировали лишь чувственные звуки с экрана. Слова прозвучали особенно яростно. Пара зрителей впереди обернулась, бросив на его профиль короткие, неодобрительные шикающие взгляды, прежде чем с негодованием отвернуться и снова погрузиться в происходящее, явно не разделяя его критического запала. Несмотря на весь этот показной гнев и брезгливое отвращение, его глаза, будто против воли управляемые отдельным, предательским и очень любопытным механизмом, бегали в сторону Очако. Они метались короткими, украдчивыми прыжками, пытаясь уловить малейшие детали её реакции: уголок глаза, линию щеки, положение рук. Парень нервно, отрывисто, с лихорадочной скоростью постукивал подушечками пальцев по мягкому, прохладному пластику подлокотника, выбивая беспорядочный, быстрый, тревожный ритм.  Внутри него бушевал полномасштабный кризис, смесь из чистого адреналинового гнева, неловкости, стыда за собственную реакцию и какого-то томительного, совершенно нового ощущения, связанного именно с тем, как Очако на всё это реагирует. Бакуго мысленно кричал сам на себя, пытаясь заглушить смущение и это странное, тёплое и колющее одновременно чувство, вызванное видом её смущённого профиля и беззащитной позы. Вдруг Очако немного усмехнулась, звук вышел тихим, сдавленным и абсолютно неестественным. Урарака старалась придать своему голосу хоть каплю лёгкости и, глядя в пол, в пространство между сиденьями, где на тёмном ковровом покрытии валялись одинокие, забытые крошки попкорна. — По-моему, даже мило, на мой взгляд, это очень... дополняет фильм… — Её голос прозвучал тихо, немного сдавленно. Девушка сама почувствовала фальшь, пронзительную и очевидную, в своей собственной интонации. Она говорила больше, чтобы разрядить давящую, густую тишину, что повисла между ними поверх звуков с экрана, чем чтобы что-то утверждать или защищать. Очако всё ещё не решалась поднять взгляд на экран, чувствуя, как жар смущения не отступает. Бакуго повернул голову к ней. Это движение было настолько стремительным, что она могла почувствовать лёгкий взмах воздуха. Его взгляд теперь буквально впивался в её щёку. Эти глаза в полутьме, казалось, горели не просто привычным возмущением или раздражением, в них вспыхнуло что-то другое, почти паническое, словно эта её жалкая попытка оправдать или приукрасить происходящее на экране задела какую-то глубинную, тщательно скрываемую и очень болезненную струну внутри него. — МИЛО? Ты совсем мозги по пути растеряла!? — Его голос, начавшись как низкое, хриплое, сдавленное рычание, на последних словах сорвался, прозвучав оглушительно громко в ограниченном пространстве их ряда. Бакуго тут же смолк, резко сомкнув челюсти с таким усилием, что свело скулы. Его собственная несдержанность, эта потеря контроля над голосом, злила и унижала ещё больше, чем сама сцена. Но вдруг его взгляд, всё ещё прикованный к её полуотвернутому лицу, замечает не просто общий вид смущения, а мелкие детали. Её длинные, пушистые ресницы отчаянно трепещут, опущенные вниз, будто пытаясь создать барьер между собой и миром. Очако буквально вжимается в спинку кресла, стараясь стать меньше, незаметнее, а пальцы, те самые, что только что касались его, бессильно, судорожно теребят и мнут складки платья на коленях, вырисовывая на ткани влажные от пота узоры. И это зрелище такой беззащитной, глубоко растерянной, пылающей от стыда Урараки заставило что-то внутри него ёкнуть, оборваться и упасть в тишину.  Всё его показное негодование схлынуло. Бакуго почти так же быстро повернулся, опустил глаза, уставившись в тот же тёмный пол, в те же жалкие крошки. Внезапная, густая, давящая тишина повисла между ними. Она была такой плотной, что заглушала даже продолжающиеся на экране звуки страсти. Привычное, едва ощутимое, фоновое напряжение, всегда готовое вылиться в крошечные, сдерживаемые искорки в его ладонях, стихло, растворилось, сменившись ошеломляющей внутренней пустотой, замешательством и странным, щемящим чувством вины. — Да блять... — Бакуго бормочет сквозь плотно сжатые зубы. Звук был настолько тихим, сдавленным и хриплым, что он был предназначен исключительно для него самого, жалкая попытка выдохнуть часть того чудовищного внутреннего давления, что скопилось у него в груди. — Тупая сцена... — Но интонация, в отличие от предыдущих яростных выкриков, была совершенно иной. Звучало усталое, почти бессильное раздражение, досада не на фильм, а скорее на всю ситуацию и на свою неспособность вести себя как нормальный человек. Странное дело, Кацуки с отвращением обнаружил, что тоже больше не смотрит на экран, хотя минуту назад делал вид, что его ничего не волнует. Всё внимание теперь было приковано к узору на ковровом покрытии пола и, что ещё важнее, к боковому зрению, которое с болезненной остротой улавливало каждое её движение. Тяжело, почти неслышно вздохнув. Вздох был полон обречённости и принятия, словно принимая какое-то трудное, судьбоносное решение, Очако всё же медленно, с видимым усилием поднимает взгляд. Ей было очень интересно, как разрешится сюжетная линия, куда пойдут герои после этой близости. Любопытство и глубокая вовлечённость в историю этих двух людей в итоге перевесили острое смущение. Урарака уставилась на экран, стараясь сфокусироваться исключительно на лицах актёров, на их игре, эмоциях в глазах, а не на сути происходящего, делая вид, что это просто ещё один интенсивный, драматический эпизод, не более того. Но краска всё ещё пылала на её щеках. Бакуго, почувствовав движение, крошечное изменение в освещении её профиля, понял, что она снова смотрит на экран. После тяжёлой, долгой паузы он тоже, чисто формально, возвращает голову в прежнее, нейтральное положение, делая вид, что снова смотрит фильм и инцидент исчерпан. Но способность следить за сюжетом теперь безвозвратно утеряна. Взгляд, будто намагниченный невидимой, могучей силой, то и дело соскальзывал с ярких, движущихся картинок на её освещённый, теперь сосредоточенный профиль. Кацуки анализировал малейшие изменения. Герои уже полностью переместились в постель, камера становилась всё более тактильной, чередуя крупные планы с общими, но всегда оставаясь в рамках откровенности. Страстные поцелуи и сдавленные шёпоты, тяжёлое дыхание звучали в динамиках громче, отчётливее, заполняя пространство. В зале, особенно среди молодых пар, послышались сдержанные, одобрительные возгласы, тихие, понимающие смешки, общий, ощутимый сдвиг в атмосфере. Прежнее романтическое напряжение сменилось более оживлённым, заинтересованным, местами смущённо-восхищённым вниманием. Бакуго же в этом новом коллективном настроении не чувствовал ничего, кроме нарастающей, изолирующей внутренней бури. Пальцы, лежащие на подлокотнике, снова задвигались, парень начал постукивать ими: сначала безымянным и средним, затем, как бы нехотя, присоединился указательный, потом мизинец, выбивая нервную, прерывистую, навязчивую мелодию. Кацуки старался дышать ровно, глубоко, но дыхание сбивалось, становясь поверхностным. Он бросал на Очако взгляды длительностью в доли секунды и моментально отводил глаза, как только её голова грозила малейшим поворотом в его сторону. Каждый такой украденный взгляд был как удар. Бакуго фиксировал выражение её глаз, всё ещё немного смущённое, но уже более сосредоточенное, аналитическое, положение губ, слегка приоткрытых и влажных. И с каждым таким мгновенным, нелегальным кадром внутренний кризис в нём углублялся, обрастая новыми, неразрешимыми вопросами и абсолютно запретным чувством, которое он отчаянно, всеми силами своей души отказывался признать и назвать. Очако, всё ещё пытаясь справиться с волной смущения, инстинктивно поднесла кончики пальцев к своей щеке. Кожа под подушечками была горячей, подтверждая то, что она и так чувствовала. Дыхание, которое она пыталась выровнять, срывалось, становясь прерывистым, больше похожим на серию коротких, неглубоких вздохов. В её опыте подобные откровенные сцены если и встречались, то мельком и никогда в аудитории и в такой... компании. Это новое, неловкое знание заставляло кровь приливать к лицу с новой силой. Она сосредоточилась на ощущении прохладного металла цепочки на шее, на текстуре ткани платья под пальцами, на далёком гуле кондиционера. Бакуго замечает этот жест. Лёгкое, почти робкое прикосновение к пылающей щеке, и его собственная реакция оказывается неоднозначной. Он не просто отворачивается или хмурится, а буквально сжимается. Плечи поднимаются, словно защищая шею, спина выгибается, а корпус слегка отстраняется в сторону от неё. Кацуки пытается занять как можно меньше места в пространстве кресла. Его взгляд, лишённый привычной точки опоры, отчаянно, хаотично бегает по помещению. Цепляется за яркие вспышки на экране, скользит к её силуэту, застывшему в смущении, тут же падает на собственные колени, которые он неосознанно сжал так сильно, что мышцы бедра и икры напряглись до дрожи, а плотная ткань брюк натянулась, будто вот-вот готова была лопнуть по швам. Он чувствовал это напряжение во всём теле. — Эй… круглолицая… — Бакуго начинает фразу, голос прорывается сквозь заслон сдавленности, но звучит чуждо и тихо. Тут же, осознав этот прорыв, судорожно откашливается, пытаясь замаскировать его под раздражение от сухого горла, но уже поздно. Два слова, такие простые и такие сложные, уже сорвались с губ. Его ладони, обычно готовые к немедленной вспышке, вспотели. Влажность была такой сильной, липкой, что даже привычные, готовые воткнуться в любую секунду искры в его потовых железах, затухли. От них исходил лишь слабый, едва уловимый запах гари и лёгкий, парящий над кожей признак невысвобожденной энергии. И вот, когда на экране страстная сцена наконец-то пошла на спад, сменившись разговором в постели, Очако ощутила глубокое облегчение. Её плечи опустились, она сама не замечала, как напрягла их. Урарака позволила себе тихий, почти неслышный выдох. Постепенно, словно пробуждаясь от тяжёлого сна, она медленно, с некой осторожностью повернула голову в его сторону. Глаза, ещё влажные от пережитого смущения и напряжения, встретились с его взглядом. — Бакуго, ты что-то сказал? Извини, я не услышала… — Её голос прозвучал тихо, немного хрипло от сдерживаемых эмоций, но в нём уже не было прежней паники, только усталость и лёгкая отрешённость. Кацуки резко дёргается всем телом, как будто его не просто окликнули, а поймали с поличным. Адреналин ударил в кровь. — Забей. — Быстро выпаливает, и слова вылетают слишком громко, резко, почти с истеричной ноткой, нарушая послевкусие тихой сцены на экране. Голос снова сорвался. Несколько зрителей впереди и сбоку обернулись, бросив в его сторону раздражённые взгляды, полные укора за нарушение атмосферы. Бакуго тут же, осознав свою ошибку, сжимается в кресле ещё сильнее. Он морщится, лицо искажает гримаса острого стыда и досады на собственную идиотскую, неконтролируемую реакцию. Его глаза, широко открытые на секунду от испуга, теперь бешено мечутся по залу, рассматривают узор на спинке кресла впереди, следят за лучом проектора, смотрят в потолок, куда угодно, только бы не встретиться с её вопрошающим взглядом. После тяжёлой паузы Бакуго, пытаясь вернуть себе хоть немного самообладания, выдавливает из себя уже почти глухо. — Просто... фильм абсурдный. — Потом, после ещё одной паузы, добавляет чуть тише. — И ты тоже. — Но в этих словах, обычно заряженных привычной злостью и пренебрежением, сейчас не было ни того, ни другого. Это была констатация факта, произнесённая с усталым, почти беспомощным раздражением, больше на самого себя. Злость выгорела, остался только отпечаток смущения. Очако, услышав это, неожиданно для себя чувствует не обиду, а странное облегчение. Это был знакомый Бакуго, пусть и в сильно приглушённой форме. Уголки её губ дрогнули, и она позволила себе лёгкую, почти невесомую улыбку, прежде чем кивнуть и снова, с уже меньшим напряжением, но всё ещё избегая слишком откровенных моментов, повернуться к экрану. Бакуго, зафиксировав эту улыбку краем глаза, медленно, с огромным внутренним усилием выдыхает сквозь стиснутые зубы. Он разжимает и снова с силой сжимает кулаки, чувствуя, как мышцы предплечий напрягаются и расслабляются. Кацуки делает вид, что сосредотачивается на финальных титрах, которые пошли на экране, но взгляд в очередной раз дёргается в сторону Очако. Отмечает, как она устроилась поудобнее, как её дыхание окончательно выровнялось. Его сердце, однако, не унималось. Оно колотилось с бешеной скоростью, явно превышающей все разумные нормы покоя, отдаваясь глухими, быстрыми ударами где-то в горле и в висках. В мыслях царила полная, абсолютная неразбериха. Обрывки критики фильма, воспоминания о её смущённом профиле, ярость на собственную неуклюжести и, под всем этим, тлеющий, непонятный, тревожный уголёк чего-то другого. Опять резкий перевод глаз на экран, где герои обнимались на фоне заката после титров. Пальцы с такой силой впиваются в пластик подлокотника, что на мгновение ему показалось, что он вот-вот его раскрошит. — Блять. — Про себя, беззвучно, лишь движением губ, Бакуго уже в который раз за сегодня выдавливает единственное слово, что казалось хоть сколько-нибудь адекватным в этой ситуации.  И вот финал. Музыка взмывает ввысь, герои целуются, камера отъезжает. Чёрный экран. Свет в зале начинает медленно приглушённо загораться. Зрители вокруг, проникшиеся историей, радостно ликуют: раздаются аплодисменты, одобрительные возгласы, вздохи умиления. Очако, полностью покорённая любовной линией, не может сдержать эмоций. Она тоже начинает хлопать, её лицо озарено самой широкой, самой искренней улыбкой за весь вечер. Глаза блестят от навернувшихся слёз счастья за героев. Бакуго же сидит посреди этого всеобщего оживления как каменное надгробье. Он не хлопает. Не улыбается. Смотрит прямо перед собой, но взгляд пуст и не сфокусирован. Кулаки лежат на коленях, сжатые так, что костяшки заболели. Его брови сведены в одну тугую, недовольную линию, а губы плотно сжаты, будто запечатаны. Кацуки явно не разделяет восторгов зала. Но когда его боковое зрение, работавшее на автомате весь фильм, фиксирует, как Очако начинает хлопать, как её лицо расплывается в этой лучистой, дурацкой, по его мнению, улыбке, что-то происходит. Мышца в его щеке непроизвольно дёргается. Уголок рта, тот самый, что был сжат в ниточку, на долю секунды, неуловимо и против воли, вздрагивает, пытаясь потянуться вверх, прежде чем он силой воли возвращает его на место, делая выражение ещё более угрюмым. Не дожидаясь, пока свет загорится полностью, Кацуки резко, почти взрывным движением поднимается со своего места, отворачиваясь от экрана и от Очако, демонстративно показывая спину всему этому «ликованию». — Финал полное дерьмо. — Бросает Бакуго сквозь плотно сжатые зубы, голос хриплый и низкий, обращаясь скорее в пространство. Но, сделав пару шагов к проходу, он странным, нелогичным образом замедляется. Шаги становятся меньше. Не оборачивается, но по позе можно догадаться: слегка развёрнутые плечи и прислушивающаяся напряжённость в спине явно говорит о том, что он ждёт. Ожидает, пока она встанет и подойдёт к нему. Выйдя в освещённый, теперь кажущийся слишком ярким после полумрака зала коридор, Бакуго идёт рядом с ней, но не вровень. Он на полшага впереди и сбоку, руки глубоко засунуты в карманы брюк, взгляд упёрся в узор на кафельном полу, как будто изучает его с научным интересом. Её тихий, ещё полный эмоций от фильма вздох или счастливое бормотание себе под нос заставляют его лицо скривиться в знакомой гримасе раздражения. — Ты, бля, серьёзно? Это же дешёвая сказка для инфантильных придурков! — Кацуки бросает на неё быстрый, испепеляющий взгляд, но, как и раньше, в нём нет привычной ядерной злости. Это скорее автоматическая, защитная реакция. Его слова звучат резко, но в них больше усталости, чем настоящего гнева. — Значит, я инфантильная! Мне очень понравилось, что в итоге главные герои остались вместе. — С характерной позитивностью выпалила Очако. И вдруг Бакуго резко останавливается прямо посреди потока расходящихся зрителей, заставляя и её замереть. Поворачивается к ней, и его лицо выражает раздражение, почти отчаянное упорство, как будто он должен докричаться до неё, объяснить что-то жизненно важное. — А если бы они вдруг расстались через месяц? Или один погиб в аварии на следующий день? Или оказалось, что вся эта любовь всего лишь глюк в мозгу у одного из главных героев, и очевидно просыпается в психушке?! Тогда твой «счастливый конец» выглядел бы как полный пиздец! — Бакуго выпаливает это скороговоркой, глаза сверкают, но не яростью, а каким-то болезненным, гипертрофированным реализмом. Он явно переборщил с аргументами, уйдя в совсем уж мрачное русло. Но Урарака же смотрела на экран с таким восторгом... Ей это нравилось. Чёрт.  Очако замирает. Её сияющая улыбка медленно тает. Девушка опускает глаза, рассматривая собственные туфли. Слегка надувает губы, пытаясь скрыть разочарование, но это плохо получается. — А.. я как-то об этом не подумала.. — Её голос тихий, прозрачный, и в нём явно слышится грусть, хотя Очако изо всех сил старается это скрыть. От былого восхищения не осталось и следа, только лёгкий, горьковатый осадок. Бакуго замечает эту мгновенную перемену в её настроении и чувствует, как его собственная челюсть с силой сжимается до боли. Он явно чувствует себя чертовски неловко, понимая всей тяжестью, что перешёл границу, ударил не по фильму, а по её чувствам. Это новое, гадкое ощущение, теперь Кацуки виновник, разрушитель чего-то хрупкого. Он долго молчит, пока вокруг них проходят люди. Борется с мощным, почти физическим искушением просто развернуться и исчезнуть в толпе, испариться, чтобы не видеть этого выражения на её лице. Вместо этого Бакуго с трудом делает глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие воздухом до отказа, и так же тяжело выдыхает. В последний момент всё же решается. — Просто в жизни не бывает таких... идеальных счастливых концовок. — Говорит Кацуки уже без прежнего раздражения, голос приглушённый, почти сдавленный. Это не оправдание, а констатация его собственной мрачной аксиомы. Да, это было грубо, холодно, бесчувственно, но зато правдиво, без ложных надежд. И, произнеся это, Бакуго тут же отводит взгляд в сторону, снова уставившись в стену, не в силах смотреть на девушку. Очако после паузы поднимает на него глаза. В них уже нет прежней грусти, только тихая, но твёрдая решимость. — Да, ты абсолютно прав. Ты всегда оказываешься правым, Бакуго. Но это не значит, что я с тобой согласна. Пускай даже, несмотря на всю мою наивность, я всё равно верю в счастливый конец. — Урарака говорит это серьёзно, спокойно, и её прямой, полный настойчивостью взгляд встречается с его, когда он невольно поворачивает голову. Бакуго смотрит на неё в упор несколько секунд. Лицо искажает смесь непривычного недоумения и чего-то ещё, чего он не может идентифицировать. Эта её стойкая вера, прямо брошенная в лицо, действует на него странно. — Ну, ты и упрямая, идиотка. — Бакуго фыркает и резко отворачивается, делая вид, что её слова его только разозлили. Но собственный голос, хоть и громкий, звучит без той глубинной, разрушительной злости. В нём есть даже тень чего-то вроде... смирения перед этим упрямством. Между ними повисает молчание, наполненное гулом уходящих людей. Потом Бакуго, не поворачивая головы полностью, бросает короткий искоса взгляд в её сторону. Губы слегка шевелятся. — Но, если ты так, блять, уверена… то кто я такой, чтобы спорить? — Бакуго произносит это так тихо, почти шёпотом, что слова едва долетают до неё, теряясь в общем шуме. Это не согласие. Это капитуляция перед неоспоримым фактом её веры. И, словно пытаясь сбежать от последствий своих же слов, он делает решительный шаг вперёд, по направлению к главному выходу. — Ну что, пошли уже отсюда или будем тут до утра торчать, любуясь на эту толпу кретинов? — Бросает Кацуки уже более привычным, грубоватым тоном, но без настоящей колкости. Он останавливается рядом с дверью, явно ожидая, когда она подойдёт. И этот факт заставляет его внутренне удивляться. Очако, видя его у двери, не может сдержать лёгкой улыбки. Всё напряжение вечера, все неловкости, кажется, начинают потихоньку рассеиваться.  — Я не против уйти. Хотя определённо не хотела бы ночевать на улице. — Говорит Урарака, и в её голосе снова появляются знакомые, тёплые нотки. Бакуго в ответ лишь коротко, сдержанно хмыкает. Это не смех, а скорее выдох, звук признания. Злости в нём больше нет. Он смотрит на неё быстрым, оценивающим взглядом от головы до ног и обратно и медленно, почти незаметно кивает. — Заебись. Значит, идём скорее. — Произносит Бакуго почти без эмоций, голос ровный, отстранённый. Но при этом он отворачивается и первым выходит в прохладный вечерний воздух, чтобы скрыть то, что может читаться в его взгляде. Про себя снова и снова прокручивает один и тот же вопрос, на который нет ответа. И, не оборачиваясь, но чётко слыша её шаги за спиной, Кацуки вместе с ней покидает кинотеатр, оставляя позади мир притворных страстей и сладких сказок, погружаясь в знакомую, сложную, но свою реальность. Пока Урарака и Бакуго покидали освещённый вход кинотеатра, погружаясь в вечерние сумерки, в её небольшой квартире время текло иначе. Воздух здесь был неподвижным и душным, наполненным ожиданием. Свет от лампы в углу гостиной отбрасывал тень, оставляя часть комнаты в полумраке. На низком столе стояли две чашки с недопитым холодным чаем и полу пустая тарелка из-под печенья. Мина не находила себе места. Она сидела на диване, затем резко вставала, поправляла ту же подушку, которую только что взбивала, и начинала медленно прохаживаться по комнате. Её шаги были необычно тихими, будто она прислушивалась к чему-то за стенами. Подходила к окну, отодвигала край занавески и выглядывала в темноту, хотя всё равно нельзя было разглядеть кого-то на улице. Пальцы постукивали по подоконнику быстрым и неровным темпом. Иногда Мина возвращалась к дивану, садилась, брала в руки подушку, сжимала и снова откладывала в сторону. Её обычная, шумная энергичность была сейчас сжата, направлена внутрь, что проявлялось в этих повторяющихся, беспокойных движениях. На лице не было улыбки, только сосредоточенная складка между бровями. Тсую сидела в глубоком кресле напротив дивана. Поза была прямой и собранной, руки лежали на подлокотниках. Она не двигалась, но всё внимание было приковано к круглому настенному циферблату. Взгляд медленно скользил от секундной стрелки к двери прихожей и обратно. Это был не рассеянный взгляд, а методичное наблюдение. Она изредка переводила глаза на подругу, оценивая её беспокойство, но не комментируя его. Тишину в комнате нарушало лишь монотонное тиканье часов и лёгкий скрип пола под ногами Мины. — Ну что там? — Наконец сорвалось у Мины, нарушая молчание. Она остановилась посреди комнаты, повернувшись к Тсую. Быстро подходя к дивану и утыкаясь лицом в подушку, а затем резко переворачиваясь на спину. — Уже скоро должна быть. Она же не задержится, да? Ты как думаешь? — В голосе звучало не просто нетерпение, а конкретное, деловое раздражение от затянувшейся паузы. Беспокойство было лишено эмоциональной тревоги за подругу, это было напряжение человека, чей расчетливый план выбился из графика. Она волновалась о результате и о следующем шаге.  — Да уж, не задержится, это точно, кэро. — Ответила Тсую, не меняя положения. Её голос был ровным, низким. В нём прозвучала слабая, почти неуловимая нотка чего-то вроде усмешки, но без веселья. Это была констатация факта, произнесённая так, словно за ней стояло знание всех деталей их договорённостей с Ураракой. — Я уверена, что она там прямо сейчас… работает над этим, — Продолжила Мина, снова начиная ходить, говоря с напором, жестикулируя. — Наша Урарака, она же упрямая. И когда что-то решила… то добивается своего. У неё такой потенциал! — Её слова, такие восторженные с виду, были лишены обычной теплоты. Романтическое свидание звучало как задача, требующая упорства и правильных качеств для её выполнения. Вера в подругу была абсолютной. — Потенциал есть, кэро, — Кивнула Тсую. Она наконец оторвала взгляд от часов и посмотрела прямо на Мину. Тёмные глаза были спокойны и непроницаемы. — Но важно, чтобы она его реализовала. Качественно. И чтобы это было… наглядным. — Фраза была выверенной. Эти слова напрямую отсылали к той самой цели, к доказательствам, которые они все ждали. В тоне не было ни сомнений, ни волнения, только холодная констатация критериев успеха. Чтобы Очако добилась чёткого, недвусмысленного результата. — Ой, да не волнуйся ты! — Мина махнула рукой, делая вид, что сбрасывает напряжение, и снова плюхнулась на диван, закинув ногу на ногу. Её легкомысленность, столь характерная для неё, в данный момент казалась тщательно отрепетированной ролью. Она позволяла себе не забивать голову лишними переживаниями, такими как сомнения в методах или мысли о возможных эмоциональных последствиях для подруги. — Урарака не подведёт! Она же не глупая. Прекрасно знает, что стоит на кону. И как мы все в неё верим! — Слова повисли в воздухе особенно тяжело. Они означали ставку, успех их общего старания, ради которого всё и затевалось. Их поддержка была безоговорочной. Диалог, казавшийся со стороны обычной болтовнёй подруг, был наполнен этими скрытыми смыслами. Напряжение в комнате не рассеивалось. Оно висело в неподвижном воздухе, сгущалось с каждой минутой. Они ждали не просто возвращения подруги после свидания, а ждали её прихода как сигнала. В ожидании подробностей, фактов, подтверждений. Ждали того, что позволит им оценить, сработал ли их план, достигнута ли цель. Они сидели в почти полной тишине, обмениваясь редкими, краткими фразами, и все их существо было настроено на звук ключа в замке и шаги в прихожей. Комната, пахнущая пылью, чаем и печеньем, превратилась в штаб, замерший в предвкушении возвращения Очако Урараки.