3. Буря

Göğsümdeki fırtınayı bilen yoktur dünyada

Gün ağarır, ben giderim

Dostum değil uykular

Шёлк приятно холодил разгоряченное тело, голые плечи подрагивали от напряжения. Вчера, на эмоциях от случайной встречи, идея с почти развратным оливкового цвета платьем казалась гениальной. Но утро принесло Суне разочарование вперемешку со страхом. Откуда такая самоуверенность? И зачем были все эти коктейли, приведшие её сюда.

***

Первым делом, выбравшись из сатинового плена постели, она пошарила в поисках одежды, ощущая на себе аромат кондиционера для белья и хлопкового спокойствия: его безразмерная футболка почти по середину бедра и свободные шорты. И ни намёка на него самого в бежевой безликости подсвеченной косыми лучами из окна комнаты. Одна из дверей вела в небольшую ванную, в зеркале которой отразились все неутешительные последствия ночи: размазанная тушь и подводка на правом виске, растрёпанные волосы. Но совершенно бесстыдно блестящие каким-то глупым счастьем глаза. — Дура, дура! — прошептала зеркалу Суна, оглядываясь в поисках платья, сумочки и пары своих самых дорогих туфель. Обнаружив только первые два из комплекта вещей, обязательных для побега из дома бывшего мужа, она, скинув с себя мужскую одежду, торопливо пыталась снова облачиться в оливковый шёлк. Замысловатые бретельки постоянно оказывались совсем не там, где им нужно было располагаться. Кляня его дизайнеров, Суна бросила попытки надеть платье правильно и, выглянув из второй двери, едва слышно вышла в коридор, совмещённый с гостиной и кухней. Прислушалась к идеальной тишине. Осторожно ступая босыми ногами по холодной плитке, прошла дальше, оказавшись у порога его спальни. В водовороте слепяще-белой постели торчала только лохматая макушка. Он мирно дышал, на прикроватной тумбочке часы слабо светили цифрами 08:35. Дёрнувшись было вперёд, Суна застыла на месте. Ей нестерпимо хотелось подойти и взглянуть на его лицо. Побыть хоть немного рядышком, слушая, как он спит. На прощание.Сжав губы, она решительно отвернулась и так же тихонько вышла в коридор. Оставалось только найти обувь, и всё, Золушка могла убегать. Суна, обыскивая взглядом пол, дрожащими руками нашарила в сумке телефон. Тот равнодушно клацнул, разблокировавшись и продемонстрировав стену пропущенных звонков и слегка взволнованных сообщений от Асуман. Тихонько ругнувшись под нос, Суна необдуманно ткнула в имя подруги и прижала к уху монотонно отмеряющую гудки трубку. — Слава Аллаху, ты жива! — вместо приветствия сонно воскликнула Асуман. — Но теперь ты мне должна… — Джаным, милая, прости, что разбудила! Я совсем не видела и не слышала, что ты мне звонила… — шёпотом взмолилась Суна. — Как всё прошло? Рассказывай срочно,хочу знать! — внезапно повеселевший голосок Асуман болью отзывался в гудящей голове. — Как вечер, о чём говорили? Почему ты вчера мне даже не написала и не ответила? — Ничего такого, правда. Всё прошло… — Суна посмотрела на умытую солнцем и светом, но такую строгую квартиру Кайи. Серые стены, серый пол. Чёрная кухня и серый диван. И в этом всём яркими пятнами по стенам были развешаны упрятанные в чёрные тонкие рамки его рисунки и фотографии. Свидетельства жизни в этом сером-сером месте. — …хорошо. — И? Я же сейчас приеду к тебе в отель и всё вытрясу из тебя лично! — Нет! — испуганно зашипела Суна и прикрыла рот рукой. Только бы не разбудить. — Не надо. Я пока у него. — В смысле? — Асуман потребовалась лишь доля секунды, и вот уже в трубке послышался победный визг. — Я знала! Я знала-знала-знала! И как это было? — Асуман! — устало простонала Суна, опершись о холодную стену. — Я плохо помню. Не спрашивай. Мне так стыдно… — Ну что за глупости! Чего ты стыдишься? Где он сейчас? — Спит. — Ооо! — Никаких «Ооо», ничего не было! Прости, потом поговорим, целую! — не слушая возражений, она нажала красную кнопку и впихнула телефон обратно в сумку. Не успев её застегнуть, Суна отправила аксессуар в небольшой, но закончившийся громким падением полёт, услышав за спиной сонный бархатный голос Кайи. Прижав найденную за диваном обувь, Суна поскорее хотела исчезнуть, но была снова остановлена мягким: — Останься на кофе. Пожалуйста. И она осталась. Надела бежевые тапочки на размер больше, чем у неё. «Они новые» — зачем-то уточнил Кайя, и в памяти снова вспыли те фото с моделью по имени Шафак. Но Суна лишь тряхнула волосами и выбросила эти мысли. Пока что. Он чересчур усердно варил кофе, а Суна зацепилась взглядом за стоящее в дальнем углу гостиной пианино. — Давно оно у тебя? — она подошла и потрогала инструмент осторожно, несмело, проведя пальцами по блестящей поверхности крышки. Кайя подошёл с двумя чашками, распространяющими пьянящий аромат кофе с ореховыми нотками и сладостью карамели, до боли знакомым жестом протянул ей напиток. — Купил год назад. Решил вспомнить детство, мама учила меня играть. Иногда. — он замолчал. В редкие моменты просветления Нюкхет становилась самой лучшей на свете родительница, заботливой, бережной. Любящей. И уроки игры на пианино были лучшим воспоминанием, правда, сдобренным горьким возвращением болезни, разбитыми клавишами в приступе гнева на собственного ребёнка. — Красивое… — прошептала Суна, поднося чашку к губам. — Осторожно, горячий. — мягко проговорил Кайя, встречаясь наконец взглядом со своей феей из сказки. Усыпанная золотом солнечных лучей, она сияла, невесомое оливковое платье, мудрёным узором бретелек опутавшее острые плечи, струилось и блестело. В его тёмных глазах играли зелёные блики, он улыбался, и морщинки делали взгляд тёплым, родным, но Суна всё равно смущалась. Ей было невыносимо смотреть на него сейчас, зная, в какое положение она поставила себя вчера. Как напросилась к нему в квартиру, как болтала всякие глупости, прижавшись к нему всем телом… Но разве можно было отказать себе в этой слабости, когда он смотрел на неё весь вечер так, будто она одна во всей вселенной? Разве можно было не прижаться щекой к его широкой груди и не слушать учащённое сердцебиение, тихо радуясь, что это всё из-за неё? У Кайи заныло где-то слева, чуть ниже чернильного, простреленного десятком стрел, невиданного существа, когда на щеках Суны расцвёл знакомый стыдливый румянец. Она прятала глаза в тени пушистых ресниц, но краешки губ подрагивали в еле заметной улыбке. Услужливая память озарила россыпью ночных воспоминаний. Ресторан, прогулка, такси, лифт. Её мерное дыхание, дурманящий запах духов и волос. И вот уже он целует её с отчаянием, одновременно жалея и готовясь отстраниться, кляня себя последней сволочью, но… Она отвечает. Страстно, горячно, с желанием, но так неумело. Её холодные пальчики обжигают грудь, пока она перебирает его цепочки, а потом ладошкой пробирается под рубашку и сжимает плечо, вонзая ноготки. Земля уходит из-под ног, перед глазами плывёт и всё, что он может сделать — лишь из последних сил, вспоминая, что он порядочный в общем-то человек, а она выпила на пару-тройку коктейлей выше нормы, простонать хрипло: — Это неправильно, Суна. Обнять, поцеловать в макушку, лоб, висок и сдержаться на раскрасневшейся щеке, проводить в гостевую спальню, усадить на кровать и принести стакан воды, чистую футболку и шорты. И, на прощание прошептав «Доброй ночи», пойти прямиком в душ. — Я умею играть. — невпопад выпалила она, покрываясь румянцем стыда и отчаяния. — Помню, ты говорила. — кивнул он, разглядывая инструмент. Чёрное, белое, чёрное, белое. И глубокий коричневый под плотным слоем лака. Он знал о ней неприлично много. Больше, чем кто бы то ни было. Потому что ему всегда было интересно, всегда находился вопрос, заставляющий отбросить смущение и ответить. Необычный, уникальный — совсем как он. А вот Суна его никогда ни о чём не расспрашивала, словно ей не было до него никакого дела. Кайя, конечно, обижался, она чувствовала это в чуть более горьких ухмылках, в слегка опущенных плечах и взъерошенных третий раз подряд волосах. Она не знала, как спросить о чём-то, не выставив себя дурой. Не показаться в его глазах ограниченной девчонкой из Антепа, чья жизнь протекала в каменных стенах старого дома под чутким присмотром отцовских розог, тётушкиного полотенца, скрученного в жгут, да маминого невмешательства. Не расспрашивала, но запоминала, оставляя в памяти засечками то, каким он любит пить кофе за завтраком. Поначалу удивлялась, замечая, а потом, незаметно и осторожно, сама складывала украшения в выдуманном им самим порядке под настроение: кольцо, украшенное геральдическими лилиями, он носил перед важными встречами, словно напитываясь от него уверенности, а подвеску с крылышком невиданного существа надевал, когда чувствовал себя подавленным. Особенно после их ссор. — Мне пора, правда. — она, вздрогнув, вернула чашку удивлённому резкой переменой настроения Кайе и, скидывая на ходу слишком уж женские тапочки на размер больше, пыталась поскорее застегнуть свои лучшие туфли. — Постой, Суна, нам надо поговорить! — О чём? — ей хотелось провалиться сквозь землю уже в сотый раз за утро. — О том, что было вчера. Между нами. — Между нами же ничего не было. — нетвёрдым голосом произнесла Суна, поправляя выбившуюся прядь, ёжась под цепким взглядом напротив. — Не было. — подтвердил Кайя, плавно приближаясь к ней, окутанный лучами бесстыжего солнца. — Хотя нет, кое-что всё же было. Порывисто вдохнув, она почувствовала запах его кожи — так близко он подошёл. Пришлось поднять голову, чтобы с отчаянием и страхом посмотреть в смеющиеся глаза. — Я тебя поцеловал. — сообщил он ей на ухо, прижавшись щекой к щеке, заставляя дрожать и терять опору. Суна дёрнулась, но оказалась в плену его крепких рук снова. — Не помню… — отвернувшись, выдавила из себя она, пытаясь осторожно выпутаться из неловкой ситуации и слишком неожиданных, будоражащих объятий. —Я скучал. — Невпопад, но зато очень честно. Кайя вдруг совсем отбросил игривость и почти взмолился. — Не отворачивайся, Суна, послушай… Посмотри на меня! Это было выше её сил. Этот голос, прикосновения, тепло его тела и жгучее, тянущее чувство, от которого хотелось кричать, — всё это надо сейчас же выбросить из головы. И бежать подальше. — Не надо, Кайя, прошу… — в глазах заблестели слёзы, дрогнули губы, и он отступил, непонимание сменилось страхом. — Тебе… неприятно? Ты жалеешь? — ему словно стало больно от собственным слов. — Ты правда не помнишь? Она знала, что ранит их обоих. Знала, что чудеса не случаются дважды, и больше такое не повторится. Этот побег будет последним, они больше не увидятся никогда. Но всё равно собрала всю волю, весь запас решимости, которая только была в ней, и тихо, но уверенно произнесла: — Не помню. Жалею. Я слишком много выпила, а когда я пью… — Я понял. — он отвернулся к окну, уперев руки в бока и опустив голову. Глухо проговорил. — Прости меня. Я всё неправильно понял, прости. — Мне пора. — надо было бежать, пока есть силы. Ещё минута, и она просто не сможет снова оставить его по своей воле. Бросится к нему выпрашивая нежность, поцелуи, всё-всё, что он может ей дать, без остатка. — Я довезу тебя до отеля. — когда он обернулся, Суна гордо расправила плечи, глядя в пол, и отрицательно замотала головой. — Дай хотя бы такси тебе вызвать. — Не надо, я сама, правда. — Я настолько тебе противен? — упавшим голосом спросил он. — При чём тут это? — А что мне думать? Ты была вчера такой милой, открытой. Нежной. Флиртовала, смущалась. А сейчас сбегаешь и даже в глаза не смотришь? — Кайя безуспешно пытался поймать её взгляд, но всё без толку. От его прямоты хотелось сгореть со стыда. Как ему удаётся говорить об этом так легко? Флиртовала. Всё понял, всё почувствовал, и теперь задаёт такиевопросы, а ей даже думать об этом страшно. — Я просто рада была видеть старого знакомого! — выпалила она, встречаясь наконец взглядом, пытаясь придать себе решимости. — Знакомого? — его смех был так внезапен, что она вздрогнула. — Знакомого! Как здорово! Это шутка такая, Суна? Ты издеваешься? Странная эйфория охватила её, словно помутнение рассудка. Захотелось уколоть посильнее, надавить на рану, проверить — болит ли ещё хоть немного, как и у неё самой? — А кто мы друг другу, Кайя? — она отбросила сумочку, и та повторила недавний фокус, улетев под стол. — Что ты хочешь услышать? — Хочу услышать? — он снова подошёл почти вплотную. — Мы были женаты. — Три месяца. — выпалила Суна, не подумав. — Что? — И две недели. Кайя уставился на Суну, не зная, смеяться ему или начинать крушить идеальную серую комнату. — Я никто для тебя? — взял за плечи, погладил. — К чему этот разговор? — прошипела она, пытаясь сбросить его руки, но не получилось. — Хочу знать. Я никто для тебя? — его пальцы невесомо легли ей на горящие огнём щёки, и всё, что она видела теперь — карие глаза с зелёными вспышками. — Разве это важно? — рваный вдох. — Мне — очень. — Кайя… — и снова вдох. — Просто скажи. И всё. В голове пронеслись картинки их прошлого: знакомство, чётки, поцелуй, свадьба, ссоры. Жалость. Развод. Побег. Вчерашний вечер, разговор, прогулка, поцелуй. Она так изменилась с их последней встречи, так много поняла о себе и других. Но всё ещё робеет перед ним, и тянется к нему всей душой, пытаясь при этом сбежать от него на край Земли. Он так близко, что голова кругом. Молчание длилось вечность, и казалось, будто это мгновение нужно зарисовать, запечатлеть, запомнить. Ещё секунда — и всё закончится. — Мы друг другу чужие. И всегда были. — наконец выдохнула она почти ему в губы. Опустила голову, отвернулась, отошла, а он убрал руки, больше не держал. Кивнул, прикрыв глаза. — Понял. — и всё. Почти не больно ведь, только дышать нечем, аж уши заложило. — Я провожу тебя. — Я же сказала. Не надо. Суна выудила из-под стола многострадальную сумку, поправила бретели, расправила платье, и, закусив почти до крови губу, гордо шагнула в коридор. Чудес не бывает, а их сказка кончилась два года назад. И сегодня она положила в эту книгу недостающую страницу, закрыв её навсегда. Она не помнила, как нашла такси, как доехала и зашла в свой номер в отеле. После высоких потолков и залитой доверху солнцем квартиры Кайи эта комнатка показалась Суне до удушливости крошечной, и, словно в исступлении, она поспешила на террасу четвертого этажа. Здесь было пусто, но очень громко. Под ней шумел город, сигналили машины и перекрикивались чайки, пролетая где-то вдалеке над Босфором. Местный кот лежал, как обычно, на своей цветастой подушечке в углу, приоткрыв янтарный глаз и наблюдая за незваной гостьей. А Суна, упав на мягкий диван, смотрела, как проплывают по беспредельной синеве неба облака, и плакала. Телефон, надрываясь, вспыхивал именем Асуман, но Суна не видела ничего, кроме его глаз, его губ почти на её губах, не слышала ничего, кроме его слов, пронзивших сердце раскалённой иглой. «Мы были женаты». Обида горела в душе, хотя Суна знала, что даже права такого не имеет. Она сама сбежала, поверив бывшей свекрови. Сама обрубила с ним всякую связь. На что же она надеялась? Что побежит за ней и в этот раз? После того, как признался в зарождающейся любви, а получил от неё лишь молчание? Кот, потянувшись, зевнул, вальяжно пересёк устланную яркой мозаикой плитки террасу и запрыгнул на диван. Прижался рыжим боком к Суне и свернулся калачиком. Поглаживая блестящую шерсть, она снова и снова утирала горькие слёзы. И неприятное чувство расцветало в ней, заполняя собой каждую клеточку: она только что навсегда его потеряла, исчезнув из его жизни и осознав, что только с ним она хотела быть рядом в каждом мгновении. Наконец, сдавшись, телефон замолчал. Суна была совершенно не готова сейчас говорить с подругой. Надо было как можно скорее собрать вещи и уехать, оставляя Стамбул за спиной. Когда или если она вернётся в этот город снова, Кайя вряд ли вспомнит о ней. День закатился вместе с солнцем за горизонт, Суна забросила последнюю неизменную рубашку в полосочку, на этот раз вертикальную, в чемодан, и вздохнула. Когда в дверь постучали, её сковало холодом предвкушения. Вдруг это он? Пришёл сказать, что она совсем не изменилась, осталась той же ледышкой из прошлого… Но на той стороне прозвучал голос Асуман: — Я выбью дверь через три секунды. Одна… Покончив с упрёками, вопросами без ответов и взволнованным рассматриванием Суны, Асуман вытащила подругу гулять, а после пить чай в уютном местечке неподалёку от отеля. — Я думала, ты останешься здесь ещё дня на три. — Асуман обиженно поджала губы, отпивая из чашки ярко-красный чай. — Мы совсем ничего не успели… Так как прошло собеседование? Суна бесцветно проговорила, покручивая чашку в блюдце туда-сюда, наблюдая за бликами: — Вроде хорошо. — Ты как будто этому нерада… Что такое? — на лице Асуман беспокойство отпечаталось складкой между бровей. — А потом мне позвонила Алья, помнишь, я говорила о ней? Сказала, что мне отказали. Просила не расстраиваться и попробовать ещё раз через полгода. — Суна откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — Но я не уверена, что хочу. — Подруга, это что за новости? Что изменилось? — бывшая старшая невестка Корханов отставила чашку с недопитым чаем в сторону. — Правильно Алья сказала! Подумаешь, отказали один раз. Подготовишься получше, и вуаля! Не повод расстраиваться. Возьми себя в руки! Суна лишь слабо улыбнулась и отвернулась. — Ты сильно расстроилась, да? Но помнишь, ты же сама говорила, что вряд ли возьмут сразу. Что опыта мало… — Всё так. Я и не надеялась. И не расстроилась, правда. Просто… — Суна принялась рассматривать свои руки, зачем-то вспоминая затаённый блеск бриллиантов от кольца-веточки, что согревал в самые тяжёлые времена. — Тогда что на тебя нашло? Не дождавшись ответа, Асуман продолжила: — Это из-за Кайи, так? Рассказывай, что у вас там произошло? Я его живьём закопаю, если он тебя обидел! — Он ничего такого не сделал. И почему ты такая кровожадная сегодня? — На тебе лица нет! Сидишь бледная, ничего не хочешь. Не говоришь. Что я должна думать? — Это я обидела, я! — голос треснул и стал почти неслышим. — Мы поцеловались... Но я ушла. Сказала, что мы чужие друг другу, и всё. — Аллаха ради, зачем ты так сказала?! — ахнула Асуман. — Ты же знаешь, как он тебя любил… — И ты туда же? Добей меня. Скажи, что я отвратительная. Неблагодарная. Что я его не достойна. — чуть не плача, затараторила Суна. — Тихо, милая. Чшшш. — Асуман подсела поближе и обняла подругу, убаюкивая. — Это ещё откуда? Зачем надумываешь? — Я сама не знаю, что делаю. Что чувствую. Он был такой… — она всхлипнула. — Как раньше, понимаешь! — Это же хорошо? — словно ступая по тонкому стеклу, готовому пойти трещинами от любого неосторожного слова, тихонько поинтересовалась Асуман. — Не знаю. — просто и искренне ответила Суна, высвобождаясь из объятий. Ей хотелось бежать, как когда-то. Так страшно ей не было уже давно, даже когда бежала в Анкару от тёти и замаячившего отца. Когда искала, где остановиться, когда пришла в центр помощи женщинам. Когда пыталась найти первых учениц или снимала квартиру вдвоём с новой подругой по несчастью. И когда пришла устраиваться в большую фирму секретаршей. Почему-то в те моменты она не казалась себе беспомощной, её вело знание, уверенность, что справится, какими бы не были препятствия. И слышала спокойный, бархатный голос: «У тебя точно всё получится, чего бы ты ни захотела. Ты сможешь, если только захочешь». Она падала, вставала, снова падала, но ни разу не боялась неудачи, ведь где-то на свете был человек, веривший в неё всем сердцем. И ей, глупой маленькой девочке из Антепа, в которую никто никогда так не верил, а только резал и резал крылья, не давая им снова отрасти, это казалось чудом и одновременно самым мощным талисманом. Провожая подругу до дверей отеля, Асуман всё ещё хмурилась, и сердце её было не на месте от того, как непривычно тиха и задумчива была Суна. Прощаясь, они обнялись и пообещали увидеться ещё не раз за лето. Утро не принесло облегчения ни жемчужными облаками, ни ярким ласковым солнцем, ни синевой неба. Погладив напоследок добродушного рыжего кота, Суна оглядела с террасы тянущиеся во все стороны крыши, прищурилась от блеска Босфора вдалеке, прислушалась к едва слышным крикам чаек за шумом города. Внизу ждало такси как обещание скорого расставания, и оно уже почти случилось, произошло, и жёлтая дверь почти захлопнулась, но второй раз за два дня сзади послышался настойчивый голос прошлого. — Вот так просто? Уедешь и всё? — громко проговорил Кайя, приближаясь. Таксист замер с чемоданом в руках, Суна вздрогнула и обернулась. Ей бы злиться, ругать его за настойчивость, а она до одури захотела кинуться навстречу, прижаться и не отпускать. Но вместе с глупой радостью на неё накатила волна ужаса, сдавливая горло. — Что ты здесь делаешь? — Брат, дай поговорить, очень прошу. Пять минут. — ловким движением он вручил несколько купюр удивлённому мужчине, который не знал, что делать и куда деваться от неловкости. — Что ты здесь делаешь? — как заведённая, повторила Суна, провожая взглядом уходящего водителя. Вот они и наедине. — Ты снова сбегаешь, не прощаясь. Оставляешь меня, бросаешь, не объяснив ничего. — Что объяснять? Мы ведь вчера попрощались. — Нет, так не пойдёт. Не-а. Ты сейчас мне скажешь правду. — он потер нос, как обычно делал всегда, когда нервничал. — Почему ты тогда сбежала? — Кайя, прошло уже… — но он не дал договорить. — Нет, даже не начинай, нет. Я заслужил знать правду. Ответь мне, Суна, почему ты сбежала тогда? — Кайя… Это уже неважно. — еле слышно прошептала она, обхватив себя руками. Почему вдруг стало так холодно? Зуб на зуб не попадал. — Важно. Мне — важно, чёрт возьми! — вскричал он, притягивая её к себе почти вплотную. — Я сказал, что люблю тебя, а потом узнал, что ты бросила всё: семью, работу, друзей, квартиру… И исчезла. Почему? — Так было надо! — она уперлась в его грудь кулачками, отчаянно пытаясь вырваться из тисков, но безуспешно, проще гору передвинуть. — Не мучай меня! — Я тебя мучаю? — опасно приблизившись лицом к лицу, спросил Кайя. — Да я места себе не находил. Думал, с тобой что-то случилось, тебя кто-то напугал. Если бы не Асуман, землю бы рыл, искал бы тебя. А ты даже записки не оставила. Ничего. Как будто я никто. Суна застыла и затихла, поражённая его откровением. Вспомнила, как собиралась тогда впопыхах, уверенная, что делает всё правильно. Убеждая себя, что визит Нюкхет-ханым и новость о предстоящей свадьбе бывшего мужа совсем тут ни при чём. — Почему? Что я тебе сделал, м? Чем обидел? Почему ты со мной так? — и опять он был слишком близко, горячее дыхание обжигало лицо, лишая способности здраво мыслить. Мир подёрнулся красноватой дымкой, и Суна закрыла глаза, не в силах бороться с наваждением. — Твоя мама… — Что моя мама? — донесся обеспокоенный голос словно издалека. В ушах у Суны звенело и шумело, и она припала лбом к его тёплым губам. — Она сказала, что ты женишься. На Пырыл. — Что?! — Потом я узнала, что это неправда. Но было поздно. — Ты поэтому сбежала? — Да, да, ДА! — прокричала Суна. В носу защипало, и горькие слёзы обиды и злости потекли по щекам. — Я думала, что ты вернулся к ней! Что я была лишь временным увлечением. Интрижкой. — Интрижкой?! — он не мог поверить. — Суна, я женился на тебе! — Тебя заставили! Мой отец тебя чуть не убил, а дед… — Даже не начинай! Я столько раз тебе объяснял, что женился бы на тебе и без этого! Что хотел этого с самой первой встречи. — Откуда мне знать? Мы уже никогда не узнаем, что бы ты сделал, не случись всё так, как случилось. Мой отец нас застукал, твой дед благословил, всё. Этого не изменить, понимаешь? Тебя вынудили. — И это всё? — Что «всё»? — Это всё, что тебя смущало? Что твой отец нас застукал и заставил жениться? — А ещё я жалкая! — Ты сейчас серьезно? — И раненная! — Я полюбил тебя. Готов был в огонь за тебя. Под пули. Куда угодно. А ты будешь вспоминать тот разговор с моей больной матерью? — он взял её нежные пальцы в свои ладони, порывисто прижал к губам, а потом к сердцу. — Сколько раз я извинялся, Суна? Объяснял, клялся? — Прошу, давай не будем… Не здесь. Я так устала… — она и правда очень, очень устала бороться сама с собой, и так боялась, что он правда отпустит её руку. — Хорошо, хорошо. Почему уезжаешь так рано? Говорила, что останешься ещё на три дня. И твоё собеседование… — Меня не взяли. — тихо, почти неслышно прошептала Суна, как если бы совсем не хотела озвучивать горькую правду. — Мне здесь больше нечего делать. — Но ты хотела вернуться в Стамбул, так ведь? — Кайя мягко провёл руками по её плечам, вверх, вниз и снова вверх. — Теперь это уже неважно. — Интересно, а что если она сейчас дотронется до его прикушенной в задумчивости нижней губы? Проведёт пальцем по скуле, сожмёт волосы на затылке. Перестанет ли задавать ненужные вопросы и поцелует ли снова? — Я же сказал. Мне — важно, Суна. Останься, мы что-нибудь обязательно придумаем, я обещаю. Только не исчезай снова. Возражения, сомнения, страхи потонули в тепле его глаз и рук. Наверное, он что-то заметил, почувствовал, прочитал мысли, но ей даже не пришлось выпрашивать внезапной лаской поцелуй, она получила его просто так, и растворилась полностью. Наверное, это счастье? Когда вот так просто получаешь то, чего хочешь сильнее всего, в чём сама себе не можешь признаться. Погрустневший было таксист был вознаграждён сторицей за долгое ожидание и отменённую поездку, и, радостно доставая чемодан из багажника лишь бурчал под нос для вида. Город привычно шумел, водители сигналили друг другу, пытаясь куда-то успеть, чайки летали над водой. Солнце готовилось плюхнуться в Босфор до рассвета, пуская гулять длинные холодные тени по улицам. Кайя, беспрестанно целуя её тонкие пальчики на каждом светофоре, вёз Суну на угол улицы Гюрбюзлер, в квартиру со светлыми стенами и разномастными пёстрыми подушками. Он вёз её домой.