2. Горная река

***

Сумочка падает из трясущихся рук, массивная наплечная цепь с оглушительным грохотом приземляется на мраморный пол, а телефон, ключи и помада выскакивают, словно в замедленной съёмке, и несутся опережая друг друга под стол. Тихо ускользнуть не выйдет. Лихорадочно придумывая причины и оправдания побега, Суна бросается собирать прыткое содержимое предательски проблемной сумочки и застывает в нелепой позе на полу, захваченная врасплох.   — Так и знал, что сбежать попробуешь. — потягиваясь, сонно мурлычет Кайя. На нём только бесстыдные зелёные шорты, надевать которые смысла как будто и не было. — Даже кофе не выпьешь?   Хочется провалиться сквозь землю, испариться и не оставить даже следа. Но Суна берёт себя в руки и завершает начатый манёвр. И вот уже сумочка в руках, телефон и ключи утрамбованы, помада не найдена и утеряна, похоже, навсегда, волосы в беспорядке, платье, надетое наспех, мятым шёлком струится по телу, одна из бретелек почему-то болтается совсем не там, где было изначально задумано. Но решимости хоть отбавляй, и она строго спрашивает:   — Где моя обувь?   — Кажется, за диваном. — указывает он в центр гостиной, тепло улыбаясь. Его, похоже, всё происходящее лишь забавляет.   Яркие вспышки, обрывки воспоминаний прошлого дня, вечера и особенно ночи калейдоскопом проносятся в гудящей голове. Случайная встреча, разговор… И вот она здесь, в квартире на пятнадцатом этаже, в холостяцкой обители своего бывшего мужа. Как же её так угораздило?    

Вчера 

— Я в кафе. С ним. Асуман, я встретила его!  — голос предательски дрожит, а глаза то и дело натыкаются на внимательный взгляд в другом конце зала.   — Его? Ты имеешь в виду…   — Да, да, да!   — Аллах, неужели?! Как ты умудрилась?   — Не знаю! Не знаю… Что мне делать? — Суна теребит цепочку на шее, безуспешно пытаясь унять волнение. Кажется, запертые, спрятанные в дальнем чулане чувства рвутся наружу, сметая всё на своём пути.   — Так, успокойся. — голос подруги дрожит не меньше, правда нотки какие-то игривые. — Во что одета?   — Офф, Асуман, разве это сейчас важно?!   — Суна!   — Ну, блузка. И брюки.   — Конечно… Суна, сколько тебе говорить, выброси ты эти брюки и блузки! Я сожгу их когда-нибудь!   — Асуман, мне не до этого! Он ждёт меня! Смотрит. Что делать?   — Расслабься. А он хорош, скажи? — опять меняет тему голосок в телефоне, источая мёд. — Качается в зале постоянно, большой стал, плечи…   — Я трубку брошу! — в отчаянии пищит Суна, бросая затравленный взгляд в сторону Кайи.   Тот задумчиво смотрит вдаль, потирая подбородок. Всегда так делал, когда волновался и обдумывал что-то. И правда, плечи, нежно объятые серой рубашкой, кажутся вырубленными из камня. Даже лицо как будто стало суровее, ушла мягкость черт и плавность линий. Только когда он улыбается самой знакомой на свете улыбкой, она видит его прежнего.   Словно чувствуя этот поток мыслей, он возвращает взгляд на неё, а Суна едва не спотыкается на ровном месте, отворачиваясь всем телом. Как стыдно! Почему так неловко смотреть ему в глаза?   Асуман напоминает о себе смешком: — Только не говори, что не рассмотрела его с головы до ног и обратно!   — Что мне делать? — почти шёпотом вопрошает Суна, обращаясь уже как будто не только к голосу в трубке.   — Вернись к нему.   — Что? — стоит вопросу слететь с губ, как ураган образов и видений заполняет голову.   Но их останавливает ответ: — Да вернись ты уже за столик, хватит болтать со мной. Иди к нему, а потом поговорим и всё обсудим. Выше нос, больше загадочности. Давай, давай. Отключаюсь.   И правда отключилась, бросив на произвол судьбы. Вдох, выдох, снова вдох. Глупая, глупая Суна. «Вернись к нему». А что, если этого она хотела бы больше всего на свете?    

Два года назад

Она не оставила после себя ничего, никакой зацепки, никакого вещественного подтверждения собственного существования. Была ли она вообще или явилась ему во сне? Он бездумно листал двадцать пять фотографий в мобильном, доказывающих, что ещё три месяца назад у него действительно была жена, пусть и бывшая. Фото с помолвки, несколько забавных снимков редких прогулок по городу, оцифрованные воспоминания о Мармарисе. И ещё несколько — из её свободной жизни. Казалось, она была счастлива в собственном мире, присылая в их чат невообразимо странную лампу, купленную на барахолке, гордо расставленные на полках книги, собственноручно сшитые шторы в спальне, первый приготовленный на новой плите али назик.   — Как она решилась, Асуман? Почему? Почему... не сказала? Не попрощалась? — Его упрямые «почему» больно били по незаживающей ране, отметая любую надежду на скорое исцеление. — Как она вообще будет… одна?   Что-то погнало её прочь из города, подальше отсюда, подальше от него. Но что? Его глупое, несвоевременное признание в чувствах? Так и знал, что не стоило ничего ей говорить, но он не мог тогда удержать свой дурацкий язык. Думалось, что теперь-то она не будет чувствовать себя обязанной, скованной, а он сможет наконец облегчить душу, выплеснуть эту горькую правду, не успевшую стать прочной основой их браку.   Несмотря на уверения Асуман в том, что с ней всё будет хорошо, что они на связи, что его денег будет достаточно, чтобы не пропасть, он не находил себе места. Ноги сами принесли к дому на углу улицы Гюрбюзлер. Низкий заборчик, цветущие кусты у входа. Там, на третьем этаже, с окнами в зелёный двор, пустовала её квартира. Они выбрали это место вдвоём, пока адвокат Корханов готовил бумаги для развода. Оба тогда ещё не сняли кольца, и хозяин долго распинался о том, как хорошо им будет здесь жить, как замечательно они смогут растить здесь детей.   В квартире было много света, воздуха и тепла. Её тепла. Она обустроила всё на свой вкус. Не сразу, а постепенно, как-то осторожно отвоёвывая пространство. Сначала купила новую посуду. Потом обзавелась декоративными подушками для дивана, убрав скучные однотонные в дальний угол шкафа. Теперь их место заняли пёстрые, разномастные, с бахромой и с принтами, яркие и сочные. Кажется, даже уехав, она оставила в квартире свой запах. Ну, конечно, ароматические свечи. Те же, что были в их комнате в особняке. Её любимый запах. Что-то с ветивером, удом и пачули, если он правильно запомнил.   Кайя долго стоял посреди гостиной, пытаясь осознать её отсутствие. Вот за этим столом ещё совсем недавно она сидела, проверяя работы учениц. На широком подоконнике частенько сидела по вечерам, читая что-нибудь из мировой классики. А вот тут, на том самом месте, где он бессильно опускается на пол, не чувствуя ног, она наверняка танцевала, взмахивая изящными руками в такт.   Глаза, бесцельно блуждающие по комнате в поисках крючка, соломинки, за которую можно было бы уцепиться, выхватили стоящий в углу на комоде до боли знакомый проигрыватель. Оставила, значит. Кайя грустно усмехнулся, вставая.   Он никогда не слушал турецкую музыку. С детства ему хотелось убежать от своих корней как можно дальше, тем более сделать это было несложно: в нём не было ничего, указывающего на национальность. Представлялся он именем Кайл, а когда одноклассники дразнили «турецкой рожей», дрался отчаянно, до разбитых в кровь губ, до сбитых костяшек, до полуобморочного состояния.   Суна же, напротив, любила старые турецкие песни из семидесятых-восьмидесятых. Однажды он наткнулся на стопку потрёпанных пластинок в шкафу под одеждой. Отчего-то смущаясь и краснея, она призналась, что любила слушать их в Антепе, крадучись пробираясь в комнату тёти, когда той не было дома. В особняке же послушать их было негде.   Возвращаясь с работы на следующий день, он заглянул в музыкальный магазин в Бейоглу и купил проигрыватель. Не самый лучший, но какой смог найти. Хотелось поскорее увидеть её, порадовать, поэтому ехал домой он в наилучшем расположении духа, как школьник надеясь получить скромный поцелуй в щёку. Жаль только, что послушать те пластинки вместе им так и не довелось. В тот вечер случился их разговор, подброшенные кем-то фотографии Суны с водителем, много-много упрёков и пара вдребезги разлетевшихся ваз. А вместо заветной лучезарной улыбки на её лице застыли только боль, отчаяние и слёзы.   Он подошёл к комоду, чувствуя странное волнение. На крышке проигрывателя лежала забытая пластинка с изображением красной розы поверх фотографии певицы, в уголке было скромно подписано крошечными буквами по-английски «Suna’s property». Суна особенно любила, видимо, слушать именно её — настолько истёртой была обложка. Его обдало таким умилением, что он смог только глупо улыбаться, пока крутил в руках забавную картонку в поисках других пометок, но ничего не нашёл, кроме несколько раз обведённой красным песни под номером три, Her Şey Seninle Güzel.   Рука сама потянулась к крышке проигрывателя. Почему бы и нет? Кайя аккуратно достал чёрный круг, поднял иглу и установил на начало записи. Скрипки болью отозвались в сердце. И почему эта незнакомая песня показалась такой родной? Голос обволакивал, дарил надежду, уносил в чудесную сказку. Сказку, которой у них никогда не было.    

Наши дни

 

Притворяться увлечённой несуществующей беседой по телефону больше нет никакой возможности, и, глубоко вздохнув, Суна на негнущихся ногах возвращается за столик. Кайя понимающе улыбается, словно видит её насквозь. Его не проведёшь, как и всегда.   — Всё хорошо? — тёмные глаза обжигают, сканируют её мысли, отраженные на бледном лице.   — Да, да. Кайя…   — Что ты делаешь сегодня вечером?   Сердце пропускает удар только для того, чтобы тут же бешено застучать в ушах. Он же это не всерьёз?   — Я… — мысли путаются, спотыкаясь друг о друга.   — Да брось, когда мы ещё вот так случайно встретимся? Посидим, поговорим спокойно за ужином. — он наклоняется вперёд, кладя руку на стол в опасной близости, почти соприкасаясь пальцами в таком знакомом жесте. —  Два года прошло, я хочу знать, что ты делала всё это время. Расскажешь про работу, учёбу, про Анкару. Вкусно поедим с красивым видом на город. М?   «Согласись, фея, согласись! Только не исчезай». Ему кажется, что время застыло, даже люди вокруг замедлились, шум города затих, всё затаилось в ожидании ответа.   — Х-хорошо. Давай. — отвечает она. Голова вот-вот взорвётся от миллиона «почему», «как», «что» и «зачем».   — Отлично! — и снова ямочка на небритой щеке, снова тепло улыбки, а глаза полны затаённого огня. — Заеду за тобой в восемь. Где ты остановилась?   В этот приезд она поселилась в крошечном отеле на углу Диван Али в Фатихе, на непритязательный вкус Суны весьма неплохом. Особенно ей нравилась терраса, куда на завтрак прилетали чайки, а ленивый рыжий кот подставлял пузо ласковому утреннему солнцу. Она назвала адрес, глядя на пляшущие по экрану мобильного красивые пальцы, пока он записывал название отеля, её новый номер и тут же писал ей «Hi, sweetie» в мессенджере, глупо улыбаясь.  

***

Он ждал её ровно в восемь у отеля, пока она нервно одёргивала платье и поправляла перед зеркалом причёску. Слишком ярко накрасилась? Стрелки слишком широкие? Помаду стереть или оставить? Когда-то он сделал комплимент этому цвету на её губах, сопроводив поцелуем. Щёки заалели в отражении напротив. Это было давно, они больше не женаты. А у него своя жизнь, и эта мысль не давала покоя.   Кайя редко появлялся в светской хронике, хотя сразу после смерти Халиса-аги и назначения на пост главы компании «Корхан» в прессе его часто называли самым завидным холостяком в Турции. И даже несколько раз ловили в обществе известных красоток. Асуман говорила как-то, что он с трудом, но договорился, чтобы о нём не печатали подобных статей, однако были и другие способы подловить человека, что периодически происходило и с ним.   Однажды она, бесцельно листая соцсети, увидела его в объятиях модели. Пару раз эта девушка рекламировала бренд Корханов, и, видимо, успела особенно сблизиться с молодым боссом. Она была красивая, эта Шафак. Длинные тёмно-русые волосы, карие глаза с поволокой, аккуратный носик и бесподобная улыбка. Стоит ли говорить, что всякий раз, натыкаясь на её лицо, с усмешкой поглядывающее с очередного билборда, хотелось кричать. Или горько плакать.   Вот и сейчас она не могла не задаваться вопросом, вместе ли они? Ведь именно с ней он ездил на свадьбу Асуман в Сен-Жан-Кап-Ферра. Милая подруга заботливо обрезала несчастную Шафак с фотографий, но по неосторожности забыла посмотреть на задний фон пары снимков. Дрожащими руками Суна тогда приближала в телефоне их жаркий поцелуй, не веря своим глазам.   «Я на месте» — радостно жужжит сообщение, возвращая Суну в настоящее. Внезапно в ней начинает закипать необоснованная обида. Поэтому на губы нанесён ещё один слой помады, волосы соблазнительно распущены и перекинуты на одну сторону, создавая образ почти развязный. Держись, Кайя.

 

Два года назад

Жизнь в Антепе не задалась с самого начала. Тётя Хатуч была недовольна ею больше, чем когда бы то ни было. К уже привычным бесконечным придиркам насчёт неправильно приготовленной или поданной еды, недостаточно тщательной уборки добавилось ещё и раздражение от того, что Суна слишком мало зарабатывала частными уроками.   И правда, суммы были гораздо меньше, чем в Стамбуле, да и учениц было всего две. К сожалению, оказалось, что история неудачного сватовства и скандального интервью Сейран не так легко забылась, как хотелось бы. Приходилось тратить щедрые, но не бесконечные отступные Кайи после развода. «Даже не вздумай возвращаться жить к Кязыму, Суна. Ты же и сама не веришь, что твой отец изменился. Я хочу знать, что ты в безопасности и ни в чём не будешь нуждаться хотя бы первое время. Потом что-нибудь придумаем» — говорил он, подписывая бумаги.   Тётя Хатуч знала, что племянница уже какое-то время мечтала об учёбе в университете, насмотревшись на счастливую студентку Сейран, наслушавшись её забавных историй. Но отложенные на эту мечту деньги таяли с каждой неделей, а запасы самой тёти оставались нетронутыми. «Не твоего ума дела, бесстыжая» — обычно отвечала она на любой робкий вопрос хотя бы о том, чтобы поделить расходы пополам.   Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, вместо пышных каштановых волн по плечам рассыпалась сухая и тонкая мочалка. Не испытывая даже капли сожаления, она постриглась очень коротко, стараясь просто не смотреть на своё отражение лишний раз.   Чувства покинули её в тот момент, когда она, подхватив два чемодана, бежала из Стамбула, из города, ставшего её погибелью. Бежала от горького стыда, вины и сожаления. Бежала от него. От жгучей ревности при мысли о его отношениях с Пырыл. Снова и снова воображение подсовывало ужасные картинки их счастливой жизни, заставляя вспомнить, что в груди всё ещё осталось, чему болеть.  

Наши дни

Вся смелость испарилась в одно мгновение, стоило увидеть его. Оперевшись на чёрный блестящий автомобиль, он строго отчитывает кого-то по телефону. А сам — ожившая мечта. Естественно, в чёрном, естественно, в свободной струящейся рубашке, расстёгнутой на пару лишних для её спокойствия пуговиц, к дневной длинной цепочке на шее присоединилась ещё одна, покороче. И по паре колец искрятся серебром на каждой руке, как когда-то.   Пока Суна легко плывёт ему навстречу, Кайю прошибает зарядом электричества. Она за каких-то шесть часов стала ещё прекраснее, его неземная фея из снов. И как ей пришло в голову надеть это бессовестное оливковое платье, это шёлковое испытание его выдержки?   — Добрый вечер. — тише обычного произносит она, безуспешно стараясь не теряться от его восхищенного взгляда.   — Теперь точно добрый. — хрипло отвечает он, как можно скорее открывая ей дверь.   Неловкое молчание в машине прерывается ещё более неловкими и ничего не значащими фразами, словно они два подростка на первом свидании в жизни. Наконец они приезжают в Каракёй к зданию Novotel, поднимаются на седьмой этаж в ресторан Mürver.   — Бывала здесь?   — Ни разу.   — Здесь уютно и неплохой вид на Босфор.   И правда, оглядев зал, Суна приходит в восторг от царящей здесь атмосферы: по потолку выложены темно-коричневые квадраты решёток всех возможных видов и узоров, пересечённые деревянными балками, мягкие диваны утопают в бирюзовых подушечках. Посередине расположилась огромная печь, выложенная плиткой цвета морской волны, внутри потрескивает, обнимая поленья, огонь. Она растворяется в красоте позднего летнего вечера, запахе гриля, ощущении большой воды за окном, умиротворяющей музыки и горящем взгляде мужчины напротив.   Ей кажется, что даже в интимном полумраке ресторана он видит её раскрасневшиеся щёки и поворачивается в сторону окна. Стоящий на якоре монументальный лайнер горит огнями, дарит чувство свободы и беспечности. Суна ловит себя на мысли, что хотела бы оказаться среди его пассажиров и плыть куда-нибудь далеко-далеко, лишь изредка сходя на берег, покупая открытки и магнитики, чтобы потом отправить эти сокровища за океан сестре. Ей бы понравилось.   Они говорят обо всём и ни о чём одновременно, словно боясь затронуть действительно важные темы, волнующие обоих. Она рассказывает о самом любимом предмете в Анкарском университете, о том, как соседка по квартире однажды купила плохую краску, неудачно покрасила волосы и им пришлось выбросить три полотенца. Как полюбила гулять вокруг Аныткабира. Как ходила снимать туда неделю подряд для курса по фотографии. Взятое им обещание показать снимки приятно щекочет нервы глупым предвкушением.   Он показывает на телефоне черновые эскизы новой коллекции, придвигаясь ближе. От него пахнет чем-то древесно-манящим, от крепкого сильного тела исходит знакомый жар. Кружится голова, мысли вылетают одна за другой, отказываясь возвращаться, хочется просто закрыть глаза и слушать его бархатный голос всю ночь.   Кайя мечется между противоположными эмоциями весь вечер. Его то захлёстывают тревога и отчаяние, то окрыляют нежность и предвкушение. На ней оливкового цвета платье с открытой спиной, тонкие бретели замысловатой змейкой опутывают плечи и лопатки. Нить крупного разноцветного жемчуга на изящной шее, лёгкие небрежные волны волос по плечам. В конце концов, устав бороться, он откидывается на подушки, наслаждаясь каждой секундой, и смотрит тёмным горящим взглядом, слушая умилительный щебет своей прекрасной морской феи.   Суна уже не помнит, какие коктейли заказывала и сколько точно их было. Сначала она хотела заглушить разноцветными напитками всепоглощающий страх, а потом вошла во вкус. Первый был горьковат, зато последующие два (или три?) отдавали приятным сочетанием сладости и кислинки, пряности и чего-то ещё, не поддающегося описанию. Каждый был украшен какими-то листиками, цветочками, высушенными кружочками цитрусов. Да, определенно, коктейли здесь выше всяких похвал. Стоит сообщить об этом Кайе.   — Кайя! — весело вскрикивает Суна, заставляя его вздрогнуть и почти подавиться неизменной содовой с лимоном. — Попробуй мой коктейль! Он тако-о-ой вкусный. Давай!   Это совершенно точно выше его сил. Как бы он ни пытался робко намекать на то, что пора бы остановиться, в итоге потерпел позорную неудачу. И вот на него смотрит очень весёлая и очень пьяная Суна. С этим надо что-то делать.   Ещё примерно полчаса и полтора коктейля спустя ему удаётся уговорить её выйти подышать, незаметно оплатив счёт.   — Мы же вернёмся? Там так хорошо! — глядя куда-то мимо него, радостно сообщает она.   — Может прогуляемся?   — Да! — как-то слишком воодушевлённо и громко восклицает Суна и заливается мелодичным смехом, цепляясь пальчиками за его плечо. Когда он видел её такой беззастенчиво счастливой? Наверное, только в Мармарисе, на заре их недолгого знакомства.   — А где ты теперь живёшь? — кладя голову ему на плечо, спрашивает она.   — Неподалёку от офиса. Обычная скучная квартира.   — Правда? — Суна сонно улыбается, боком прижимаясь к отчаянно вдохнувшему сквозь зубы Кайе. — Хотелось бы посмотреть на вид из окна.   — Тебе бы сейчас кофе не помешал. Здесь недалеко есть…   — У тебя дома есть кофе? — перебивает она, останавливаясь и разворачивая его к себе лицом.   Ему совсем не нравится, куда идёт этот разговор, не нравится её слишком открытое платье, пьянящий аромат духов, нежная кожа обнажённой спины, изящные пальчики, перебирающие его цепи. Каждое прикосновение отдаётся болью во всём теле, как будто его долго-долго били, наверное, все эти два долгих года.   — Есть. — хмуро отвечает он, оглядывая свою фею. В ней столько нежности, покорности и вместе с тем изящного кокетства, что ему сносит голову напрочь.   — Угости меня кофе. Хочу к тебе. — она едва не спотыкается, запутавшись в ногах, и снова прижимается, но уже всем телом. Терпение, Кайя, терпение. Ты сам позвал её на этот ужин, вот и страдай. Как же она сногсшибательно пахнет, какая она томная и игривая сейчас. Как сдержаться и не позволить себе лишнего?   — Не думаю, что это…   — Я хочу к тебе! — заявляет Суна уже гораздо громче, обращая на себя внимание прохожих.   Что ж, ему предстоит тяжёлая ночь, полная терзаний и сложных моральных выборов.   — Хорошо, хорошо. Сейчас поедем.   Такси быстро довозит до современного квартирного комплекса, ставшего ему пристанищем.   — О-о-о, а тут стильно. Какой высокий до-о-м! — оценивающе тянет Суна, неловко промахиваясь мимо протянутой руки и падая в объятия Кайи при выходе из машины.   Не то чтобы его не радовала любая возможность трогать и гладить свою прекрасную бывшую жену, но возбуждение начинало давить на мозг гораздо сильнее, чем ему бы того хотелось, а Суна всё никак не собиралась трезветь.   — Аккуратно, не упади. — он берёт её за талию и притягивает к себе.   — Ты мой спасатель. Спасатель. Спаситель. — наконец выговаривает она, а Кайя только и может, что едва слышно выругаться. Нет, вечер загублен безнадёжно, и вот он уже ведёт свою фею, свою несбыточную мечту в холостяцкую квартиру, куда таскал только ничего не значащих подружек.   — Ты злишься, да? — проницательно замечает она, пытаясь настроить фокус, правда неудачно. Глаза всё равно норовят закрыться, но решимость докопаться до правды побеждает силу опьянения.   — Да Аллах с тобой, Суна. Я просто боюсь, чтоб ты не навернулась. Давай я тебя понесу, иди сюда.   — Э не-е-е-т! Скажи, почему ты злишься? Я что-то не то сказала?   — Нет. — он подхватывает её на руки, удивляясь тому, какая же она лёгкая, словно пушинка, хоть и очень своенравная, вёрткая пушинка. — Да угомонись ты уже, уроню ведь.   — Прости меня. — неожиданно жалобно шепчет Суна, замирая в кольце его рук. Вот уже по щеке ползёт слеза.   Это ещё что такое?   — Мне не за что тебя прощать, милая моя Суна. — тихонько отвечает он, перемещая свою драгоценную ношу в лифт и аккуратно ставя на ноги. Ноша давится внезапными рыданиями, пряча лицо. Ну, всё, приехали.   И правда, когда он заносит её в квартиру, она уже не выходит на связь с миром, находясь в блаженном забытьи, только периодически выдаёт какие-то откровения вроде «Я хочу ка-рам-бо-лу. Карамбола! Какое смешное слово. Кайя, ты хочешь карамболу?». Ему кажется, что сердце просто не способно выдержать нахлынувших чувств при виде Суны, такой уязвимой, доверчиво прижавшейся к нему. Её ресницы подрагивают, а он, поддавшись искушению, оставляет горячий поцелуй на самых желанных в мире губах.