Часть 11

Когда Гарри получил письмо с печатью больницы Святого Мунго, он заранее знал, что в нём будет. К сожалению, или к счастью, ожидания оправдались лишь частично. Джеймс не умер. Его состояние ухудшилось. Теперь Гарри, как единственный родственник, должен был решить судьбу этого человека. Мысль казалась почти забавной. Человек, который всю жизнь не считался с мнением собственной семьи, который всегда решал за всех, теперь целиком и полностью зависел от решения той самой семьи. От него. Карма была слишком явной, чтобы её не заметить. В коридорах больницы люди провожали Гарри тяжёлыми, сочувственными взглядами. Кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, задерживал взгляд чуть дольше положенного. Произошедшее на похоронах быстро стало предметом обсуждений. Жалел ли Гарри о содеянном? Лишь отчасти. По уму следовало бы сделать это за закрытыми дверями, без свидетелей и шёпота за спиной. Но кто знает — возможно, такой исход был даже лучшим из всех возможных. По крайней мере, честным. Разговор назначили в кабинете главного врача. Гарри ожидал увидеть усталого целителя, кипы бумаг, стандартные фразы о нестабильном состоянии. Но все мысли мигом улетучились, когда он увидел высокую, статную фигуру в чёрной мантии у окна. Силуэт казался почти нереальным на фоне стерильно-белых стен, а лицо скрывало постоянное искажение, из-за чего на нём невозможно было сфокусироваться до конца. Сметвик заметно нервничал. — Мистер Поттер… — начал он слишком поспешно, — благодарю, что вы нашли время. Ситуация, как вы понимаете, крайне деликатная. Позвольте представить… — В этом нет нужды, — перебил его невыразимец спокойным, ровным голосом. Сметвик дёрнулся, быстро кивнул, пробормотал что-то похожее на извинения и, не встречаясь с Гарри взглядом, поспешно покинул кабинет. Дверь закрылась слишком быстро, словно Сметвик рад был оказаться как можно дальше от этого кабинета и невыразимца в частности. Гарри остался наедине с невыразимцем. — Полагаю, — медленно произнёс он, — ситуация действительно неординарная, раз в нашем разговоре участвует сотрудник Отдела Тайн. — Всё так, — спокойно ответил невыразимец. Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Мистер Поттер, прежде чем мы продолжим, я хочу заранее принести извинения. Я уже посвятил мистера Сметвика в некоторые… процедуры, которые проходил ваш отец в нашем отделе. Гарри внутренне усмехнулся. Ситуация была неприятной, но отнюдь не новой. Он давно привык к тому, что важные решения принимаются без его ведома. — Всё в порядке, — сухо ответил он. — Давайте ближе к сути. У меня и без того хватает дел. — Ваш отец находится в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, — начал невыразимец. — Вчера он впал в крайне нестабильное состояние, и по нашим предположениям… углубился в саму суть себя. Говоря это, он поднял руку. В воздухе начали появляться светящиеся кольца — одно за другим. Они медленно вращались, пересекались, наслаивались, пока не сформировали замкнутую сферу. — Нам известно, что душа человека состоит из девяти оболочек, — продолжил он. — Они взаимозависят друг от друга, образуя единую структуру. В силу множества обстоятельств исследования магии души крайне ограничены, и суть некоторых оболочек остаётся для нас недоступной. Он сделал короткую паузу. — Ваш отец каким-то образом нарушил связь между оболочками. Сфера дрогнула. Почти незаметно, будто по её поверхности прошла рябь. Затем одно из колец сместилось, утратило идеальную траекторию и пошло с запаздыванием. За ним — второе. Между слоями возникли зазоры, тонкие, как трещины в стекле. Оболочки больше не наслаивались друг на друга, не удерживали форму, а медленно расходились, теряя общую ось. Сфера перестала быть цельной, она распадалась на отдельные фрагменты, всё ещё вращающиеся, но уже не образующие единого целого. — В нормальных условиях это неминуемо привело бы к смерти, но вашего отца удерживает в мире живых лишь остаточная некроэнергия. Между расходящимися оболочками вспыхнули чёрные нити. Они выглядели как нечто инородное — рваные, неровные жгутики, пульсирующие тусклым, мёртвым светом. Некроэнергия оплетала слои, врезалась в них, стягивала обратно, не давая окончательно разойтись. Это было не восстановление, скорее грубая фиксация, попытка удержать распадающуюся структуру силой. Жгутики дёргались, натягивались, скрипели беззвучно, удерживая оболочки в болезненном равновесии между целостностью и окончательным распадом. — Скажите, — наконец произнёс он, — а это мог сделать кто-то извне? — Исключено, — ответ последовал без колебаний. — На данный момент не существует ни одной твари или существа, способного изменить душу другого человека. Даже Волан-де-Морт, разделив свою душу и запечатав часть её в змее Нагайне, не воздействовал на саму структуру чужой души. — Иными словами… — Гарри чуть прищурился, — отец сделал это сам. Осознанно. — Всё так, мистер Поттер. Гарри опустил взгляд. Уголки его губ почти незаметно дрогнули. — Тогда давайте без прелюдий, — сказал он. — Говорите прямо. Чего вы от меня хотите? Невыразимец медленно погасил сферу в воздухе. — Мы хотим изучить это уникальное явление, — произнёс он. — Это редчайшая возможность приблизиться к пониманию магии души. Возможно, благодаря вашему отцу мы сумеем раскрыть тайну двух оставшихся оболочек…

***

— И…? — с замиранием сердца спросила Лайла. Гарри усмехнулся и сделал ещё один глоток виски. Тёплый, чуть терпкий вкус разлился по горлу, оседая где-то глубоко внутри. — Само собой, я согласился, — спокойно ответил он. — Пусть мерзавец принесёт хоть кому-то пользу. Лайла ничего не сказала. Только печально улыбнулась. Она встала из-за стола, обошла его и обняла Гарри со спины, прижимаясь щекой к его щеке. От неё пахло масляными красками и лаком. Гарри невольно расслабился, позволив себе на мгновение утонуть в её аромате. — Ты поступил правильно… — тихо сказала она. Слова давались ей с трудом. Впервые за долгое время она говорила не правильные слова, не те, что нужно говорить, а те, которые Гарри хотел услышать. — Само собой, — протянул он уверенно, закрывая глаза и нежась в её объятиях. — Знаешь… я никогда не чувствовал себя настолько свободным. Не пойми неправильно, но… — Я понимаю, — мягко усмехнулась Лайла. — И даже не обижаюсь. Она чуть крепче сжала его плечи. — Ты теперь не извиняешься через слово. Кажется, я тебя окончательно перевоспитала. — У меня была очень хорошая учительница, — улыбнулся Гарри. Он отставил стакан в сторону. Лёд тихо звякнул о стекло. Гарри посмотрел в никуда, и пьяное, расслабленное сознание медленно поплыло по воспоминаниям. Он вспомнил, как, устав от светской жизни, тайно отправился путешествовать по Европе. Впрочем, путешествие продлилось всего один день. В первый же вечер его ограбили. Без денег, без палочки, не зная языка, он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Он долго бродил по незнакомым улицам, почти не следя за временем, пока случайно не наткнулся на группу выпускников Дурмстранга. Они не узнали его — Гарри заранее позаботился об артефакте, меняющем внешность. Зато они знали английский. Они довели его до магической части Берлина и разошлись, каждый по своим делам. Осталась лишь Лайла. Она решила проследить, чтобы непутёвый путешественник добрался до Гринготтса и смог уладить свои проблемы. Перед прощанием Гарри попросил её адрес. И Лайла, к своему удивлению, не смогла устоять перед его неловким обаянием. Вместо возвращения домой Гарри снял номер в ближайшем отеле, купил новую палочку, англо-немецкий словарь и тем же вечером написал ей письмо. Он не раскрывал свою личность, постоянно подпитывая артефакт. Спустя два дня они встретились снова. Потом был вечер в дорогом ресторане, где Лайла чувствовала себя так неуютно, что это показалось Гарри невероятно трогательным. Были прогулки, разговоры до рассвета и его неуклюжие стихи, такие плохие, что Лайла едва сдерживала улыбку. Но у него получилось покорить её сердце. Перед тем как начать отношения, Лайла призналась, что она из бедной семьи и что, вероятно, аристократическая родня Гарри будет против брака с дочерью простых ремесленников. Тогда-то он и раскрыл, кто он на самом деле, заверив её, что всё будет в порядке. И всё действительно было в порядке. Годы, прожитые вместе с Лайлой, стали для Гарри Поттера самыми счастливыми в жизни. Без ширмы. Без роли. Только свет. Только добро. Думая обо всём этом, он вдруг пришёл к удивительно простой и правильной мысли. Гарри поднял взгляд на Лайлу. — Я возьму твою фамилию, — сказал он спокойно. — Гарри Беллаит. Знаешь… а ведь звучит. Он чуть улыбнулся. — Детей назовём и воспитаем по вашим традициям. Я думаю… это будет хорошо. Лайла ничего не ответила. Только наклонилась и поцеловала его в висок, крепко прижимаясь к нему, словно боялась отпустить. И впервые за долгое время Гарри почувствовал: ему больше не нужно никуда бежать... Ночью Гарри проснулся от холода. Не от резкого, а медленного и вязкого, будто он лежал не под одеялом, а в воде. Сон ещё держал его, не отпуская до конца. Он разлепил глаза и не сразу понял, где находится. Окно было открыто. Лунный свет разрезал комнату на неровные полосы. Занавеска медленно колыхалась, впуская холодный воздух. Гарри нахмурился, потянулся к волшебной палочке — и в этот момент что-то перехватило его запястье. Хватка была ледяной. Сон слетел мгновенно. Гарри рванулся, но пальцы сомкнулись крепче. Горло сдавило. Воздух перестал проходить. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, ударил ногой — наугад, изо всех сил. Попал. Существо, державшее его, с глухим звуком рухнуло на пол. Гарри вскочил с кровати, тело двигалось быстрее мысли. Он бросился вперёд, пытаясь добить нападавшего, но в следующую секунду что-то дёрнуло его за волосы. Голова резко откинулась назад. Пальцы сомкнулись на горле снова, теперь сильнее. Он бился, извивался, пытался вырваться. Магия отзывалась глухо, будто находилась под толстым слоем льда. Его схватили за руки. За ноги. Потянули в разные стороны. Гарри закричал — не от боли. От усилия. От отчаянной попытки вытащить из себя хоть каплю силы. И она прорвалась синей вспышкой. Фигуры отлетели в разные стороны, растворяясь в темноте. Гарри не стал ждать. Он выскочил из спальни, босиком, почти не чувствуя пола под ногами. В коридоре схватил деревянный стул, вылетел с ним во двор. Уже на улице, задыхаясь, разломал его о землю и сжал в руках две острые ножки. Луна освещала двор слишком ярко. Слишком чётко. — Давайте… — выдохнул он, оглядываясь. — Давайте же… Палочки при нём не было. Аппарировать — невозможно. Он это понимал, но мысль была глухой, вторичной. Тени возникли мгновенно, с обеих сторон. Холодные руки сомкнулись снова. Одна — на правом запястье и лодыжке. Другая — на левых. Его развернули лицом к вверх. Гарри замер. Перед ним стояли его родители. Лили и Джеймс. Мертвенно-бледные. Знакомые до боли, но пустые лица. В глазницах чёрные провалы. — Мама… — вырвалось у него хрипло. — За что?.. Он дёрнулся, пытаясь вырваться. Не смотрел на отца. Не мог. Где-то глубоко внутри что-то болезненно сжалось — не жалость к Джеймсу. — Мам, это же я, — закричал он. — Гарри! Лили не ответила. Её руки тянули его с той же безразличной силой, что и раньше. Без гнева. Без эмоций. Они внезапно отпустили его. Гарри упал на холодный газон и, прежде чем успел вдохнуть, почувствовал боль. Холодные руки вонзились в грудь. Следующий удар пришёлся чуть ниже, на уровень желудка. Затем последовали удары в бедро, плечо и лёгкое. Гарри хрипел от боли и ужаса, слёзы отчаяния струились по его щекам. Последний удар пришёлся в переносицу. Гарри резко вскочил на кровати, судорожно хватая себя за грудь, за лицо, за живот. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Он был цел. Ни ран. Ни крови. Окно было закрыто. В комнате стояла тишина. И только глубоко внутри он чувствовал холод сжимающий сердце, сворачивающий кишки в узел, холод пробивающий до костей.

***

Гарри проживёт эту жизнь сполна. Создаст семью, вырастит детей, посадит деревья и увидит, как они приживаются в этом жестоком мире. Его дом будет тёплым — наполненным голосами, запахом еды и смехом. Он научится улыбаться без причины, говорить правильные слова и быть тем человеком, каким когда-то мечтал стать. Он будет делать добро не из чувства долга, а потому что захочет верить, что оно имеет смысл. Но покоя в нём не будет. Кошмары станут редкими, но тяжёлыми. Каждый из них будет приносить с собой мысль — одну-единственную, неизменную. И когда одна цепочка размышлений будет доходить до конца, на её месте будет возникать новая. Жизнь не пойдёт дальше. Она зациклится на одном моменте. На смерти матери. Со временем Гарри поймёт причины её поступка. Поймёт и это станет самым тяжёлым бременем в жизни. Виновен был не он один. Виновна была и Лайла, её слова, её советы, её попытки помочь только углубили пропасть между матерью и сыном. Если бы не эта пропасть, Гарри помог бы маме. Существовали десятки выходов — вплоть до инсценировки смерти, до полного исчезновения и начала новой жизни. Новой жизни... Но была ли она у него самого? Он сбежал из Британии, взял фамилию жены, занялся тем, что считал своим призванием. И всё же это не стало новой главой. Это был всё тот же текст, только на другом языке. Погружённый в прошлое, Гарри постепенно терял связь с настоящим. Он замыкался в будущем, которое никогда не наступит. Он не сможет по-настоящему наслаждаться жизнью. Не увидит в глазах первенца ни понимания, ни той любви, которую сам когда-то так ждал. Найт не собирался доводить Гарри до самоубийства. Эта роль принадлежала Лили. Но он ошибся, решив пройти с сыном тем же путём. Один кошмар рождает мысль. Мысль — цепочку размышлений. Дальше остаётся лишь направить её по наиболее губительному пути. А затем создать иллюзию одиночества, в которой отчаяние заглушает разум. Разница была лишь в одном. Найт отговаривал Лили от инсценировки... Говорил о будущем, о сыне, о том, что жизнь, какой бы невыносимой она ни казалась, всё ещё имеет смысл. Он убеждал её, что любое исчезновение, даже фальшивое, будет предательством. Что бегство не освобождает, а лишь откладывает боль. Лили прислушивалась к этим словам и жила, стиснув зубы. Каждое утро для неё было испытанием. Страх и вина за сына терзали её изнутри. Но ей снова и снова твердили: «Ещё чуть-чуть. Ещё один день. Ты справишься». Эта бесконечная надежда и стала ловушкой. Когда Найт понял, что Лили больше не видит выхода — ни в будущем, ни в бегстве, ни в надежде, — он перестал её удерживать. Он не толкнул её, но больше не был преградой. В мире, где все пути казались закрытыми, смерть перестала быть выбором — она стала единственным логичным завершением. Лили не хотела умирать. Она просто больше не могла жить. Вот почему с Гарри Найт выбрал иной путь. Он уже знал, чем заканчивается прямой обрыв. Знал цену мгновенного конца. Поэтому он не повторял ошибок. Он не отнимал у Гарри жизнь — он оставлял её. Медленную, тянущуюся, наполненную правильными поступками и пустотой внутри. Если Лили он отговаривал от смерти, пока не лишил её всех альтернатив, то Гарри он всегда отговаривал от смерти. Потому что жизнь, прожитая без возможности восполнения, была куда более изощрённым наказанием. Потому что страдание, растянутое на годы, насыщает того, кто умеет им питаться. Найт не хотел, чтобы Гарри умер. Он хотел, чтобы тот жил. Жизнью, которую у него украли.