Голубой след на его худи

Вечер выдался нежно-холодным — таким, от которого дышать легче, а думать труднее. Наташа подтянула худи поближе к шее, и голубые пряди волос мягко упали ей на лицо. Она не стала их поправлять — ветер всё равно вернёт их назад. Она стояла у входа в старый домик Эдисона, где сегодня собиралась вся компания. Осенний воздух пах дымом соседских костров и каким-то странным предчувствием. — Зависла? — знакомый голос прозвучал почти рядом с ухом. Натаха вздрогнула. Клайп — высокий, смуглый, с теми самыми взъерошенными кудряшками — стоял так близко, что она могла рассмотреть золотые искры в его карих глазах. Миша. Для всех — Клайп, но ей… почему-то всегда хотелось думать о нём настоящим именем. — Не зависла, — она вскинула подбородок, — я… думала. — Опасное занятие, — он ухмыльнулся, наклоняясь. — Особенно для тебя. Улетишь ещё куда-то. — Отстань, — она фыркнула, но без злости. Он знал это. И потому улыбался чуть шире. Они вошли внутрь. Там уже шумели: Дед что-то спорил с Гречкой, Херейд таскал колонки, Ярик и Вита смеялись над шутками Сосиски. Обычный бардак перед туса. Но стоило Наташе переступить порог, как Клайп положил руку ей на спину — будто бы случайно, но она знала: он так делает всегда, когда в помещении много людей. Не навязчиво. Просто… успокаивающе. И почему-то от этого касания всё внутри сжалось. — Ты сегодня тихая, — заметил он тихо, почти шёпотом, чтоб никто не слышал. — Устала, — соврала она. На самом деле её усталость была о нём самом. С каждым месяцем Миша стал для неё слишком много значить. В начале — просто друг по тусам, потом — тот, кто всегда подаёт руку, шутит, находит её взгляд в толпе. А теперь… теперь он стоял рядом, держал бутылку колы и смотрел на неё так, будто видел что-то, что она не замечала сама. — Хочешь выйти на улицу? — спросил он неожиданно, читая её выражение лица. — Там спокойно. Могу показать кое-что. — Что? — удивилась она. — Если скажу — не пойдёшь. Он был прав. Поэтому Наташа только вздохнула и кивнула. Они вышли во двор. Отсюда шум вечеринки звучал приглушённо. Холодный воздух коснулся кожи, и она поёжилась. Клайп заметил — и молча стянул с себя худи. — Нет! — отпрянула она. — Не надо, ты замёрзнешь! — Я — нет, — он тихо, уверенно. — А ты — да. Держи. Он набросил худи ей на плечи. И в этот момент она почувствовала запах — лёгкий, тёплый, чуть пряный, почти родной. Её сердце ухнуло куда-то под рёбра. — Спасибо… — прошептала она. Клайп отвернулся, будто давая ей время. Подвёл к старой беседке — деревянной, тихой, с гирляндой, которую Эдисон повесил ещё летом. Теперь лампочки слабенько мерцали, будто стеснялись. — Вот, — он толкнул ногой коробку. — Это мы когда-то с Яриком тут прятали фейерверки. Только… — он усмехнулся, — я не помню, какие из них рабочие, а какие бахнут в руках. — Офигенно, — протянула она. — Ты решил меня взорвать? — Нет. Просто показать. Что… — он замолчал, будто выбирая слова. — Что с тобой мне спокойнее. Даже если опасно. Наташа моргнула. — Что? Он сел на перила беседки, свесив ноги. Посмотрел на неё так серьёзно, что она впервые за вечер перестала дёргать рукава чужой худи. — Ты правда не замечаешь? — спросил он. — Чего? — голос Натахи стал тише. Клайп вздохнул и провёл рукой по кудрям, будто собираясь с силами. — Ты… слишком много для меня значишь. Больше, чем я планировал. Больше, чем друг. Намного. Её дыхание сбилось. — Миша… — Да, — перебил он мягко. — Именно Миша. Хочу, чтобы ты так меня называла. Ты одна. Мир чуть поплыл. Всё — шум вечеринки, холодная ночь, запах его худи — смешалось в одно странное, сладкое ощущение. — Я… — она не знала, что сказать. Она боялась. Но ещё сильнее хотела быть честной. И потому подошла ближе. Совсем. Настолько, что могла коснуться его рукой. И коснулась — аккуратно, почти несмело — его щеки. Тёплой, немного загорелой от осени. Клайп замер. — Ты для меня тоже… не просто друг, — она выдохнула это, будто выбрасывая груз из груди. — Давно. Я просто думала… что тебе всё равно. Миша тихо, почти незаметно рассмеялся. Но это не был смех — это было облегчение. — Мне всё равно? — он потянул её ближе за край худи. — Нат, ты заставляешь меня думать о тебе даже когда я пытаюсь думать о другом. Ты бесишь меня тем, что не замечаешь, что я на тебя смотрю всегда. Ты… Его голос сорвался. — Ты мне очень нравишься. Тишина. Глубокая, ночная. Она подняла глаза. В голубых прядях запутался свет гирлянд. И вдруг стало так легко. — Поцелуй меня, если не врёшь, — прошептала она. Клайп не стал тянуть. Просто наклонился — медленно, осторожно, так, будто спрашивал разрешения до самого момента, когда его губы коснулись её. Поцелуй получился тёплым, мягким, немного растерянным — как будто они оба впервые позволили себе быть честными. Её руки поднялись к его шее, его ладони легли ей на талию. Мир перестал существовать. Когда они отодвинулись, Миша коснулся её лба своим. — Я могу так всегда, — тихо сказал он. — Если ты позволишь. Наташа улыбнулась. Настоящей, искренней улыбкой, от которой у неё всегда светлели глаза. — Позволяю. В этот момент из дома раздался вопль Деда: — КЛАЙП, ТЫ ГДЕ?! МЫ ТЕБЕ МИКРОФОН ПОДГОТОВИЛИ, ТЫ СЕГОДНЯ ПОЁШЬ! Клайп застонал. — Идеальный момент, как всегда, — он посмотрел на неё. — Ты идёшь со мной? Наташа взяла его за руку. Сжала пальцы. — Теперь — всегда. Он улыбнулся. Та самой улыбкой, от которой у неё сбивалось дыхание. И они пошли внутрь вдвоём — уже не пряча взглядов, не отводя руку, не боясь, что кто-то что-то поймёт. Пусть поймут. Пусть знают. Пусть начинается.