Часть 8

*Текст хора Абвенианского святилища Анема*

Будь же свята, чистого мира сего, благодать,

Доколе Четыре пути Твои благословят

И отведут изначальную тьму

От порога — к огню.

И да не коснётся сердца страх,

Когда трепещет грань времён;

Пусть Рождённый в свете Четырёх

Сожжёт печать забытых снов.

Сердцу мира — биться.

Лайэ! Лайэ!

Сердцу мира — биться.

Да унесут Четыре Волны

Злые проклятия от всех нас,

Сколько бы ни было их сделано.

Да разгонят Четыре Ветра

Всякую тьму и всякие тучи,

Сколько бы их не нагнали над нами.

Да падут Четыре Молнии,

Четырьмя мечами с небес,

На главы врагов наших,

Сколько бы ни было их.

Да станут Четыре Скалы

Щитом и оградою нам

От стрел чужих и руки вражией,

Сколько бы ни было их.

И да пребудет над нами мир,

В четырёх пределах утверждён,

И да сохранит нас благодать

Ныне, и присно.

Лайэ Абвении. Лайэ.

Будь благодать.

***

В эпоху, к которой относятся рассматриваемые события, светской и единственно дозволенной верой в Талиге официально считалось олларианство. Эсператия же, несмотря на укоренённость в народной памяти и отдельных провинциях, была запрещена и оставалась вне закона ещё более ста лет после смерти герцога Алва. Любые публичные проявления несоответствующего культа рассматривались не только как ересь, но и как форма нелояльности короне. Тем показательнее выглядит религиозная практика герцогского дома Алва. Каэналлоа, равно как и Марикьяра, традиционно сохраняли приверженность абвенианству — древнему вероучению Четырёх Ушедших: Литта, Анёма, Астрапа и Унда. Эта вера, формально терпимая, но фактически вытесненная олларианской ортодоксией, продолжала существовать в полуприватных формах, прежде всего в домах старой знати. На этом фоне особый интерес вызывает распространённое высказывание герцога Алва, будто духовник ему требуется не более, чем оруженосец. В устах человека его положения подобная фраза звучала вызывающе, а в интерпретации олларианских хронистов — почти кощунственно. Тем не менее источники сходятся в том, что герцог не демонстрировал открытого презрения к религии как таковой, ограничиваясь скорее личной дистанцией от институционального благочестия. Ещё более выразительным выглядит, что перед каждым военным походом в резиденции Алва неизменно открывалась малая часовня. Формально — без публичного оглашения, без процессий и без участия олларианского духовенства. По существу же — как акт домашнего абвенианского благочестия, инициированный исключительно герцогиней Ришель Алва. Архивные записи, в том числе хозяйственные реестры и заметки служителей, фиксируют регулярные приготовления: зажжение свечей, очищение алтаря, чтение тихих молитв Четырём Ушедшим. Нет свидетельств, что сам герцог принимал активное участие в этих обрядах; напротив, большинство источников подчёркивают его сдержанную отстранённость. Однако столь же показательно и то, что он никогда не препятствовал действиям супруги. Таким образом, малая часовня в доме Алва выступала не как знак компромисса с официальной верой, но как пространство допустимой тишины — место, где абвенианство сохранялось не напоказ, а по праву традиции и памяти. В этом контексте религиозная практика герцогини становится формой заботы о доме и его судьбе, а не предметом богословского выбора. Именно здесь, вероятно, следует искать ключ к кажущемуся противоречию: герцог, заявлявший о ненужности духовника, позволял вере существовать там, где она не требовала от него ни подчинения, ни притворства — и где она оставалась делом тех, кто молился не ради власти, а ради возвращения живых. Тем больший интерес для исследователей представляет маргиналия, сохранившаяся в одном из богослужебных кодексов при церкви замка Окделл. В этой краткой приписке, сделанной, по всей видимости, не позднее первых лет брака герцогини, указывается, что Ришель Алва была крещена по эсператийским канонам. Формулировка лаконична и лишена пояснений, что само по себе нетипично для подобных записей и затрудняет её однозначную интерпретацию. Следует, однако, учитывать контекст: к моменту вступления герцогини в дом Алва эсператия находилась под официальным запретом, а любые свидетельства её практик подвергались сознательному уничтожению либо вытеснению в маргинальные записи, не предназначенные для публичного чтения. В этом свете сама сохранность упомянутой маргиналии может свидетельствовать скорее о локальной традиции замка Окделл, нежели о продолжении эсператийского благочестия в зрелые годы герцогини. Большинство позднейших источников сходятся в том, что после замужества Ришель Алва, по всей вероятности, формально отреклась от девичьей веры. Прямых свидетельств публичного исповедания эсператии ею не обнаружено, а её последующая религиозная практика — ограниченная частными обрядами и домашними часовнями — вписывается в рамки допустимого для абвенианской традиции, но не противоречит и осторожному дистанцированию от запрещённого культа. Таким образом, вопрос о конфессиональной принадлежности герцогини Ришель Алва остаётся открытым. Крещение по эсператийским канонам, зафиксированное в маргиналии, указывает скорее на происхождение и воспитание, нежели на сознательный выбор зрелого человека. В условиях политического и религиозного давления эпохи отказ от публичной эсператийской идентичности мог быть не столько актом отречения, сколько формой выживания — личного, семейного и династического.

***

Рокэ вошёл в дом резко, почти не скрывая раздражения. Плащ он сбросил у дверей, шаги звучали слишком громко для позднего часа. Однако злость оборвалась, стоило ему увидеть Алваро, выбежавшего навстречу. Востоженный мальчик волоча деревянную шпагу влетел в ноги отца. Рокэ на мгновение прикрыл глаза, словно заставляя себя вспомнить, где он находится, затем наклонился и подхватил сына на руки. Напряжение отступило — не исчезло, но было насильно отложено. Слушая лепет ребёнка на руках он направился в малый кабинет. Напрягшиеся было служанки, расслабились. Ришель действительно была там — за столом, с раскрытой счётной книгой. Айрис сидела напротив, аккуратно выводя цифры, стараясь выглядеть сосредоточенной. Но было видно, что девушку волновала отнюдь не тема занятий. — Благородная жена, свояченица, — Рокэ коротко кивнул Айрис и быстро, почти машинально, коснулся губами руки Ришель. Она подняла на него взгляд сразу. Внимательно оглядела и вздохнула, едва сдержавшись, чтобы не надуться. — Айрис, — спокойно сказала она, — возьми Алваро и закончи упражнение в детской. Айрис посмотрела сначала на сестру, потом на герцога, что поняв кивнула. Дети ушли. Дверь закрылась. — Что произошло на Совете меча? — спросила Ришель без предисловий. Рокэ поставил локти на стол и некоторое время смотрел на переплёт книги, словно собираясь с мыслями. — Меня направляют в Варасту. Проэмперадором. Эмиль мне в подмогу, маршала Юга мне на побегушки! Ришель нахмурилась. Лишь слегка напряглись пальцы. — Из-за бириссцев? — Формально — да, — кивнул он. — Волнения на границе, налёты, разорённые селения. Вараста слишком важна, чтобы отдать её без битвы. — И слишком удобна, — тихо добавила она, отложив таки наточеное гусиное перо. Рокэ усмехнулся — без веселья. — Именно. Кампания сложная, растянутая, неблагодарная. Если я справлюсь — это сочтут должным. Если нет… — он пожал плечами. — Проэмперадор отвечает за всё. Головой. Ришель медленно закрыла книгу. — Королева настояла? — Да. — Он поднял глаза. — Она всё ещё не оправилась после смерти братьев. И моего отказа. Но и без неё рядом с Короной достаточно тех, кто шепчет о «необходимости примеров». Мы с тобой это знаем не по наслышке. Молчание повисло тяжёлое, но не истеричное. Это было привычное молчание для них, давно привыкших к тому, что решения принимаются не ради справедливости. — Значит, тебя отправляют туда, где проигрыш будет удобнее победы, — произнесла Ришель, вставая с места и помогая мужу снять колет. — Скорее да, чем нет. Если победе быть, постараются сделать её незаметной, — ответил он, благодарно кивая. Она обошла стол и положила колет на спинку кресла. — Тогда возвращайся так, чтобы им не осталось выхода. А я представляю Айри ко двору раньше и найду ей мужа. У меня уже есть пару человек на примете. Королева изойдет на желчь. Рокэ накрыл её ладонь своей и бодро усмехнулся. — Я именно это и собираюсь сделать и да, не давай им расслабиться. Ришель потянула за верёвку колокольчика и, как только зашёл Хуан, приказала: — Подготовить часовню к завтрашней службе и раздробите два десятка сахарных камней для раздачи гаражанам. Соль и сахар доставьте в приюты и не забудьте свежий хлеб раздать нуждающимся. И пусть прибудет хор храма святой Октавии. За окном темнело. Дом был тих, как всегда перед дорогой.