Увертюра, в которой Минздрав, собственно говоря, предупреждает

      Е Ванси никогда не ощущала себя столичным жителем. Глубоко внутри она так и осталась уроженцем Линьи — некогда крупнейшего центра Шаньдуна, а ныне — заурядного городского округа. Девочка, выросшая с матерью-одиночкой, бабушкой и дедушкой — выходцами из народности акха, переехавшими из глухой горной деревушки, потому что там, на родине, ребёнку вне брака если и рождаться, то на свою погибель.       Об отце Е Ванси ничего не знала. Бабушка и дедушка принципиально не рассказывали. Мама, Е Синь, обмолвилась как-то, что был он студентом из города, ханьцем, проходил летнюю практику в местной школе, а осенью уехал. И лишь проводив его, обещающего писать, но не написавшего ни строчки, мама узнала о своём положении. Дедушка на правах главы семьи имел полное право выгнать «гулящую», и односельчане одобрили бы, а он вместо этого продал дом в самый разгар уборки чая, собрал жену, дочь и укатил с ними через полстраны аж в Линьи, как сам повторял, подальше, чтобы не возникло соблазна вернуться. Приобрёл развалюшку на окраине, где даже вода не была проведена, и кое-как сводил концы с концами.       Жили бедно: ни образования толкового ни у кого не имелось, ни грамотного выговора, а на зарплаты грузчика и посудомойки не разбежишься. Но каждый вечер собирались всей семьёй и заваривали чай пуэр, традиции которого передавались из поколения в поколение. И будущего ребёнка барышне Е Синь, устроившейся на бухгалтерские курсы, растить было не на что. И не на что было наблюдаться у врача, вставать на учёт…       Роды принимал практикующий тогда в государственной больнице интерн Сюй Шуанлинь — уж его-то имя в семье Е очень хорошо запомнили. На врача учатся долго, сколько ему в ту пору стукнуло? Что-то около двадцати шести. И он же спросил у обессилевшей, только что ставшей матерью Е Синь: «Вы кого возьмёте, Вэя или Ванси?»       «Пожалуй, Вэя», — ответила Е Синь.       «А вот и не угадали, есть только Ванси. Вы живёте плохо. Очень худо живёте. Как смо́трите на то, что мы с женой воспитаем вашу девочку? У нас детей быть не может, а Сяо Си ни в чём не будет нуждаться, будет расти в достатке, как вам?»       Е Синь всерьёз обдумывала предложение. Советовалась с отцом и матерью, вернее, уже бабушкой и дедушкой. И они дружно отказались отдавать новорожденную.       Ванси стало её именем. «Забыть о прошлом» в знак того, что трудности, предшествующие её появлению на свет, обязательно забудутся. Далеко не во всех семьях Китая практикуют молочные и взрослые имена, потому она и официально звалась Е Ванси. А официальное имя понадобилось очень рано, так как однажды дедушка забрал её из детского садика и вместо дома привёл в местный клуб на турнир по любимому сянци. Мол, посидишь в уголочке тихо, а дедушка пока посмотрит.       А в итоге Е Ванси зачислили в клуб сянци. И в шесть лет она получила третий разряд по рейтингу Эло. В восемь — кандидата в мастера спорта среди женщин, но «среди женщин» — очень условно, потому что девочек в клубах сянци Е Ванси почти не встречала, а мальчиков обыгрывала лихо, даже тех, кто постарше.       «Во даёт!» — смеялись наставники.       Гордость и надежда семьи Е. Листочек, как называли её дома. Чайный листочек пуэр.       Юное дарование стали приглашать на разные турниры. В том числе в столицу. Куда они с мамой едва успевали купить самые дешёвые плацкартные билеты (остальные быстро разбирали), со всех ног бежали на вокзал и вскакивали в отходящий вагон, старый, пропахший чужим по́том, где забирались вдвоём даже не на вторую полку, а ещё выше — на багажную, к баулам и чемоданами. Где Е Ванси сжималась на краешке, сидела неподвижно и даже не спала, потому что очень боялась задремать, покачнуться и прикоснуться к чёрным от пыли липким стенам. Люди её пугали, словно каждый мог стукнуть или сказать обидное: «Девочка, а это точно твоя мама? Уж больно она чернявая, а ты — беляночка».       Е Ванси не хотела быть похожей на папу, на негодного человека, как повторяли бабушка и дедушка. Но, видимо, походила.       Разрезая ночь, мелькали в окнах семафоры, стучали колёса, гудела людская речь, и съёжившаяся Е Ванси подгоняла ленивое время, чтобы поскорее выбраться из душегубки на свежий морозный воздух, где не было вони, потрескавшегося кожзама сидений и прилепленных к стенам жвачек. И обещала себе, что будет всё планировать заранее, чтобы никогда никуда не опоздывать, как мама, и успевать купить билет в чистое купе.       Столица встречала их, словно другой мир. Многолюдная и такая запутанная, что маленькая Е Ванси крутила головой по сторонам и не понимала, как взрослые разбираются в этих автобусах и трамваях. На метро они не ездили — в метро даже мама не ориентировалась. Та спрашивала дорогу, ей что-то отвечали, называя «сестричкой», а Е Ванси старалась запомнить маршрут, чтобы после, окажись она одна, не пришлось бы ни у кого спрашивать. Люди ведь могут ошибаться или посмеяться и соврать. А ещё она очень не любила сидеть в транспорте задом наперёд, потому что её укачивало, а когда горечь скапливалась во рту, приходилось, морщась, сглатывать. В Линьи автобусы ездили шустро, а тут тормозили на светофорах, снова газовали и опять застревали в бесконечных пробках, заносах и круговерти снежинок.       «У меня голова болит…»       «Повторяй комбинации и ни о чём не думай», — советовала мама.       Е Ванси повторять комбинации не хотела. Она никогда не думала об игре вне игры. И лишь садясь за доску, погружалась в мир ходов и вариантов. Их было интересно просчитывать, воображать фигуры солдатами, а себя — военачальником. И своё войско во что бы то ни стало следовало сохранить. Ведь это же людские жизни!       Из-за этого желания говорили, что у неё парадоксальная манера игры. О которую противники спотыкались.       «А у скольких голу́бок зимой пальчики отмерзают? Им больно?» — спрашивала Е Ванси, пока мама вела её за руку сквозь толпу. Мама смотрела на людей, чтобы ни в кого не врезаться. Е Ванси смотрела на голубей без пальцев на лапках.       «Нашла, о чём думать!»       «Ну вон же сколько их, обмороженных. Давай купим им тёплый баоцзы!»       «Некогда твоими глупостями заниматься».       Е Ванси это глупостями не считала. Какие же глупости, если кому-то больно?       «А зачем деревья в Пекине растут корнями вверх?» — спрашивала она, в переполненном троллейбусе дыша на замёрзшее стекло и натирая его варежкой. Иней — это вода, а вода чистая.       «Это не корни, это ветви обрезают, чтобы не поломали линии электропередач».       Е Ванси провожала грустным взглядом деревья, остриженные так, что от них оставались лишь стволы-пеньки и парочка сучьев наверху.       «Бедные. За что с ним так? Им же не дают нормально расти, мама?»       «Сердобольная моя, лучше себя пожалей».       Но Е Ванси не понимала, зачем себя жалеть. На улочках окраины Линьи, застроенных частными домишками, спускающимися к речке, может, и не разъехались бы два автомобиля, зато Е Ванси знала всех соседей, здоровалась и с ней здоровались и угощали конфетами. Знала, какие у кого живут собачки и кошечки, скармливала им невкусные непрожаренные мясные пирожки из школьной столовой, а дома выслушивала ругань за промасленные карманы рюкзака. И деревья росли вольготно, сплетаясь ветвями над проулками, словно обнимаясь после разлуки, словно зелёным шатром укрывая. И голуби, а также воробьи, дятлы, трясогузки, сороки, вороны и многие другие не прыгали на отмороженных лапках без пальчиков, а подкармливались в кормушках у каждого дома.       Других ярких воспоминаний о Пекине тех дней у Е Ванси не осталось. Турниры походили один на другой. Она даже не запоминала тётенек, с которыми играла… А после её стали выставлять против мальчиков, высоких таких и с лицами в красную крапинку… какая, собственно, разница, против кого? А однажды, на вручении диплома с непонятными символами WCM, полная тётенька, вся блестящая от украшений и похожая на черепаху, шепнула ей:       «Так держать, маленький полководец! Во всём Пекине, видно, не нашлось ни одного мужчины-соперника».       Ещё полгода они с мамой мыкались из столицы в Линьи и обратно, и мама жаловалась, что её уже не отпускают с работы и подработки. А Е Ванси не могла взять в толк, почему прежняя доброжелательность на турнирах сменилась грубостью и презрением.       Она же была молодцом?       Она же хорошо выступала?       Но чем выше взлетали её результаты, тем хуже с ней обращались.       У неё всё чаще болели голова и живот.       На майских турнирах они с мамой, поднимаясь на последний этаж, где их уже ждали, застряли в лифте. Они пробыли там почти час на ногах, под мигающей лампочкой. То ли от бессонной ночи в поезде, то ли от волнения лоб трещал и раскалывался, и Е Ванси тёрла его ладонью.       «Присядь», — предложила мама, опустившаяся на корточки.       Е Ванси помотала головой. Только не на пол в отпечатках чужих подошв! Не туда, где в углу скопились дохлые мухи. Какие-то валялись без голов или крыльев, какие-то лежали на спинках и ещё шевелили лапами в воздухе.       Так и Е Ванси скоро задохнётся…       Она отшатнулась к стене…       Двери лифта наконец разошлись…       За ними стояли люди. Много людей. Игроки, судьи, все в безупречных костюмах.       И Е Ванси прямо перед всеми вырвало.       «Простите, простите…» — залепетала мама, доставая платок, вытирая Е Ванси лицо, а после опускаясь на пол и убирая лужу.       «Ох, кто же её теперь замуж возьмёт?» — шепнула какая-то женщина в толпе.       От запаха собственной рвоты Е Ванси вывернуло снова.       «Простите! Листочек, да что же ты!»       «Может, вам необходимо лекарство?»       «Нет-нет, сейчас перед вами будут извиняться, барышня Е! — Е Ванси узнала этот голос — говорила та самая тётенька-черепаха. — Скажи́те же, товарищ Шэнь, мы все ждём! Я видела, как ваш сын заблокировал дверь. Он повёл себя в высшей степени неспортивно, ведь…»       «Не нужно больше слов, заместитель председателя Сунь. Простите этого недостойного… — донеслось до ушей Е Ванси. — Шэнь Фэн, извинись немедля!»       Шэнь Фэн… Так, кажется, звали её сегодняшнего соперника. В матче, который не состоялся. Потому что она опоздала.       Е Ванси отвернулась ото всех, утыкаясь больной головой в живот мамы.       «Извиняться? Перед этой самкой обезьяны с южных гор?» — донёсся ещё один голос, ломающийся, неприятно режущий уши.       А потом произошло что-то ещё. Что-то, от чего мама взвизгнула. Кто-то ахнул.       «Да как ты посмел?! Ты плюнул в неё?» — закричала мама.       «Шэнь Фэн, быстро уйди!»       «Мы приносим свои извинения…»       «Это вопиющий случай…»       «Он будет временно отстранён от игр…»       «Плевать мне на ваши извинения! — взвилась мама. — Ноги нашей здесь не будет! В этом месте, где комитет спорта покрывает своих отпрысков! Позволяет делать им что угодно! Гадюшник! Да провалитесь вы все пропадом! Девочка для вас бельмо на глазу, да? Ну так варитесь дальше в своём котле, шовинисты, меряйтесь своими причиндалами! Пойдём, Листочек!»       А Е Ванси стояла в ступоре, медленно осознавая, что в спину ей плюнули. И этот плевок сейчас висит в её густых волосах, заплетенных в косу.       Долго ей казалось, что чужие слюни не отмываются. Она упросила постричь её коротко, и мама даже была рада: с её двумя работами заплетать дочь было некогда.       А после Е Ванси не слишком поняла, что случилось. Мама, бабушка и дедушка стали причитать за ужином, что для участия в турнирах требуют взносы. Правительство Ху Цзиньтао ругали, повороты к рыночной конъюнктуре ругали, а Е Ванси пристрастилась смотреть политические дебаты по телевизору… чем-то это напоминало сянци.       А самого сянци в её жизни не стало, если не считать местный клуб, где она по выходным играла с дедушкой и другими пенсионерами. Всех их, старых и больных, Е Ванси жалела... но беседовать с ними оказалось очень интересно.       «Вот и к лучшему, голова будет другим забита, быть может, со сверстниками общаться начнёт, станет, какой и положено быть девочке», — приговаривала бабушка.       Все мы в детстве гении, а после обычные. Е Ванси наконец поняла, что она самая настоящая заурядность, возможно, потому и оригинальна.       Но без призовых в какой-то момент она забыла вкус другой пищи, кроме клейкого риса и пустой лапши. А хойсин и имбирь, хранящиеся в холодильнике, брать было нельзя, потому что «на Новый год».       А мама, однажды надорвавшаяся и слёгшая с воспалением лёгких, уволилась с одной работы, прекратила постоянно отпрашиваться с другой и на этой самой другой пошла на повышение.       Профессия кассира в банке вдруг стала высокооплачиваемой и перспективной.       Хойсин и имбирь превратились в ингредиенты каждодневных блюд на столе и поднадоели.       Бабушка и дедушка подсчитывали индексации своих пенсий.       А что касается Е Ванси… Вдруг выяснилось, что школа помнила её заслуги и выделила обучающий гранд на престижные подготовительные курсы «Персиковый источник».       «Ученье — свет, а неученье — чуть свет и на работу. Вот как я всю жизнь прожила», — поучала бабушка.       И благодаря курсам схватывающая налету Е Ванси после школы по баллам прошла на госслужащего аж в пекинский университет Цинхуа, откуда выпустился сам товарищ Си.       Дома как раз закончили утеплять летний пристрой. Сделали его полноценной кухней, а на месте прежней, рядом с системами водоснабжения, поставили душевую кабину и туалет, который дома, а не на улице. Е Ванси даже надоели постоянные ремонты, которые в родительском доме принялись заводить каждое тёплое время года. Но, с другой стороны, соседи так же расстраивались, и теперь не стыдно было пригласить в дом подружек.       Если бы они у Е Ванси имелись.       И всё-таки к её восемнадцати годам Линьи, знакомый как свои пять пальцев, где самое большое развлечение — заказывать ширпотреб через службы доставки, резко стал тесным и провинциальным. И потому за шанс в Цинхуа Е Ванси ухватилась руками и ногами. Бабушка и дедушка боялись её отпускать, думали, что она, такая затворница, пропадёт, но мама поддержала: «Хоть кто-то из нас талантливый. Хоть кто-то выбьется в люди».       И вот в сентябре Е Ванси снова увидела столицу.       Чтобы, после прошлогодней туристической поездки с мамой в Гонконг, равнодушно бросить: «Пекин? И что?»       Но и столица не осталась прежней, она шагнула в будущее, перепрыгнув через эпохи. Вместо велосипедистов, носящихся по огромной площади вокруг Запретного города, теперь рассекали самокатчики, которых власти обещали пустить под запрет, и Е Ванси, как участница комсомольского движения, только ратовала за это. Тянулись вверх, ослепляя великолепием, отреставрированные пагоды и небоскребы бизнес-центров. И даже хутуны из пристанища нищеты превратились в туристическую вывеску, где фасад остался с налётом старины, а тыл был облицован современным сайдингом и щетинился кондиционерами и спутниковыми тарелками.       Е Ванси с того случая в лифте до паники боялась замкнутых пространств, но в мире хай-тека в уборных на полную мощность работала вентиляция и звучала ненавязчивая музыка, а лифты, ставшие неприлично огромными, если и застревали, то дистанционно запускались самое большее — через пять минут.       Куда делись старые автобусы, что это за умный транспорт с дисплеями, синтетическим голосом и оплатой через валидаторы и WeChat? Откуда столько ухоженных парков? И, наконец, куда делись старые вагоны, плетущиеся больше суток от Линьи до столицы? Их заменили высокоскоростные поезда, вычищаемые хлоркой и обрабатываемые освежителями, с удобными сиденьями, где хотелось разлечься и расслабиться, слотами для зарядки телефона, бесплатным Wi-Fi и одноразовыми наушниками для прослушивания музыки или просмотра фильмов, чтобы не скучно было в пути.       Но и сам путь занимал теперь едва ли четыре часа. Порой с одного края Линьи до другого добираться с пересадками выходило дольше, так что местные предпочитали ходить пешком.       Привычная к пешим маршрутам, Е Ванси и на это была готова. Но в столице, право слово, оказалось такое доступное такси… чтобы заказать его, даже не обязательно было общаться с живым оператором… А метро, ходящее строго по расписанию минута в минуту, понравилось ещё больше! Тем более зеркальные потолки в вагонах создавали иллюзию большого пространства.       Е Ванси помнила аудиторию в каком-то университете, где она в сопливом детстве играла турнир. Поцарапанную доску и взлетающие вверх по ступеням неудобные деревянные парты, исписанные матерными словами. Словить на них занозы ничего не стоило. Сейчас она наблюдала экран во всю стену, рядом — белую доску с цветными маркерами, а в стороне — одиночные эргономичные места для каждого студента.       Но её всё равно пугали рассказы об общежитиях. Да, пусть везде наступило будущее, общежития наверняка остались прежние: с вшами, перенаселением, очередью в душ, пьянками и прочими прелестями. Говорили, что у иностранных студентов всё цивильно, но к иностранцами Е Ванси никто не пустил.       Потому на семейном совете решили снять квартиру. Где Е Ванси и просидела безвылазно весь следующий семестр и дольше, обучаясь дистанционно. Потому что грянула пандемия…                     …Но всё когда-то проходит, и вот уже четвёртый год Е Ванси проживала в столице. Собственно, здесь она и намеревалась остаться, поступив на магистратуру. Впереди маячила докторантура, после научная деятельность при кафедре и вступление в коммунистическую партию, куда докторов наук направляли с рекомендательными письмами. Любопытно, добилась бы Е Ванси такого, если бы попала после рождения в богатую семью? А может наоборот, ей эту должность преподнесли бы на блюдечке с голубой каёмочкой, но она наверняка не оценила бы и всё растеряла.       Теперешняя закалённая Е Ванси ничего терять не собиралась. Она твёрдо планировала пустить в партии корни. И драться за место под солнцем. Будущее было очерчено и понятно.       Но для этого требовалось пахать в настоящем, с самых первых дней обучения на магистратуре, которые только-только наступили.       Квартиры в Пекине заставили бы любой бюджет трещать по швам. Даже малометражные студии в построенном у Цинхуа жилом комплексе «Молодёжный», где она снимала угол под номером 23. Е Ванси училась до часа Козы, а после мчалась на другой конец города, где уже давно и успешно работала администратором в салоне медицинского и тайского массажа. Сеансы там стоили баснословно дорого. Но находились идиотки, готовые платить. И Е Ванси с врождённым чувством такта, мысленно раскладывая клиенток как фишки на доске сянци, находила подход к каждой. Зачастую чашки пуэр, который никто не заваривал лучше, чем урождённая акха, было достаточно, хотя встречались и проблемные личности. Но вынужденное общение пошло ей, интроверту, на пользу — приучило не бояться людей.       В девять смена завершалась, Е Ванси выгружала из мозга лишнюю информацию и лишние эмоции и спешила домой, чтобы свалиться спать и утром успеть на пары.       Иногда вечерами она умудрялась бегать на ближайшем стадионе мимо баскетбольных колец. И с удивлением поняла, что прежняя слабачка, отличник по всем предметам, но вечно отстающая по физкультуре, вдруг стала выносливой и сильной. Её сверстницы сейчас и стометровку не пробежали бы, а Е Ванси делала это легко.       А по субботам и воскресеньям она выходила на улицы в смене народных дружинников. Попала туда с активистами университетской группы, во многом благодаря корочкам мастера спорта, и никто не заподозрил, что спортивного телосложения высокая девушка была чемпионом не в баскетболе или волейболе, а в сянци. Отныне Е Ванси наравне со всеми занималась благотворительностью, закупала продукты одиноким пенсионерам, с которыми ей, выросшей с бабушкой и дедушкой, общаться оказалось легче всего, и ездила на партсобрания и культсобрания. Заодно приучила себя не бояться гаркать и выписывать административные штрафы всяким уличным оторвам, зачастую малолеткам.       Ритм был бешеный. Зато не возникало вопроса, чем заняться, как убить время, где бы зависнуть. Новые подруги — знакомые из дружины, такие же студентки — её полностью понимали и поддерживали. Разве что личная жизнь отодвинулась, мелькала чем-то неведомым на горизонте. Крест на ней ставить Е Ванси не собиралась, когда-нибудь у неё, наверное, будет муж, как у всех, и непременно дочка, она даже назовёт её Мин, и пусть кто-нибудь только попробует возразить, она рожала, она имеет право! Но это были абстрактные мечты, невероятная комбинация в сянци, которая однажды, да выпадет. У всех же выпадет.       «Мама сказала, что если я однажды откажусь рожать, она меня из дома выгонит, отречётся!» — в шутку жаловалась её приятельница Бу Шэньци.       «А ты реально не хочешь?» — не поняла Е Ванси.       «Хочу, конечно! — возразила Бу Шэньци. — Обязательно будет у меня семья, что я, ненормальная, что ли? Я всего лишь пыталась ей донести, что пришла в этот мир не только затем, чтобы кого-то родить, и всё! Что с будущим мужем оставить после себя двух детей — это вовсе не наш долг перед природой и государством!»       Е Ванси рассмеялась за компанию. Тепло, по-доброму. И задумалась. Себя она, наверное, нашла. А как ищут семью? Нужно ли что-то делать для её поиска? Или можно сидеть на месте и ждать? Ведь если суждено встретить свою половинку, вы встретитесь, разве нет? И вообще выскакивать замуж сразу после университета и уходить в декрет — это слишком рано. Лучше подождать годик-другой.       В августе начальство на работе объявило, что салон массажа закроется на месяц для расширения и ремонта. Е Ванси прикинула, хвалит ли ей урезанной зарплаты на квартиру, но должно хватить, в пандемию, будь она неладна, хватало… Правда, пришлось, наступая на горло собственным принципам, писать дипломы за деньги, но продержалась же!       Если совсем прижмёт, можно принять участие в каком-нибудь коммерческом турнире сянци с призовыми, но Е Ванси всерьёз опасалась, что всё позабыла и опозорится.       Но пока месяц безделья от обязанностей администратора лишь маячил в перспективе, зато перепуганные клиентки решили пройти процедуры впрок. Все эти массажи «Гармония», «Снежный лотос» и «Позвоночник как Небесная река». И тайки-массажистки, не знающие ни слова по-китайски, но зарабатывающие в разы больше Е Ванси и рассекающие от съёмной жилплощади до салона исключительно на такси, не спешили паковать чемоданы.       Всему штату пришлось вкалывать за десятерых в эти последние дни до ремонта.       И загруженность, когда нет выходных и в квартире, пусть и пять на двадцать метров, убраться некогда, и чистой постиранной одежды не осталось, не радовала. Е Ванси перешла на готовые обеды из супермаркета. Затем купила цикл пробиотиков для нормализации подорванного пищеварения. Появилась несвойственная ей рассеянность, а после… Единственной мечтой остался долгий крепкий сон до обеда.       И надо было такому случиться, что одним чудесным утром… в полшестого, чтоб его… полшестого, Карл!.. Е Ванси разбудил звонок в дверь.       Застонав, она перевернулась на другой бок, обняв подушку и решив проигнорировать.       Звонок повторился. Затем ещё и ещё. А после враг номер один забарабанил со всей дури.       Если дверь высадят… да если на ней хоть царапина останется, хозяева квартиры, удивительно склочная пожилая пара, Е Ванси со свету сживут!       Она, как была в тёплой пижаме (потому что за окном хозяйничал неожиданно холодный ранний сентябрь, а отопление не давали) открыла дверь. И, подслеповато щурясь, попыталась разглядеть незнакомца в потёмках коридора, завешанного информационными панелями и перегороженного двойными стеклянными дверями, из-за чего гостивший год назад дедушка метко заметил: «Как в больнице».       Увидела максимум майку в цветах американского флага. Как можно фанатеть по стране, обложившей КНР пошлинами? Этот… утренний придурок совсем гордость потерял? И здравый смысл тоже.       — Слушаю, — прохрипела Е Ванси. Голос ещё не прорезался. Глаза-щёлки тоже не открывались: веки опухли со сна, не исключено, что покраснели, и чернели мешки-синячища. Боевая раскраска панды.       — Извините этого нарушителя спокойствия, — ответил до противного бодрый голос, — выручайте, пожалуйста, дело жизни и смерти! Я ваш сосед сверху. У меня сигареты упали на ваш подоконник.       — Полшестого утра, — Е Ванси почесала затылок. Спохватилась, но в полудрёме было всё равно на свои манеры. И ответила на понятном оппоненту языке: — Я спаль. Давайте попозже.       — Не могу! Очень-очень нада! Выручайте, прекрасная фея!       А вот это было уже лишним. Е Ванси терпеть не могла лести. Прекрасной она себя не считала, и парни её тоже прекрасной не считали. Слишком высокая. Худая, плоская где не надо. Ширококостная, с такими плечами и длинными руками одежду не подберёшь, разве что искать на размер больше, которая в итоге весит, как на вешалке. Голос низковатый и грубый. Сейчас, правда, Е Ванси отпустила волосы до плеч, а раньше из-за короткой стрижки привыкла слышать в спину: «А это кто, мальчик или девочка?» Когда ставили сценку из классического «Принца Лань Лин» для профсоюза железнодорожников, именно Е Ванси выпало играть принца, на что Бу Шэньци сказала: «А тебя и красить не надо, и утягивать нечего. Если ты руки поднимешь или на спину ляжешь, тебя и от мальчика не отличишь. Ладно, не обижайся, честно, тебе идёт роль благородного господина».       Ну да. Она терпеть не могла юбки и не вылезла из брюк. Разве что на работе приходилось соблюдать форменную одежду. И на школьный выпускной она впервые надела платье, сшитое в ателье, но возгласов восхищения не дождалась. Не случилось превращения гусеницы в бабочку. Зато приехавшая из Юньнани двоюродная тётка, маленькая, пышногрудая и крутобёдрая, как и положено красавице-акха, громким шёпотом сказала бабушке: «Несклёпистая она у вас какая... Жалко, жалко, ну что ж-ка… зато, наверно, умная».       И пусть не увивались за Е Ванси поклонники, но женщины к ней хорошо относились, даже слишком тепло… не чувствовали конкурентку. Потому начальница и взяла её в салон. Ну и за вкусный пуэр. И за ответственность и сообразительность. И девчонки-тайки обожали её, может, потому что чувствовали в ней южную кровь, через телефонный переводчик даже спрашивали слова на её якобы родном диалекте, которого Е Ванси почти не знала, а когда выдавалось окно в графике, бесплатно проводили массажи и обёртывания. Е Ванси терпеть не могла такие процедуры, считала бесполезной тратой времени, но полезно испытать их на своей шкуре, прежде чем предлагать клиентам. Кожа действительно стала выглядеть превосходно, а самой Е Ванси понравилась музыка релакс и гладкие чёрные камешки, от которых так горячо пахло, когда их поливали кипятком.       Она протяжно зевнула:       — Курение вредит вашему здоровью, так что подождёте, пока я высплюсь. Приходите в семь утра.       — До семи меня загрызут!       Вот ведь! Или вчерашний день глухих дебилов продолжается? Или он последние мозги прокурил?       — Минздрав предупреждает, — включила она народного дружинника.       — Это не мои, это моего сожителя.       Голова спросонья соображала туго. У Е Ванси дёрнулся глаз.       — Пожалуйста! С меня вкусняшки, вы какие предпочитаете? Вы ж всё равно проснулись, дело двух минут! И я отстану.       — Не люблю сладкое, люблю острое и солёное.       — Под пиво или шампанское?       — Бренди.       — О! Найдём!       Е Ванси демонстративно захлопнула дверь, развернулась и протопала к окну. Долго смотрела на подоконник, после распахнула створки, ёжась от прохлады сентябрьского утра и разглядывая со второго этажа соседские окна. А после ругнулась, как никогда не ругалась в беседах и чатах, только наедине с самой собой, и решительно протопала обратно.       Дверь она открыла одновременно с трелью дверного звонка.       — Не надо ломать мне технику, — прошипела Е Ванси. — Ваши сигареты на соседнем окне, двадцать четвёртая квартира. И имейте совесть, подождите до утра!       — Так утро уже, — донеслось удивлённое, когда Е Ванси запирала дверь. Не на один, а демонстративно на все замки́ сразу.       Но заснуть не получилось.       В обед она вспоминала этот случай уже со смехом.       Вечером с улыбкой обсуждала по видеосвязи с семьёй.       В пятницу выяснилось, что её попросили выйти на работу в воскресенье. Прощай, последний выходной, на который вообще-то были планы!       В воскресенье она, как была в униформе салона: чёрном пиджаке с красной отделкой, белой блузе, туфлях-лодочках и юбке-карандаш до середины бедра, возвращалась с работы. На час пораньше, сокращённый день всё-таки. И тащить форму с собой в шоппере, чтобы постирать, было лень. Зачем, если можно транспортировать на себе?       — Фр-р-р-р! — донёсся до неё то ли крик, то ли свист. — Фью-ю-ю!       Под ноги упало резиновое кольцо диаметром с ладонь. Е Ванси застыла в свете фонаря.       А после из темноты на неё выскочил волк. Даже не так. Самый настоящий лютоволчара.       — К ноге! — окрик был такой резкий, что Е Ванси захотелось самой послушаться. — К ноге, дурка! Простите, он слишком резвый, — за лютоволком нарисовался его хозяин, из тех, против которых билась Е Ванси, будучи народным дружинником. Которые не убирают за своими собаками отходы жизнедеятельности, объясняя тем, что у мелких чуть-чуть и незаметно, а у больших — слишком много и проблематично. И что отстреливать нужно не агрессивных собак, а бестолковых людей, как повторяла любительница кошек Бу Шэньци. Поучились бы у кошатников!       — На поводке держи́те… — невпопад промямлила Е Ванси, шарахаясь от волка в сторону. Душа ушла в пятки.       А зверь ушёл к хозяину, но смирно стоять у его ног не смог. Подпрыгивал на всех четырёх лапах и скулил.       — Простите, а вы… Э-э… — хозяин сдвинул с носа поднятый воротник растянутой олимпийки и оказался вдруг молодым парнем. Таким… ничего так… и… да ну вас!       Он Е Ванси заочно не понравился!       — Вы какое острое или солёное любите, любительница бренди?       — Что-что? — ей показалось, что она ослышалась.       — Простите… Вы меня не помните? Это вы мне помогли на днях. Наобайцзинь! — прикрикнул он, от чего Е Ванси снова втянула голову в плечи. — Стой спокойно! Я держал его на поводке, но он оборвал, дурак такой. Вон твоё любимое колечко, иди, играйся!       Парень грохнулся перед Е Ванси на колени.       — Ой, не надо!.. — совсем растерялась та.       Но он поднял кольцо, упавшее ей под ноги, швырнул наотмашь в сторону ближайшей лавочки, схватил беспокойного волка за ошейник и развернул мордой в сторону:       — Видишь? П-шёл!       Волк что-то смекнул и бросился к лавочке.       — Знакомьтесь, мой сожитель, про которого я говорил. Наобайцзинь.       — У вас волк курит? — запинаясь, спросила Е Ванси. Хотела гордо развернуть плечи и взглянуть незнакомцу в глаза, сообразила, что они почти одинакового роста, и потупилась.       — Эм?.. Не-е, он не курит, намышковал эту пачку на вечерней прогулке, никак расставаться не хотел, а когда я её в окно выкинул, потому что достал запахан по квартире, начал выть… Ну, думаю, шибздец, сейчас всех разбудит… И я разглядел, что на подоконнике снизу… Он не волк, это самоедская лайка.       «Самоедская» звучало подозрительно и страшно.       — Мы вас не очень донимаем с Цзинь-эром?       Так вот кто наискось от неё устраивал скачки, концерты и собачьи вальсы! А конкретно над квартирой Е Ванси разве что соседка пела уйгурские песни. Е Ванси ничего не имела против уйгурских песен… но не в шесть утра!       — Э… а вас как зовут? Чтоб было что написать в бланке заказа. Мексиканская пицца в качестве извинений подойдёт? Достаточно острая и солёная.       Е Ванси наконец решилась посмотреть ему в лицо, рассердившись на себя. А в результате поняла, что он косится на её открытые коленки!       Почему все мужчины такие? Хватит мини-юбки, чтобы они разглядели в ней женщину!       — Не важно, — буркнула она и поспешила к череде автоматических дверей, за которыми скрывались общий холл и пронумерованные лестничные площадки каждого подъезда.       — Да подождите, не убегайте, я ж всё равно знаю, где вы живёте!       — Я гостила у подруги, — обернувшись, бросила Е Ванси.       — Познакомиться-то с вами можно, подруга подруги?       — Нет!       И сама задумалась, почему, собственно говоря, нет?       Через час курьер вручил ей коробку пиццы и сверх того упаковку сахарных леденцов ручной работы.       Леденцы Е Ванси отнесла этажом выше и оставила под дверью с номером 33. Придурок наверняка посчитал, что их квартиры расположены друг под другом из-за одинаковой второй цифры, и не учёл, что по дизайнерской задумке дом плавно закручивался в спираль, отчего нумерация смещалась.       И какой бес толкнул её под руку оставить записку: «Напоминаю. Я не люблю сладкое».       Дома она осознала, что наделала, перепугалась ответной реакции и побеждала забирать свидетельство собственной глупости. Но сахарных леденцов уже не было.