Глава третья, в которой важную роль играют уши

У Полины болезненный ком стоит в горле, делая голос хрипло-дрожащим. Она вжимает маленькую ладонь в холодный серый гранит, пытаясь почувствовать сквозь бездушный памятник родное тепло отцовских рук. Уже год, а все еще болит. И никогда целиком эта рана не затянется, так и будет всю жизнь кровоточить. — Полина Васильевна, — зовет молодой мужчина. Такое необычное обращение к еще совсем маленькой девочке. Полину так называли друзья отца. Исключительно уважительно, без насмешки, ведь это было самое дорогое сокровище их друга. Теперь, когда его не стало, они не сговариваясь приняли решение оберегать маленькую Полю, как собственную дочь, словно ей по наследству остался весь авторитет отца. Еле выговаривая девочка просит еще пару минут. До сих пор не верит, смотря на могилу. Все красиво сделали, денег улица не пожалела. И сам памятник внушительный, плиту установили, цветник, даже каменная лампада стоит, и низкий чугунный заборчик, ограждает место от всех остальных, рядом стол с лавочкой для поминания. Красиво. Только кому нужна эта красота? Уж явно не тому, кто лежит двумя метрами ниже. Это все пыль в глаза, мол, посмотрите, какой важный человек тут гниет, сколько у него друзей таких же важный, что такую красоту наделали. Василию бы не понравилось. Не любил он всю эту показуху. Полина не знала, но на самом деле, он бы хотел лежать подальше от центральной дороги, где-нибудь на самом отшибе кладбища, под пышной березкой. — Я скучаю. Маленькие пальцы сжимаются в кулак до побелевших костяшек. Ноги сами по себе сгибаются в коленях, роняя Полину на сырую от осенних дождей землю. Она прижимается лбом к черно-белой фотографии, представляя, что это не просто снимок, это её самый близкий на свете человек. Живой. Стоит перед ней, и как всегда лбом прижимается к дочери. Слезы с новой силой закапали на каменную плиту. Сильные руки подхватили хрупкое девичье тело, поднимая с колен. Полина заходится рыданиями, цепляясь тонкими пальцами за ограду могилы. — Нельзя, Полина Васильевна, не плачь, — тихо шептал мужчина, успокаивая девочку. — Поп сказал, мы их топим там, когда плачем. Прощайся, да поедем. Прощаться. Полина не была на прощании, не была на похоронах. Мать не водила, наказала запомнить отца живым и радостным, а на деле просто младшего не с кем было оставить. Спустя год всепоглощающей скорби она, двенадцатилетняя девчушка, решилась наконец проситься с отцом.

«Не дав на встречу ожидания, Я не прощаясь ухожу.» — гласила эпитафия на памятнике.

Он никогда не прощался, и всегда возвращался. А теперь нет. Сколько бы она не ждала, не глядела ночами по окнам, знакомый силуэт не показывался на тропинке к подъезду. — Я помню, пап, нужно делать все правильно, тогда все будет правильно. Люблю тебя. Полина дотронулась кончиками пальцев до рамки фотографии, поправила в вазоне красные гвоздики, что сама привезла. — Прощай. Уходила не оборачиваясь. В машине получше становится, особенно когда за окнами перестают мелькать кресты, да камни, уложенные цветами. Постепенно дышать становится легче и ком в горле растворяется. Давно нужно было проститься. — Дамир, а за что папу убили? — вдруг спрашивает девочка. — Только не ври, как все, что он заболел просто, я знаю — убили. Мужчина смотрит хмурым взглядом через зеркало заднего вида. Дивно ему было иногда от дочки Василия, не по годам мудрой в моментах бывает. — Там все взрослое, — отмахивается он. — Зоря, папа твой, человеком был со взглядами правильными, а сейчас время такое, что все по беспределу хотят жить. Ну не поделил твой батёк с кем-то что-то, как оно бывает, дело-то житейское, а те чертями оказались… На разговор позвали, а там как последнюю собаку запинали. Если б знали мы, что так выйдет, в жизнь бы одного не отпустили, думали нормальные там пацаны. Разговор — так разговор. Полина слушала внимательно. До этого с ней еще так никто не откровенничал. Она сама подслушала, как мала с милиционерами разговаривала, там-то про убийство и узнала. — Всех накажем, Полина Васильевна, пожалеют еще тысячу раз. Да кому нужны их сожаления, когда живого отца уже не вернуть? Пусть хоть в ногах на грязной земле изваляются, вымаливая прощения. Какой толк? Простить — можно. Вернуть — никак. Не соизмеримо. Жизнь — за жизнь. Вот так было бы правильно. Только папа всегда учил: «Око за око — весь мир ослепнет». Полина отвернулась к окну, теперь уже там мелькали знакомые дома и улицы. Припарковав машину Дамир открывает дверь девчонке, что неторопливо выбирается из салона. Они вместе заходят в дом, поднимаются на нужный этаж. В квартире обычно тихо, но не сегодня. Из-за деревянной двери доносятся женские всхлипы и голоса. — Мама тут? — удивленно девочка кивает в сторону двери. Мужчина кивает, снимая пальто. — Иди тоже, сейчас я подойду, пообщаемся вместе. Поля несмело ступает по коридору, еле-еле стучится в дверь. — Заходи. Она тянет ручку на себя, проходя в комнату. Кабинет. Тут стол, несколько стульев для посетителей, большой стеллаж с полками и маленький диванчик рядом с торшером. На диване расположилась мать Полины и Василя, жена Дамира. Они о чем-то тихо переговаривались. Полина смотрит на лицо матери. Плакала. Василя жестом подзывает девочку к себе. Поля подходит, оказываясь меж двух женщин. — Ну как, попрощалась? — интересуется Василя. — Да. — Это правильно, много уже времени прошло, пора начинать жить дальше. Согласна? Полина молчит. Может и жить-то надо, только она не знает как. Как раньше уже не получится. Дамир проходит в комнату спустя несколько минут. В одной руке чашка свежего кофе, во второй самодельный бумажный конверт. Мужчина взглядом просит жену уступить ему место на диване, отдает ей кофе. — Наташ, ваша доля за Ваську, — Дамир протягивает конверт. — Я подумал, что надо бы вам с той квартиры съезжать. Там все о Заре напоминает, да и не безопасно. — Не поеду, и денег ваших не возьму. Наталия прижимает дочь к себе, утыкаясь в ее плечо лицом. — Надо-надо. Мужчина всовывает женщине в руки конверт с деньгами, помогает подняться. Вскоре они действительно переезжают, только легче от этого никому не становится. С каждым днем все только страшнее и страшнее. Василя регулярно наведывалась к ним в гости, приносила пакеты продуктов, вещи для детей, помогала по дому. Полина радовалась, когда Василя была у них — мама при ней не пила. Но визиты доброй феи становились реже, а вскоре совсем прекратились. Деньги, выданные Дамиром, все чаще стали уходить на выпивку и бесполезные покупки, такими темпами все и растратилось меньше чем за год. Если Полина еще как-то перебивалась перекусами у новой соседки Гали, у нее-то в холодильнике всегда чего-нибудь съестное находилось, то маленькому Диме приходилось туговато. В первый раз Полина пошла к Дамиру за месяц до четырнадцатилетия. Она объяснила ситуацию, попросила в долг, мол, отдаст, когда трудовой лагерь закончится. Мужчина выделил денег. Безвозвратно. — Откуда у тебя такие деньги, шалава? — кричала мать, разбрасывая куски купюр по квартире. — У Дамира заняла, я в долг, мама, я сама отдам… — Что ты для них сделала за эти деньги? — женщина схватила дочь за волосы. — Что тебя заставили сделать за это? — Ничего, мам, просто одолжили. — Вранье! Кто тебя этому научил? Хочешь, как папаша закончить? Полина тогда впервые ушла из дома на всю ночь. Кантовалась у Гали. Та в соседнем подъезде живет, на том же этаже, что и Полина, балконы у них по соседству — так и познакомились. Нужда приперла к стенке довольно быстро. Просто так просить у Дамира стало уже не по себе, тогда она пошла к нему за работой. Просила долго, почти умоляла, готова была на любую подработку — полы дома перемыть, машину до блеска натереть, белье постирать. Тот вручил сто рублей и отправил домой. В тот же год Дамир и умер. Умирал тяжело, рак его сожрал изнутри, а советская медицина была беспомощна в его случае. Тогда и настали самые темные времена, когда от безысходности хотелось плакать. Вчера было так хорошо, что хотелось даже сдохнуть. Сегодня стало плохо настолько, что хочется жить. Все связи с авторитетной Казанью были утеряны со смертью Дамира. Никто больше не интересовался судьбой Полины Васильевны и маленького Димы, чей отец отдал жизнь за проклятые метры асфальта. Он променял собственное счастье на интересы улицы, которая успешно забыла о его существовании. Теперь Полина уже никогда не найдет родной взгляд среди зрителей на очередном выступлении в хореографическом училище. Будет слушать овации чужих ей людей, краем уха различая похвалу в свой адрес из зала. Будет по долгу сидеть в раздевалке, разминая затекшие пальцы ног, стирать с щек горячие слезы и надеяться, что папа все это видит и очень гордится ей. — Не возгордись, Полинка, — слышится женский голос. Полина стояла у дверей училища, вдыхая весенний воздух. Она сначала не поняла откуда ее окликнули, но вскоре заметила знакомую машину на парковке. — Василя? — Рада, что ты меня помнишь. Садись, подвезу до дома, заодно расскажу кое-что. Разговор закончился у Полиного подъезда. Василя ей разъяснила, что теперь на улице происходит, предложила помощь в обмен на услугу. Дело не сложное — сходи на соседний двор, да посмотри во сколько и в каком количестве там местные собираются. К девчонке вопросов не будет, они только чужих пацанов гоняют. А чтоб поспокойнее было, можно подружку взять. Полина согласилась. Дома уже давно было тихо, бабушка спала в кресле, Димка на занятиях. Блондинка медленно проходит к себе, чтоб переодеться потеплее, сидеть на улице долго придется. Одной не хочется, да подружек таких нет, чтоб согласились до ночи на чужом районе сидеть без дела. Вдруг мысль. Поля бежит в зал, забегает на балкон. Она перевешивается через окно, стуча в стекла соседей. Довольно быстро в соседском окне появляется заспанное лицо темноглазой девчонки. — С ума сошла? — возмущенно бубнит Галя. — Нечего днем спать. Хочешь со мной на разведку? — Какую еще разведку? — Обычную. За соседним районом наблюдать будем, потом нашим все передадим. — Ты чего это, с мотальщиками закрутила? — Хочешь или нет? — Хочу. Так и случилось, что Полина и Галя стали Пользой и Гайкой. А вскоре много девочек в Молодежку подтянулись. На правах пацанов были, и получали так же, и за них тоже улица воевала, если кого обидят. Василя тогда быстро у себя в руках всю власть сосредоточила, никому и шанса на протест не дала. Собрала вокруг себя самых доверенных и авторитетных района, а за ними уже и остальные пошли. Девчонок сильно не тренировали, от них не драк ждали, а тихой разведки. Поэтому умели девчата мало — в горло без промаха бить, да из захватов выбираться, ну и бегали, как кони. Молодежка стала единой. На улице Полина нашла семью, которую потеряла на этой же улице. Тут все были за тебя, если с тобой что-то случалось, была в этом какая-то романтика. Галя опирается на стенку пристройки, прикрывая глаза. Сильно не расслабляется, а то рискует прямо тут уснуть. Патрули она не любила, как будто заняться больше не чем, как по району несколько часов вдоль границ шататься. Это для скорлупы занятие, у нее вообще на сегодня планы были. Ей кажется, что у Васи паранойя развивается, иначе зачем у границ Разъезда столько старшаков расставлять. Эти без дела не полезут, а недавний конфликт вроде как улажен. — Нашили кого в патруль брать, — парень смеется, щелкая Гайку по носу. Темноглаза распахивает полные гнева глаза, вытягивая из рукава железную спицу, что в секунду оказывается у горла нарушителя покоя. — Ладья, — шипит Галя, опуская руки. — Чтоб тебя приподняло и уронило. — Какие мы опасные. Парень потирает шею, куда еще несколько секунд назад впивался острый конец спицы. Признаться, он даже трухнул, что девчонка ему реально горло вспорет и глазом не моргнет. — Чего тебе? — Сменить тебя пришел, а ты кидаешься сразу. — Я час назад встала, чего меня менять? — Не знаю, Польза попросила. Ей не откажешь, сама знаешь. — А ей какой резон? — Сейчас сама и спросишь. Сказала, что подойдет, как с Саввой переговорит. — Опять злая будет. — С чего это? Я думал они с Саввой крутят чего-то. — Ага, это она от него все открутиться не может, он же и мертвого… Взгляд Гали зацепился за паренька на чужой территории, он бежал через площадку, придерживая рукой шапку, чтоб не слетела. Скорлупу с Разъезда Гайка узнала сразу. Бежит — значит, что-то срочное доложить надо. — Постой, раз пришел. Я туда — обратно. Не дождавшись ответа Галя перемахивает через забор, что разделяет два района, и бежит в ту же сторону, что и пацаненок. У Разъезда два места сборов — гаражи и стадион во дворе. Галя соображает, что скорлупа бежит к гаражам. Это хорошо. Подслушивать там проще, чем на стадионе. Забравшись на крышу, она тихонько пробирается к месту сходки, ориентируясь на голоса. И толку их караулить на границе, если они все тут сидят и даже не собираются выходить, но это может только пока. — Чего приперся? — спрашивает один из старших, когда видит запыхавшегося пацаненка. Тот совсем мелкий, лет одиннадцать. Таких на улице мало. — Там Универсам… — дыхания не хватает, чтоб закончить предложение. — Что там? Сюда идут или кипишь какой? — Нет… Пришивают кого-то. — И че? — смеется старший. — Ты мне сюда будешь бегать за каждого пришитого докладывать? Иди давай дальше на пике стой, чтоб больше по хуйне не сбегал, понятно? Смотри, чтоб универсамовские к Молодежке не совались и наоборот, а не за пришитыми. — Понял. Гайка хмуриться, прижимая голову к холодной крыше, чтоб никто ее не увидел случайно. С чего вдруг Разъезду интересоваться, кто к кому суется? Хороший вопрос. Тем более Молодежка с Универсамом никогда дел не имела общих. Надо уходить. Галя возвращается тем же путем, оставаясь не замеченной. На подходе к своей территории замечает рядом с Ладьей, в миру Илья, еще один силуэт, в котором без труда различает подругу. — Опять? — недовольно произносит Полина. — А что без толку тут стоять? — А то, что мы итак в косяках перед Разъездом, — вмешивается Илья. — Нет у нас перед ними косяков, Ладья, — строго говорит Полина. — Просто без надобности сейчас лучше не лезть. Что-то узнала хоть? — Они скорлупу поставили на караул, смотрят, чтоб Универсам к нам не сунулся, и мы к ним тоже. — Глупость какая, у нас дел общих нет. Да и через Савинку можно пройти. — Они не знают, что у нас с Савинкой договор. Ты тогда с замеса к Универсаму же убежала, вот они и думают, что у нас точки соприкосновения появились, — Ладья почесал затылок. — А ты откуда знаешь, куда я бегала после замеса? — Да Савва всем уже растрещал, как к нам двое лосей заходили, тебя искали. — Мужики хуже баб, — смеется Гайка. — Теперь вся Молодежка знает, как вы с кучерявым с универсама любезностями обменивались. — Да что вы ко мне все с этим Турбо пристали? — Ой, она даже запомнила, как звать, — Гайка еще хлеще залилась хохотом. — Илюш, ты только Савве не говори, а то еще неделю будете усилено тренироваться. И все смеются. Полина хоть и за компанию тоже скалится, да только веселого в этом для нее ничего нет. Надо побыстрее объясниться с ним, пока беды не случилось. — Ладно, посмеялись и хватит. Гай, сходишь со мной на Савинку? Вася задание дала. — Ну хоть какое-то развлечение, — облегчено вздыхает Галя. — Удачи не уснуть, Илюха. Пока добрались до нужного ателье заметно потемнело. Полина не знала, можно ли Гале при таких делах присутствовать, поэтому попросила подругу на улице её подождать. У входа уже кто-то курил, а подойдя поближе Поля узнала недавних гостей. Зима и Турбо о чем-то тихо переговаривались, не замечая подошедших девушек. Но стоило подругам подойти к дверям, как внимание парней тут же переключилось на них. — Вот это встреча на Эльбе, — начал Зима. — Приветствуем. — Бонжур, — Польза безразлично машет ладошкой. — Гай, я быстро. Если что, кричи. Полина скрывается за массивной дверью, оставляя подругу наедине с универсамовскими. — Деловая, — констатирует Турбо, все еще смотря на дверь, закрывшуюся за девушкой. — Подруга твоя? — Вахит пытается завести разговор. — Подруга-подруга. — А мы её тоже знаем, в гостях ее недавно принимали. — А, так это вы лоси с Универсама, — Гайка оценивающе рассматривает парней. — А ты тот самый кучерявый? Вахит косит взгляд на друга прыская смешком. Кто ж знал, что тот случай байкой для всей Молодежки станет. — Не кучерявый, а Турбо, — отзывается Валера. — Ты сама кем будешь? — Гайка. — Зима, — Вахит протягивает девушке руку. Галя руку жмет, пусть и неуверенно. Мало кто из пацанов девочек признают и руки им жать готовы. — Какими судьбами? — Да уж не за платьицами, — Галя достает из кармана пачку сигарет. Предлагает парням, те отрицательно качают головой. Только что дымили. — А вы? — Что мы? — За платьицами? Парни улыбаются переглядываясь. — У нас пахан тут по делу, — поясняет Зима, подкуривая Гайке своими спичками. — Видать общие интересы есть. — Мне не докладывают. — А Пользе? — уточняет Турбо, поглядывая на окна ателье. — Сам и спроси. Или боишься, что она тебя снова на колени уронит? Валера сводит брови, нервно цокая. Подумаешь, позволил девчонке разок повеселиться. — То же мне устрашение, — скалится Валера. — Посерьезнее бабы с длинным языком ничего не нашлось? — Да не закипай, Турбо, — Галя выпускает дым в сторону, по-доброму улыбаясь. Она старается быть подружелюбнее, все-таки район чужой, к своим не докричаться, а Польза если и успеет выбежать, то двух здоровых пацанов они вряд ли положить смогут. А там еще и их пахан. — У вас на Молодежке все такие смелые или нам только так везет? — Ну уж у тебя с везением точно все в порядке. Валера недоумевающе глядит на Галю, скрещивая руки на груди. — Не каждому дано провести время с Пользой. Турбо усмехается, закатывая глаза. Он-то, действительно, редко проводит время с Пользой пользой. — Кто она вообще? За возрастом смотрит или просто на авторитете ходит? - интересуется Зима. — И то, и то. Она за старшую у всей женской части Молодежки, ну и вес среди лидеров имеет, с некоторыми оговорками. — Интересно у вас все устроено. Много матрешек мотается? — Не пересчитывала. Гале не нравится понятие «матрешки». Это не про них, про других. Они-то при делах, наравне с пацанами. И слово так же дают, и выхватывают за косяки от старших без поблажек, и в отмах встанут, если нужно. — Ну с подругой твоей все понятно, а ты на каком посту? — Иногда Пользе подсобить могу, вот как сейчас, например. А так, что-то между медсестрой и разведкой. — Много разведала? — ухмыляется Зима. — Пацан, которого сегодня пришили, нормальный хоть? Галя самодовольно улыбается, видя слегка ошарашенные лица парней. Не зря по гаражам носилась. Приятно иногда так людей сбривать. — Ну че там Кащей застрял? Нам на поезд еще, — возмутился Турбо, заглядывая в окна. — Да не кипишуй, успеем все. Все равно его не поторопишь. Галя тоже вспомнила о времени, поглядев на часы. Она думала там вопрос на минуту, не больше. Дела делами, а предупреждать, что это не быстро будет — надо. У нее даже мысль промелькнула, что может зайти да посмотреть, чего там происходит. Тем более там пахан универсама. О Кащее на Молодежке много разговоров ходило, и все не лестные. Но она вовремя осеклась, команды врываться не давали, а значит еще можно подождать. Уж Полька-то не пропадет. Она и не из таких передряг выбиралась.