X. Джон и Джейн Доу

      Холод.              Пронизывающий до костей холод колол её тысячами мелких игл, укутывая в своеобразный шерстяной плед.              Её окружал снег.              Снег был повсюду, укрывал её всю с ног до головы, крепко обнимал в своих колючих объятиях. Перед глазами ей мерещились маленькие белые птички в порхающих хлопьях снега.              Ей всегда нравилось наблюдать за птицами; как они свободно рассекают синеву небосвода, поют свои беззаботные трели, щебечут о простом птичьем счастье. Но однажды она увидела неподвижную птичку в снегу. Птичка ей казалась мирно спящей в белой подушке.              Но птица не дышала.              Она не могла дышать.              Задыхаясь, ворочалась и металась она в иссини-белоснежной тесной и́глу, в ледяном саркофаге, пока с силой не вырвалась из снежной могилы в густую темноту. Тёмная ночь возвышалась над ней, только луна искрилась в снегопаде, медленно вальсирующего перьями по воздуху.              И она была одна.              Немые монолиты пятиэтажек окружали холодными надгробиями без единого огонька в окнах. Пустые, брошенные, не отбрасывали даже тени, как серые призраки.              Этот пустынный пейзаж успокаивал её, был ей родным и близким. Оставаясь в снегу, ей хотелось углубиться в сон, остаться на колючей, но всё же удобной перине, хо́лода которой она уже не чувствовала.              Однако что-то неустанно звало её в тихую обитель, обещало защиту в тишине, укрытие где-то глубоко под землёй от наступающей невидимой угрозы. Под кожей она ощущала нечто ужасное, преследующее её даже здесь, и нарастающий гул в ушах, в этом оторванном клочке какого-то неизвестного или давно позабытого ею города.              И она, с трудом, выбралась из манящего лона сугробов, неспешно бредя на тяжёлых ногах сквозь снег, стучащего по щиколоткам волнами, прямиком к горящему маячком фонарю под козырьком у входа в дом. Этот мигающий, тёплый ореол света был единственным посреди раскинувшегося царства лунной ночи, и она летела к нему на невидимых крыльях, легко и оттого же медленно. Ей чудилось, что она плывёт навстречу свету уже очень и очень долго, словно топталась на месте, словно и не приближалась и на миг.              Но вдруг она моргнула.              Раз! — и она наполовину пути у цели.              Она моргнула снова.              Два! — вот она уже под козырьком, наслаждается близостью крошечного света.              Белые хлопья больше не липли к её ресницам, и она могла любоваться этим размеренным вальсом в мягком свете ещё долго. Ей бы это не надоело, но продолжающийся гул всё нарастал и нарастал, чем всё-таки вынудил её войти внутрь. Но не дома, нет. Внутри пятиэтажки её ожидали только пустые лестничные пролёты, оставленные в спешке квартиры, где время будто замерло, и выход на крышу, такую близкую к несуществующим здесь звёздам.              Она же открыла другую дверь, тяжёлую, ведущую вниз, в тёмный подвал, где жильцы хранили свои ненужные вещи. Но перед ней виднелись только очертания бетонных ступенек, по которым раздавались мягкие шаги. Вскоре послышался хлопок закрывшейся железной двери.              Гул внезапно утих.              Оказывается, тем непрекращающимся гулом, что заполнял собою все мысли, был вой воздушной тревоги. Эхо сирены ещё отдалялось где-то там, позади, но чем дальше вглубь спускалась лестница, тем ближе приходил новый шум, тоже давно знакомый, — постоянное жужжание ламп и вечно работающего генератора.              Вдруг всё затряслось.              Здание задрожало, закачалось, пошатнулось от раздавшегося снаружи грохота.              Ей нужно было торопиться и она поспешила ещё ниже.              Однако спуск затягивался; это был не просто подвал, а ещё один комплекс помещений, растянувшийся куда дальше обычных пяти этажей. Лестничные пролёты перестали иметь смысл. Ступени обрывались во тьму, и ей не оставалось ничего, кроме одной железной двери.              Новый дрог бетонных стен прибавил ей решимости, и она открыла легко поддавшуюся дверь. Но стоило ей ступить за порог, как совершенно необъяснимым образом она оказалась на жёсткой больничной койке в тёмной-тёмной палате. Её зрение успело попривыкнуть к мрачности подвала, отчего постепенно её взору представала полная картина: два ряда детский коек, накрытых белыми простынями, покоились и не издавали ни шороха, ни скромного сопения маленьких носиков. Она сама почувствовала, как задержала дыхание.              И, будто зная, что её поджидает, обернувшись, она увидела соседнюю кровать, на которой определённо лежало маленькое тельце, укрытое с пяток до макушки тонкой тканью, никак не подходившей в качестве одеяла.              Тело не дышало.              Проглотив тот ужас, что охватил её саму, она замерла в попытке подавить прорывающийся наружу горестный плач. А здание, словно чувствуя её страх, вновь задрожало, зашевелилось и надломило полы под нею, обрушив всё глубже во мрак.              Внизу её окружил слабо освещённый узкий коридор, уставленный вдоль стен всё теми же больничными кроватями, что образовали тесный проход для неё.              Не осматриваясь, она бежала мимо белых призраков, но даже так подсознательно уже знала точное количество постелей.              Ровно восемь по обеим сторонам.              Шестнадцать пустых кроватей со смятым постельным бельём.              Сбиваясь с ног, невесомо спотыкаясь, она избегала преследующих мучительных воспоминаний, но инфернальный коридор менялся, удлинялся, заставлял её бродить по кругу, как мышь в лабиринте. И, в конце концов, когда отчаяние захлестнуло волною, она, вместо того, чтобы упрямо идти вперёд и вперёд, снова и снова, развернулась и побежала назад.              Меж кроватей в стене возникла новая, невиданная прежде, дверь.              Без колебаний ухватившись за ручку, её встретила новая подлость от вновь затрясшегося здания, чей пол провалился точно под её ногами.              Теперь уж в ней не было сомнений, что оказалась внизу.              В самом низу, что может быть у этого дома.              Она оказалась на полу очередного долгого коридора, который, наверное, должен был сиять стерильной чистотой тусклых люминесцентных ламп, но из сгнивших стен торчали прожилки и взбухшие вены, подобно живому организму. И её петлявшие шаги вели всё глубже в нутро этого живого организма: белую плитку вытесняла розовая плоть, что вздрагивала каждый раз, как на неё наступали; стены потеряли твёрдость, но обрели красновато-оранжевый оттенок толстых труб, внутри которых что-то неустанно двигалось; а маленькие капилляры усеяли сеткой все лампы, обернув крошечный мир в приглушённые алые тона. Навязчивое жужжание ламп и гул генератора с противным писком медицинских аппаратов сменились глухими внутренними ударами, словно в приближении к огромному сердцу, и мерзопакостными звуки чавкающей плоти отовсюду.              Глубже и глубже, всё сильнее сжимались мягкие стенки коридора, вдавливая её в небольшое тёплое пространство, где всякие силы к борьбе покинули её, и она упала в мокрую плоть, поджав ноги и руки к подбородку.              Здесь, в тихой пульсации, она была в безопасности.              Но даже в самом низу, далеко под землёй её тронула дрожь, пробравшаяся и до коридоров подвала. Грохоча и разрушая, врываясь в саму твердь, доносились каскады взрывов и огня, и как что-то когтистое, звериное вгрызалось острыми зубами в плоть. Оно рвало, кромсало дышащие стены, и, когда его морда приблизилась к её укрытию, ей послышался впитавшийся в кожу смрад пороха, огня и крови.              Некуда было скрыться, незачем было сражаться. Оставаясь покойной, она ощущала, как длинная рука с тонкими, словно спицы, когтями потянулась к ней. Указательный коготь точно пронзил ей грудь, позволяя жертве истечь кровью, прежде чем чудовище раскрыло свою кишащую сотней зубов дикую пасть.              В горле её застыл крик.       

***

             — Эй, просыпайся! Ну-ну…              От настойчивых толчков в плечо Резе полузабвенно открыла тяжёлые веки. Реальность сна была до того пугающе внушительной, что ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать себя в настоящем: их машину периодически слегка потрясывало, но это не укачивало её, и она, устроившись на опущенном пассажирском сидении напротив водителя, дремала в приятной тени лесного массива, укрывающего от полуденного пекущего солнца.              — Ты кричала, — как-то огорчённо сказал Бёрэм, разбудивший её. — Опять кошмары?              Не отрываясь от дороги, он пытался окончательно пробудить её, отвлечь от злых снов будничными беседами. И Резе, поправив своё сиденье в правильное положение, устроилась поудобнее и проворчала в ответ что-то утвердительное; ей совершенно не хотелось распаляться о том, что для неё такие кошмары — ещё одна неприятная константа. Избежать их она могла только если бы заснула на короткий срок, как и рассчитывала изначально, но, по всей видимости, усталость от долгого вождения машины и от пережитого наяву кошмара сыграла не последнюю роль, подарив ей, тем самым, один из самых пугающих снов за последнее время. От подступившего рвотного позыва всё её лицо покрылось по́том, а глаза неприятно защипало от влаги. Но, утеревшись платком, она заметила мазаные следы крови. Осторожно проверив уголки своих глаз, Резе увидела подтверждение своей догадки на платке в виде новых алых пятнышек.              Как не кстати, Бёрэм Брич бегло оглядел её, не меняя положения головы, и удивлённо спросил:              — Ты… плачешь кровью?              Угрюмая и раздражённая, Резе копалась в бардачке, где пряталась маленькая сумочка с медикаментами, и прошипела в ответ:              — Да, от напряжения. — Найдя глазные капли, Резе ловко отпустила по две капли на каждый раздражённый белок, как будто делала это по меньшей мере три раза на дню. Наконец, ей стало чуть легче и уже спокойнее она поспешила объясниться: — Дело в том, что я, как солдат, не имела права на слёзы. Из-за них становишься уязвимым, ничего не видишь… Я могу сыграть фальшивые слёзы, но от настоящих становится тошно и идёт кровь.              — И когда ты в последний раз так открыто плакала?              Резе помедлила с ответом, но, немного неуверенно, сказала:              — Когда слушала гимн.              Она могла поспорить, что сейчас на его наглом языке вертелся вопрос: «Это от любви или от ненависти к своей стране?». Но Бёрэм Брич великодушно молчал, не угнетая её бесконечными расспросами о методах воспитания её начальства. Всё уже было сказано, а о том, о чём она молчала, можно было и самому догадаться. Однако Резе попросила его:              — В следующий раз можешь разбудить меня буквально через час? Мне лучше спать перебоями.              С грустью она смотрела на пластины транквилизаторов, которые ей передал куратор перед уездом из Токио; запас таблеток был рассчитан примерно на месяц, но за одну неделю Резе проглотила почти половину, пытаясь побороть ночные визиты демона в её голове. И, чтобы совсем не остаться без необходимого для спокойного и пустого сна лекарства, Резе твёрдо решила отбиваться короткой дрёмой, в которой она ни за что не успеет опуститься на самое дно своих потаённых страхов.              — Конечно, — согласился мистер Брич и добавил: — И раз ты проснулась, то я включу музыку.              — Валяй.              И пока он выбирал из купленных позже кассет что-то для настроения, дорога их вывела из прохладной изумрудной чащи, и теперь они были в центре внимания белого горящего диска, следящего за ними над блестящим, как рыбья чешуя, морем. Бёрэм Брич предусмотрительно не снимал тёмных очков, а Резе, защищаясь от воспалённого светила, также нацепила очки, ведь её глаза ещё не сбавили красноты от недавно пролитых слёз. Так она безболезненно могла наблюдать, как высокое шоссе ведёт их по холмам, откуда открывался богатый обзор на все прибрежные сёла, города и их замечательные порты.              Резе наслаждалась сложившейся тишиной, которой различала два совершенно различных вида: одна тишина давящая, «жужжащая», вязкая и густая, как смог, в замкнутом помещении без окон, где проводишь всю оставшуюся вечность в одиночестве, и Резе ненавидела этот вид до приступов мигрени; а второй вид тишины — особенный — это тишина жизни, которую кто-нибудь обязательно назовёт совсем не тишиной, а обычным шумом, но это всё ещё будет жизнь, как сейчас, от бегущего шума колёс, рычания мотора и свиста проезжающих мимо машин, фоном сопровождающих их молчание. На самом деле ей не нужна была никакая музыка, но желание водителя — закон, и она покорно не противостояла такому зверскому разрушению того хрупкого спокойствия, что немного успело коснуться её.              И, будто назло, Бёрэм Брич попросил её поставить кассету со сборником песен британского эстрадного артиста, чьё творчество всегда отдавало какой-то невероятной тоской даже в самых романтичных текстах. Чтобы отвлечься от старых мелодий, полнивших машину, Резе достала с заднего сидения брошенный акварельный альбом и кусочек древесного угля в салфетке и начала делать быстрые наброски проплывающей мимо природы. Два параллельных друг другу штриха, сделанных наотмашь, — и вот уже виднеется горизонт моря и линия берега. Тут и там небрежными мазками она отмечает деревья, а средь них — виднеющиеся из зелёной листвы бамбуковые и соломенные крыши домов. Одного грязного движения испачканного в черноте пальца достаточно, чтобы обозначить небольшую тень на море, а затем крошечными касаниями ластика пробежать солнечную дорожку бликов. После стольких лет строгого черчения схем устройства бомб эти неряшливые эскизы были похожи на первый вдох — такие же освобождающие, пускай и давались по началу с большим трудом.              Ей то и дело приходилось придерживать листы от напора залетающего в окно морского бриза, доносящегося аж до далёких холмов, но от любопытных глаз Бёрэма не ускользнул её новый набросок.              — Опять пейзаж? — спросил он, но, поняв, что это звучало больно придирчиво, тут же исправился: — Получается у тебя, конечно, всё лучше и лучше с каждым разом, но ты не думала нарисовать что-нибудь другое?              — Например?              — Ну, обычно художники рисуют людей.              — Пф, примитивщина, — отмахнулась Резе, пытаясь скрыть тот факт, что она не умеет рисовать людей.              — Да ну? А может быть ты просто ничего другого не умеешь рисовать?              Он слишком легко раскусил её напускное самодовольство.              — Ах ты ж!.. — вспыхнула мгновенно Резе. — Вот тебе за оскорбление моего гения!              И она почти перелезла к нему, удерживая его голову так, чтобы он не смог её смахнуть и одновременно с этим оставить руль в опасном положении. Не обращая внимания на его недоумённые возгласы, Резе по-детски очаровательно нарисовала углём на пальцах ему над губой коротенькие чёрные усишки-щеточку, и только после этой шалости отпустила. Ошарашенный, мистер Брич посмотрел в боковое зеркало и присвистнул:              — Ну и ну, на кого я теперь похож?              — На одного твоего любимого немецкого политика! — без стыда и совести язвила Резе.              — Стыдно должно быть тебе, советская гражданочка! — а Бёрэм Брич насмешливо дразнился в ответ. — Из-за правды на такую подлость пошла.              — Ой, ну ладно-ладно, — она махнула рукой, — да, я не умею рисовать людей и что́?              — Совсем?              — Только лица совсем не могу.              — Вот ещё нашла из-за чего ломать комедию! Я даже с лицом или без ничего похожего на человечка не нарисую. Может, попрактикуешься?              Не найдя других отговорок, Резе согласилась. Но в дороге они были наедине друг с другом, и для неё не было любой другой натуры, кроме как Бёрэм в одном и том же сидячем положении с сигаретой меж пальцев на руле. И, убеждая себя, что всё это безысходности, Резе начала делать первые штрихи. Ей было даже интересно, специально ли он разыграл весь этот разговор про её творческие навыки, чтобы она в итоге нарисовала его портрет. Нарциссом он вроде не был, но подобная комичная хитрость её рассмешила. Закинув ноги на лобовую панель в самой неудобной на вид позе, она то и дело зыркала на него зелёными глазками.              — Ты что́, меня рисуешь? — неподдельно удивился Бёрэм Брич.              — А ты видишь здесь кого-то ещё?              — Я думал, ты из головы кого-нибудь придумаешь.              Сама невинность, подумала Резе и тем живее начала зарисовывать его.              — И ты против, что ли? — она спросила прямо.              — Конечно нет, рисуй что́ хочешь. — Бёрэм простодушно повёл плечом, но от её взгляда не утаилось, что он всё-таки чуть выпрямился, чтобы выглядеть презентабельнее.              Резе была благодарна, что он не стал углубляться в причину того, почему она не могла рисовать именно лица людей. Ей хотелось сохранить в тайне, что она помнит каждое увиденное лицо гражданских, убитых завалами или от осколков взрыва. Лица, которые она рисовала, были перекошены от крика, с открытыми ртами, залитыми кровью и пылью глазами. Они отчётливо жили в её памяти и возвращались к ней в кошмарах. Но также Резе почувствовала лёгкий укол совести; она всё ещё многое скрывала о себе, когда Бёрэм Брич обнажил всю правду о себе, отдав ей свои дневники для изучения. Для него не было смысла что-то рассказывать о себе — все ответы хранились в этих тетрадях. Но она, оставаясь для него закрытой книгой, решила чуть-чуть приподнять обложку и заглянуть дальше введения. Делиться страхами она была не готова, но радостями — вполне, и начала свой рассказ так:              — Я кое-что вспомнила про рисование. Вообще, мне позволяли немного рисовать что-то кроме бомб, но это были скорее рисунки-плакаты с патриотическим духом. Не помню, что именно там рисовала — все сюжеты были очень избитые. Но однажды один мой куратор принёс набор гуаши, которым я потом нарисовала большой такой рисунок с антивоенным посылом. Помню, там стояли люди спиной к зрителю, а по небу летели бомбардировщики. И забавно так выглядело это всё, потому что человечки были карикатурно намазаны яркими цветами, а зато самолёты — чёрные и во всех деталях. Потом куратор забрал этот рисунок и ничего не сказал. Я тогда думала, что меня за это ждёт выговор. Но куратор вернулся через какое-то время — не помню, недели две, может? — и дал мне газетную вырезку. А в ней я увидела фото моего рисунка, под ним подпись «Первое место в детском художественном конкурсе на тему Великой Отечественной войны» и не моё имя рядом. Оказывается, куратор так всё устроил, что смог отправить мой рисунок на конкурс от имени несуществующей девочки-школьницы… Вроде бы он не получил заработанной грамоты, не подвергая риску мою маленькую легенду, но это и неважно. Зато я побывала в жизни внешнего мира таким образом…              Она ждала от Бёрэма какой-то реакции, но тот лишь выдыхал дым в окно и выглядел задумчивым. Он точно не испытывал к ней какой-либо слезливой жалости, да и Резе таковой не просила, рассказывая обо всём, как о должном, как о том, что уже произошло и в утешении не нуждается. Поэтому, стряхнув пепел с сигареты, Бёрэм Брич выдохнул:              — Надо купить тебе краски. А то уголь уже надоедает, ты так не считаешь?              Она улыбнулась.              — Да, меня от него уже тошнит. Слишком много чёрного.              — Ты там уже закончила меня рисовать? Дай-ка глянуть! — Но тут он потянулся к её альбому и, воспользовавшись неожиданностью, смог его забрать.              — Эй!              — Что тут у нас… — заинтригованно проговорил Бёрэм Брич, разглядывая угольные наброски себя, но сразу же выпалил: — Ты только руки мои рисовала!              — Отдай! — воскликнула Резе возмущённо и выхватила из его рук альбом. — Начинать нужно с малого, вот и я начала с деталей.              Его удивление можно было понять, ведь за весь их разговор Резе успела сделать примерный набросок его силуэта, оставив лицо размытым пятном, а весь остальной лист посвятила подробным рисункам его руки на руле с сигаретой.              — Всё, я устала! — вздохнула она и снова закинула альбом и принадлежности на заднее сиденье.              Бёрэм же лишь улыбался её проступающей детской непосредственности. Но Резе, покинув бело-чёрные страницы, вновь стала обращать внимание на странно весёлый голос певца, что казался при этом довольно жутким. Однако мистер Брич, кажется, её мнения не разделял и расслабленно подпевал:       

«All the world our own

Down by the river…»

      Нехотя, она всё-таки перебила его песню:              — Слушай, я понимаю, что у нас уговор, но есть у него какие-нибудь не такие грустные песни? Я просто сейчас не в том настроении.              — Хм, ну-ка… — Бёрэм, пускай и не совсем понимал, чем эта песня может навевать грусть, нажал кнопку переключения на автомагнитоле. — Попробуем такую.              Вместо привычного оркестра музыка встретила их звуками словно из музыкальной шкатулки, а тенор артиста стал мягким и убаюкивающим, как у сказочника. И Резе определённо стало легче дышать. Облокотившись на полностью открытое окно, она следила за быстро сменяющейся окружающей средой: лесные массивы редели, становились прозрачными деревьями, которые исчезали также быстро, как и появлялись; за ними следовали огромные зеркала рисовых полей, где неустанно трудились фермеры, и за ними ещё деревни с железными путями и оградительными шлагбаумами. Пейзаж ускользал, а песня продолжалась:       

«Somewhere over the rainbow

Bluebirds fly

Birds fly over the rainbow

Why, then, oh, why can't I?..»

      Конкретно эта песня Резе понравилась, но она не спешила делиться этим с Бёрэмом, потому что опасалась, как бы он не воспринял это за приглашения слушать сборник стариковских песен ещё чаще.              — Ну вот мы и в префектуре Фукуока! — сдержанно объявил Бёрэм, но его радость и так чувствовалась в нескрываемой улыбке. — Завтра уже будем в городе, а оттуда на невзрачный кораблик, и встречай нас остров Ики.              — Ох, не могу дождаться, — потянувшись, отозвалась Резе.              План их держался на трёх кораблях: они должны прибыть в Фукуока и найти там одного моряка, который как раз промышляет не совсем легальным перевозом людей на остров Ики, откуда они также пересаживаются на корабль до острова Цусимы и — последняя остановка — Пусан. Почти неделю они рассекали по Японии, по началу скрываясь от преследования, как мудрые преступники, но под конец этого маленького приключения стали наглеть и забывать о всяких мерах предосторожности. Резе распушила свои короткие волосы, подобно деревенскому мальчишке, и поправила задравшийся от ветра свободный летний сарафан на бретельках. Чокер на шее был аналогично в цвет платья белым.              За эту неделю она будто родилась заново, и пред глазами замелькали самые пылкие воспоминания, что будут с ней до конца времён…       

***

      На выезде из Токио их никто не провожал и, даже когда они покинули префектуру, за ними не протянулся след из спецслужб. Складывалось так гладко, что они заблаговременно выдохнули от облегчения. Конечно же Резе понимала, что такому тихому исчезновению из владений префектуры Токио они должны быть благодарны подпольной работе коррумпированных сотрудников Штаба, потворствующих освобождению оружию массового поражения в теле юной девушки. Невыносимой тяжестью полнилась её грудь от одной лишь мысли, какой исход ожидал этих предателей государства. А ответ был прост — расстрел у стенки, безо всякого страха перед демоном Огнестрела. Но Резе запрещала себе подолгу думать об этом, иначе грозила дать на попятную, опять лечь на жертвенный алтарь в бесконечной жалости к другим людям, ради жизни которых она прокляла свою. И сначала это будут сотрудники Штаба, безымянные ангелы смерти под тенью крыла государства, а за ними отдадут свою жизнь за её свободу и обычные люди, невиновные в жестокости её судьбы, не заслужившие этого эгоизма.              От этих гнетущих размышлений Резе отвлекала себя видами зазеленившихся к лету просторов Японии. И хоть их часто скрывал за белой пеленой наступивший сезон дождей, красоту окрестностей посёлков и тихих деревень ничто не могло затмить. Карта заботливо вела их маршрут по магистрали Син-Томей, благодаря которой они увидели далеко-далеко вершину горы Фудзияма, точно призрак под белоснежной фатой в рассветных нежно-розовых и голубых тонах. Тогда Резе, — как сейчас помнит, — была за рулём, а её любимая кассета напевала:

«Вот так же, когда-то, Сюда мы бегали, ребята, ребята,

Глаза блестели, как агаты, агаты,

И на щеках играла кровь…»

      Единодушно, не переговариваясь, они решили, что нужно сделать короткую остановку; оставив машину на обочине, под модную советскую песню Резе делила этот момент утренней уязвимости с Бёрэмом, который, как и она, курил, облокотившись на капот, с видом на одно из самых ярких и значимых достояний японских островов. Но дорога вела их дальше, хоть тень Фудзиямы ещё долго следовала за ними на горизонте.              Иногда она играла на баяне, развлекая водителя, но всякий раз, когда сама Резе оказывалась за рулём, она без всякого промедления включала бойкие и задорные, тягучие и мистические песни на русском языке, отчасти для того, чтобы посмотреть, как играют желваки на лице Бёрэма, которого, кажется, от любого упоминания русской речи мутило. Однако уже через два-три активных дня в дороге он просил её перевести для него некоторые тексты песен, понравившиеся по звучанию. Однажды с этим даже вышла неловкость: в одном из таких текстов воспевалась романтика декаданса, ада и ночи, в вечере которой можно было курить опиум, и Бёрэм неожиданно воспрял духом и вознамерился отыскать наркотик в нелегальных аптеках. Своё необузданное желание он объяснял тем, что для их прохладных отношений одна трубка на двоих и раскрепощённые разговоры на немецком и китайском помогли бы раскрыться друг другу без страхов и упрёков. С трудом ей удалось отсрочить такое задушевное мероприятие, когда они уже причалят к Южной Корее, и наркотическое опьянение с сопровождающей эйфорией не станут их слабостью перед внезапным визитом местного общебеза в номер отеля, где они остановятся.              На этот запрет Бёрэм Брич лишь показал ровный ряд зубов и криво выговаривал:              — Ты будешь мёртвая принцесса, а я — твой верный пёс…              Но не только пейзажи, музыка да разговоры о пустяках спасали её от мрачных мыслей, а также предложенное Бёрэмом, так называемое, «чтиво на вечер», какое на деле было его автобиографией. Поэтому, будучи пассажиром, Резе принималась за чтение, развлекая в придачу этим и самого автора с кипой вопросов и комментариев, что возникали у неё почти постоянно. И после каждой закрытой тетради она всегда давала общую оценку прочитанному, отмечая в критериях насколько был хорош слог письма, как сильно осуждала или, наоборот, одобряла действия Бёрэма, как много военных преступлений он совершил и какая на данный момент из частей его насыщенной биографии ей нравится больше всего. Но, прочитав всё до описанного конца его жизни, Резе не скрывала и говорила честно, что больше всего он ей нравился человеком.              Будничные истории о школьных днях, о домашних часах в кругу семьи, о материнских склоках об угасающей карьере актрисы, об отцовских наставлениях перед выставленными в ряд кораблях в стеклянных бутылках, о соревнованиях гимназии, о клубных интригах, о первых театральных постановках — в них кипела жизнь, которую Резе мечтала прожить.              — Если честно, — призналась она тогда, — жили бы мы с тобой в одно и то же время и месте, то мы смогли бы подружиться, как думаешь?              А Бёрэм Брич рассеянно улыбался и, немного погодя, сказал насмешливо:              — Спорим, ты бы дружила со мной исключительно ради моего велосипеда?              Она толкнула его в плечо.              — И в мыслях не было!.. — гордо заявила она, но потом, лукаво прищурив глазки-изумруды, сказала: — Но теперь это кажется заманчивой идеей… Кто ж ещё откажется прокатиться на новеньком велосипеде.              — Я не коммунист, делиться не стану!              — А я тебя спихну, и будешь за мной гоняться аж до Ямагути! — звонко рассмеялась она.              Однако теперь, узнав его подлинную историю, она глубже стала понимать его тяжёлую отрешённость, когда дорога вела их сквозь префектуру Хиросима, где под пеплом похоронено его прошлое и последняя человечность. Остановившись в городке Отаке на обед, в одном прибрежном кафетерии с незапоминающимся названием, в панорамных окнах Бёрэм Брич даже показал ей виднеющийся на горизонте остров Ицукусима, где раньше жила его мама ради участия в театре «Но на Ицукусима», пока не переехала вместе со своим мужем в Хиросиму уже из-за его работы. Хоть Бёрэм и вспоминал эти истории с улыбкой, от Резе всё-таки было не скрыть, как давит на него близость трагедии, и вызвалась снова сесть за руль, чтобы увезти их подальше от проклятой префектуры.              На более длительный перерыв они выбрали посёлок Ваки, в непримечательном мотеле которого Резе лежала на кровати и рассматривала пестрившую отметками красного карандаша карту. Нагаидзуми, Фудзиномия, Синсиро, Кария, Кока, Содзя, Касаока… Если бы она собирала по памятной вещичке из каждого мотеля, в котором они проживали, то у неё был бы ещё один чемодан в багажнике. Их побег был до ужаса неторопливым и они не отказывали себе в удовольствии задерживаться в городах и сёлах за отдыхом и впечатлениями, что делало эту поездку почти отпуском для двух беглецов. Куратор оставил ей много денежных счётов, но и Бёрэм не оставался в стороне и обналичил все свои сокрытые от государства счета для пущей уверенности в свободе их передвижений и развлечений.              С таким количеством средств они могли веселиться в полный отрыв в каждой точке на карте, но они предпочитали тратиться, в большинстве своём, на машины и бензин.              Задумавшись о машинах, Резе поняла, что на следующей остановке им бы не помешало взять в аренду другой автомобиль — так они запутывали свои следы, не давая запомнить номера той машины, на которой они скрываются в данный момент. И так не кстати из дневников Бёрэма она узнала, что в поздние года у него развилась страсть разбивать машины, какие сам покупал и водил. Этой историей он охотно поделился, потому что в дневнике он обошёлся сухим упоминанием некого инцидента:              — Значит, дело вот как обстояло, — мистер Брич рассказывал неторопливо по-немецки, пока работник сервиса напрокат оформлял бумаги на машину. — Ты же помнишь, как я со стороны Америки во Вьетнаме воевал? Я же не мог после службы сорваться обратно на родину, да и к тому же у покойной моей госпожи важная миссия намечалась в Штатах, поэтому мне было велено оставаться там же, сохраняя легенду простого наёмника. Так я жил примерно полгода один и от безделья опять запил. По ночам выходил, как вурдалак, сначала по клубам, а затем абсолютно пьяный катался за город. Ну и, конечно же, я «под мухой» плохо рулил и зачастую улетал с дороги в канаву или в лес. А потом «голосовал» таким же ненормальным, которые в такую рань за рулём сидят. И как-то раз я так поймал попутку крутой красной иномарки, а в ней сидели два мужика — чёрный и белый — в строгих костюмах с иголочки. Спросили меня, куда я направляюсь. Я махнул в сторону города и сказал, что можно меня возле ближайшей станции метро выкинуть. Их это устроило, но не проехали мы и километра, как белый мужик, сидевший со мной на пассажирском, приставляет мне дуло к виску. Видимо, мой костюм им показался дорогим или чёрт их знает, но требовали они от меня денег. Без понятия, если честно, что это были за идиоты, может в гангстеров захотели поиграть. А я в город сам без пистолета не выхожу, так что началась перестрелка, но она также быстро и закончилась. Я получил две пули в голову, но, учитывая, как я был пьян и под кайфом, что с пулями, что без — одна и та же каша. Собрался сгрузить тела в багажник, а там ещё один труп был! Ну и вместил два в багажник, а третьего оставил на пассажирском. Доехал я до города и перед въездом сбросил машину в озере неподалёку. Дальше я до метро пешком шёл, и к тому времени поезда начали ходить…              — Ты псих, — со смешком заметила Резе.              — Как будто у тебя нет похожих историй! — Бёрэм Брич притворно-обиженно сложил руки на груди.              — Не поверишь, но моя жизнь, в сравнении с твоей, в разы скучнее.              К счастью, этот бессмысленный спор оборвал в зачатке арендодатель, попросив прощения за долгое ожидание, и предоставил все нужные документы. Красовавшиеся подписи Джона и Джейн Доу его немного смутили, но это было неважным, ведь они уже заезжали в новый мотель на ночь.              По поддельным паспортам они всегда представлялись разными именами, каждый раз меняли маски перед администраторами мотелей, разыгрывая роли то коллег по работе, то дальних родственников, то друзей, но никто, даже имея перед глазами всю информацию, не верил в их чисто платонические отношения. Резе так однажды подслушала диалог двух уборщиц, по всей видимости, решивших, что раз к ним прибыли иностранцы, то, значит, можно их обсуждать на другом языке. Так, например, она узнала, что из-за внушительной разнице в комплекции и возрасте, окружающие мягко намекали на «спонсорскую» роль Бёрэма в их тандеме. Некоторые особо озабоченные местные жители также не были уверены, а точно ли столь юно выглядящая девушка достигла совершеннолетия? Впрочем, в лицо им это никто не озвучивал, а они смело бронировали номера с двумя кроватями.              Суждения общества насчёт порочности их связи были одновременно и правдивы, и лживы — всё зависело от правильного настроения и хорошо построенного диалога. Потому, что нередко так разворачивался ход их жарких споров, по итогам которых оба засыпали, выстроив меж кроватей ещё одну невидимую стену. Или, напротив, некая нежная искра мелькнёт в глубокой бездне их демонических сердец, таинственный синий огонёк робко согреет их этой ночью, и только тусклый свет жёлто-зелёной луны, протягивающей свою тонкую полоску сквозь занавески, будет свидетелем того, что между ними произошло.              Но при уборке помещения всё равно позже будет обнаружено, что две кровати, разделённые и одинокие ранее, были сдвинуты вместе.              Всегда, стоило им снять одну простую, дешёвую комнату со старым ремонтом и въевшимся запахом лимона и хлора, что-то личное проскальзывало между строк в их разговорах. Они постоянно были наедине друг с другом в машине, но в номере мотеля интимность становилась давящей, практически невыносимой.              В один из дней лета вместо бесконечного дождя погода подарила Рюо всю свою беспощадную солнечную любовь, отчего беглецы, умаянные духотой в автомобиле, не выдержали и согласились на внеплановую остановку, которую потом нагонят, не делая новых привалов в деревнях. Но в мотеле их ждало новое разочарование — там в номерах царствовало инферно коммерции и за работу слабенького вентилятора нужно было каждый час отдавать по десять йен жадному аппарату. Из-за накопившейся усталости они не стали выселяться и искать новое место, скитаться по узким улочкам в адской карете, так что скинули дорожную сумку на кровать, и от неё тут же встал столб пыли.              Крошечная комната утопала в оранжевом и утомляла своей сонливостью. Из мебели, помимо не менявших столетия постельное кроватей, была маленькая тумбочка, старое плетёное кресло, торшер и маленькая коробка пяти телеканалов с постоянной рябью.              И Резе, рухнув на кресло, вытянула свои тонкие ножки, на которых виднелся лёгкий след румяного загара из-под коротеньких джинсовых шорт. Кожа её блестела в солнечных ваннах от по́та, а щиколотки саднили от натиравших ремешков босоножек. Накатившая усталость до того изнежила её, что Резе было невмоготу наклониться и расстегнуть эти гадкие застёжки и дать ногам отдохнуть.              — Ты разуваться не собираешься? — поинтересовался мистер Брич в шутливой манере, обмахиваясь купленным в переходе красным веером при работающем вентиляторе.              — Не хочу, — пробубнила она, маскируя своё «не могу».              — А должна была бы.              — Если тебе так нужно — ты и снимай.              И вытянула левую ножку перед ним так нагло.              Она была уверена, что Бёрэм отшутится в ответ, отмахнётся от её ноги или потянет вперёд, чтобы она соскользнула с кресла на пол, но он внезапно поддержал её неудачную шутку, аккуратно взяв такую тонкую в его грубых, закалённых войной, руках ножку и оставил чуть ниже колена холодный поцелуй.              Воздух дрожал или дрожала она сама — Резе не различала, но больше она не улыбалась, весь цвет покинул её щёки. Помутневшими глазами она наблюдала, как этот мужчина, с покорностью верного раба, зубами расправлялся с застёжками обуви и целовал маленькие ранки под косточками; как унижался и при этом нахально улыбался, следя за её безучастным выражением лица, в тени, которую дарила она в ореоле полуденного солнца. И всё, о чём она думала в это опаляющее разум мгновение, было вопросом:              Как бы в подобном положении поступала Макима?              Одним лёгким движением ступни заставила бы его отнять морду от её коленей? Приказала бы валяться на полу, пока она возвышалась над ним недосягаемым, непорочным идеалом? Резе могла только мечтать получить столько контроля над другими людьми, могла только представлять, как ради неё встают на колени и боготворят.              Но вот, когда сцена из её самых невозможных фантазий, воплощается в жизнь, она, не ведая, что творит, сползла к нему на пол без нужды в одежде в такой день.              В жару они ничего не хотели делать и даже кровати им казались слишком горячими, поэтому они остались полностью обнажёнными на полу. Бёрэм Брич медленно курил, выдыхая полупрозрачный дым в вихрь пыльных частиц, а Резе лежала рядом и исступлённо наблюдала за этим странным хороводом. Её нога была вульгарно закинута на его бедро. Выдохнув, Бёрэм Брич проговорил без какой-либо окраски:              — Как же по́шло.              — И не говори.              Вдруг их тишину прервал настойчивый стук в дверь.              — Открой ты, — быстро сказала Резе.              — А чего сама не подойдёшь?              — Мне нужно чокер надеть.              — Слава Богу, а то я уж подумал, что в тебе стыд проснулся, — смеясь, он поднялся.              — Если это с уборкой пришли, то шли их к чёрту.              — А если это общебез с оцеплением нас выманивает?              — Тем более пусть дважды к чёрту идут.              Потушив сигарету в пепельнице, Бёрэм так и направился «в чём мать родила» к двери.              — Тогда я выиграю для нас время — на мгновение удивлю их своим видом, а ты успеешь чеку сорвать.              — Отличный план.              Но стратегия им так и не пригодилась, потому что, как и предполагал Бёрэм, в их номер пожаловали с уборкой, и бедная уборщица моментально отвернулась и испарилась в коридоре от стыда. А чуть позже пришёл и администратор, обвинивший постояльцев в неподобающем поведении. Однако Резе и Бёрэму было одинаково плевать на произошедшее и они без лишних слов выселились с наступлением вечерней прохлады. После такой жары ночью обещали ливень, а они неспеша ужинали в придорожной закусочной. Взяв поздние завтраки, Резе медленно жевала омлет с грибами, а мистер Брич уплетал яичницу с беконом.              Кофе пили молча.              Исподлобья Резе посматривала на своего «партнёра» в этом преступлении, но тот либо не замечал этих странных взглядов, либо предпочитал таковые игнорировать и не отрываться от своей тарелки. Измученная сомнениями во всём, что с ней происходит, Резе не прекращала размышлять, а что если бы напротив неё сидел не он, а Денджи?              Продолжали бы её терзать кошмары?              Преследовал бы её параноидальный страх быть пойманной за каждым поворотом, за каждой машиной, следовавшей позади них?              И, самое важное, хотела бы она, как сейчас, быть пойманной?              Не раз её воображение рисовало картины, где она была бы бодра и весела для Денджи, подыгрывая образу, которым он был так очарован, что тут же влюбился. Ведь Денджи не мечтал о тихой жизни деревенской мышки-полёвки и ему бы быстро наскучила серая тягость Резе к её привычному существованию под землёй. Ради него Резе бы пришлось нарисовать на лице румяность и бросить, как песок, живых искр в глаза, не давая умереть той девочке-официантке, вскружившей ему голову сильнее всякого тайфуна. Играть заведомо изученную роль куда проще, чем открывать себя настоящую и демонстрировать зияющую пустоту из запечатанных чувств, штиля жертвенного океана слёз и бездны кошмаров.              Сколько бы Бёрэм Брич, будто чувствовавший её шаткое настроение, не создавал для неё иллюзий, что именно она у руля ситуации, но Резе упорно ощущала себя, как и всегда, ведомой. Всё, на что она была способна, — это на жалкие попытки схватить поводья судьбы, на редкие повелительные ноты голоса, оставаясь такой же безвольной, подобно овце на убое.              И был ли тогда смысл во всё этом фарсе?              Она не знала ответа.              Рассуждения разъедали изнутри всё то взращенное непосильным трудом эфемерное ощущение счастья, такого искреннего и окрыляющего, что от него почти ничего не осталось. На его место пришло раздражение. Так, готовясь ко сну в мотеле, Резе заметила незначительную мелочь в поведении Бёрэма, которая окончательно вывела её из себя, — он стал заплетать косу на манер своей покойной владычицы. Не сдержавшись, она грубо это прокомментировала:              — А ты всё больше и больше стал походить на свою госпожу. Наверное, мне только показалось, что ты начал сепарироваться от образа демона Завоевания.              Но он совершенно спокойно воспринял эти укоры, снисходительно улыбаясь в ответ.              — Брось, это и есть настоящий я. А вот прошлый «я» ужасно скучный и грешный.              — Ошибаешься, Бёрэм. Ты «прошлый» — живой, вот что главное.              Она давно замечала эту закономерность среди таких же редких «союзов» человека и демона, что все они были едины в одном и том же желании — жить; но, спустя года, одарённые бессмертием существа, не стареющие, сильные, ужаснейшие из демонов, начинают боготворить смерть, взывать к ней, а демонические сердца извращают их желания, сводят с ума, уничтожают личность, пока человеческая оболочка продолжает бродить по земле без цели. Резе рвалась к жизни, стыдясь собственных потаённых эгоистичных желаний о могильном покое, и часто запиралась в ванной комнате, чтобы хоть немного остудить свою голову. Бёрэм этот инфантильный каприз никогда не обсуждал и принял за данность, за что Резе была премного благодарна.              Крошечность ванных комнат напоминали ей железную клетку глубоко в тверди камней и горных пород, где находился бункер, в котором она провела большую часть своей жизни. Тесное помещение без окон дарило ей непонятное ощущение комфорта, подобно утробе матери, какой она никогда не знала; в холоде керамической ванны ей было хорошо и спокойно, как на стальной армейской койке, и её тут же клонило в сон. Но глаз она не смыкала, прокручивая в голове одну и ту же дьявольскую спираль переживаний, что не отпускали её до последнего. Ей претила роль ведомой, но измениться за неделю она так и не смогла, оставшись всё такой же неприспособленной к обычной жизни. Она не умела готовить, стирать вещи, во всём полагалась на обслуживающий сервис в кафе и прачечных, а порою просто без зазрения совести покупала новую одежду, а старую отдавала в благотворительные фонды, что она смогла найти.              Вот отросшие волосы щекотали лицо и мешались перед глазами. Это ей напомнило, как кураторы следили за длиной её прически и, при пересечении определённой нормы, стригли её. Сидеть в парикмахерской в положении сбежавшей преступницы ей показалось до боли карикатурным. В конце концов, если другие люди способны подстричь себя «под мальчишку», то и она сможет это сделать. Благо в этой ванной мотеля нашлись ножницы, и Резе, собравшись с духом, решительным щелчком немного притупленных лезвий отрезала собранный на затылке хвостик. Копна тёмных волос падает на белый кафель, а коротенькие волосы рассыпаются по затылку неприятной щекоткой. Прежняя уверенность куда-то испарилась в ту же секунду, а Резе, с распахнутыми от немого непонимания глазами, смотрела на себя в зеркало и понимала одну истину:              Она не знает, что делать дальше.              Собственное отражение будто насмехалось над ней, глумилось над её беспомощностью, что Резе чуть не вцепилась себе же в волосы, чуть не расцарапала свою больную голову и в бессилии опустилась у холодной опоры под раковиной. Гордость не позволяла ей признаться в том, что мистер Брич хоть в чём-то был прав — что ей действительно нужна помощь «провожатого». Так она и сидела на полу и перебирала отрезанные прядки, жалея, что не может умереть прямо сейчас.              Но вдруг раздался стук.              — Ты там уже долго, — за дверью раздался голос Бёрэма. — Всё в порядке?              Резе смогла выдавить из себя лишь лаконичное:              — Нет.              — Могу я войти?              Меньше всего она сейчас хотела впускать его в свой уголок ностальгического покоя взаперти, видеть его притворное сочувствие, фальшивое волнение об её самочувствии, но против себя сказала:              — Да.              Его лёгкое недоумение читалось на лице, но Резе только раздражалась, что теперь ей придётся оправдываться перед ним. Однако он и сам понял, что к чему:              — Стрижка не удалась?              — А сам как видишь? — огрызнулась она. — Ничего я не умею… Ни готовить, ни стричься…              — Ну-ну, не стоит так переживать. — Бёрэм присел на корточки ближе к ней. — Стричь самого себя очень сложно, мало кто умеет так. И ты удивишься, когда узнаешь, что уметь готовить среди молодёжи не такой уж и распространённый навык!              — Я не молодёжь, — пробормотала Резе уже неуверенно.              — И что́? Я больше полувека живу, а до сих пор у меня вся еда подгорает. И по секрету скажу про моих товарищей по Церкви: одна умеет готовить только бутерброды, другой — яичницу, а третий вообще скорее на хлебе и воде будет жить.              Непроизвольно Резе хихикнула от такой незначительной подробности о страшных орудиях «Церкви Человека-бензопилы».              — А твоё недоразумение на голове легко поправить. Давай, вставай! — он не дал ей опомниться и вытащил из водосточного укрытия. — Если хочешь, можешь потом потренироваться на мне.              — И ты горишь желанием ходить всё лето лысым? — ехидство на её губах — хороший знак.              — Ну, будет неплохая маскировка.              И Бёрэм Брич не шутил в своём намерении разыграть с ней настоящую парикмахерскую. Для неё он принёс табуретку, а затем, усадив Резе, накрыл её плечи и спину полотенцем, чтобы не оставить на ней лишних волосков. Дальше он учил её перед зеркалом, как с помощью расчёски отмерять нужную длину среза и как лучше сохранять объём у прически, будто был профессионалом в этой сфере. И когда Резе прямо спросила у него об этом, он посмеялся и ответил, что жизнь холостяка сталкивала его и не с такими трудностями. Это напомнило Резе, как же его обыденность была отличной от её, и она осмелилась поделиться этим, заодно объяснившись за своё странное поведение:              — Наверняка ты и сам догадывался об этом, но я никогда не делала что-то такое обычное самостоятельно. Одежду за меня выбирали кураторы, что́ есть — тоже. Мылась я всегда под постоянным надзором, а зачастую это тоже делали за меня. Они отнимали у меня эти мелочи, чтобы я даже не думала как обычный человек. Просто оружие, которое разобрали, почистили, собрали обратно и положили на склад…              Размеренно работая ножницами, Бёрэм обдумывал услышанное.              — Зато теперь у тебя есть возможность наверстать упущенное. Поверь, я тоже был солдатом и я знаю, какого это — приходить в мирную жизнь, словно с луны свалился. И неважно, каким было моё прошлое, на войне мы все имели одинаковые шансы не увидеть будущего.              Тут уже Резе замолчала, обдумывая его слова, но очень скоро Бёрэм закончил и попросил посмотреть в зеркало. Конечно же она следила за процессом, но всё равно осталась приятно удивлена получившимся результатом — не слишком короткая, слегка неряшливая на вид, причёска ей шла.              — Прядку на лице подумал оставить, — подметил он, — уж больно она запоминающаяся.              — Теперь моя очередь! — Резко подскочила Резе, возбуждённая новой надеждой научиться чему-то действительно полезному, а не убийственному. — Садись!              — Хорошо-хорошо. — Бёрэм не сопротивлялся, сразу усевшись на место подопытного в руках новичка. — В качестве несложного задания, думаю, просто подстриги мне по плечи.              — Ты же знаешь, есть ли тут электрическая бритва? А то подстригу тебя как «ёжика» и никакой общебез не узнает.              — Вверяю свои волосы в твои руки, — с мнимым благоговением поклонился Бёрэм перед зеркалом, не вставая.              — Не крутись.              По началу ей было даже страшно и — она не сомневалась — ему тоже, но первая дрожь прошла с первой же аккуратно отрезанной линией волос. А затем всё пошло гладко, будто ножницы только и ждали этого часа. Вдобавок, Бёрэм, оберегая свою шевелюру, комментировал каждое её движение, что в один момент Резе раздумывала отрезать больше нужного. Но, в конце концов, он всё-таки похвалил её за хорошенькое каре, какое он носил долгие годы.              — И после стрижки хорошо ещё принять душ, — добавил мистер Брич.              — Ты иди первый, а я хочу в магазин сходить.              — Зачем?              — Если не будешь мучать меня расспросами, то я куплю тебе пиво.              — Хорошей тебе прогулки! — беспечно пожелал ей Бёрэм и торопливо выпроводил из ванной.              Резе забрала журналы, на которые падали волосы, и, прежде чем выбросить, отщипнула по тонкой прядке из своих и его волос, спрятав в кармане шорт.              Вечерело, но многие магазины ещё работали, и среди них Резе интересовала небольшая лавка рукоделия, приглянувшаяся ей, когда они искали мотель. Без лишних вопросов от её напарника она бы не обошлась, пойди она с ним, поэтому в одиночестве Резе без лишних подозрений купила два маленьких мотка ниток мулине, красные и белые. А на обратной дороге купила мороженое и обещанное спиртное.              Когда она вернулась обратно в номер, Бёрэм уже свежевымытым развалился на кровати и бездумно листал ограниченный список каналов на телевизоре в углу комнаты.              — За чем ходила? — тут же спросил он.              — За мороженым, — и Резе ответила ему отмазкой, — я и тебе взяла.              — Спасибо, — это было ему очевидно не интересно.              — Да помню я, помню!              Перед тем, как уйти в ванную, она с отчётливым стуком поставила на кофейный столик банку холодного пива и скрылась за дверью. Ей тут же послышался скрип старой постели, а затем быстрые шаги к столику, чему она неоднозначно улыбнулась. Некоторые аспекты его поведения становились слишком предсказуемыми для неё: например, Резе рассчитала, что если он выпьет прямо сейчас, то уже примерно через несколько минут захочет спать после целого дня за рулём. Но ещё и смущало, что в её компании Бёрэм всё чаще обращался к выпивке, пусть и не так уж и много. Эта его привычка может их сильно подвести в самый неожиданный момент. Резе только надеялась, что он упадёт в алкогольную бездну, как в далёком прошлом, когда они достигнут относительной безопасности. В глубине души она даже рассчитывала, что поборет свои страхи, и сумеет распрощаться со своим «провожатым» рано или поздно.              Всё-таки, как бы она не обманывала себя, но ей нужно было одиночество, которого она так боялась и так желала. И она не отрицала такое развитие событий, что даже расставшись, они бы снова встретились в этом тесном мире. Может быть даже на военном трибунале, но не суть. Суть в том, что она думала отдать ему должное, одно маленькое напоминание о себе, в виде памятной вещицы.              Наскоро искупавшись, Резе принялась за дело, для которого ей понадобились толстые нитки и пряди волос. О времени, которое она опять проводила в ванной комнате, она не беспокоилась, ведь, когда она вышла в номер, лицезрела подтверждение своего предположения — Бёрэм дремал, так и не найдя ничего интересного по телевизору.              Но сон его был злостно нарушен зажавшей ему нос Резе, отчего он тут же проснулся и был этому не очень-то и рад.              — Извини, но мне нужно кое-что сказать, — выпалила Резе, не давая ему и шанса на возмущение. — До утра не дотерплю.              К её удивлению, Бёрэм Брич воспринял такой внезапный разговор как данное и, приподнявшись, пригласил её начать.              Вдохнув поглубже, Резе попыталась вспомнить все отрепетированные слова, но говорила до жути неуверенно, упирая взгляд в смятое одеяло на кровати.              — Для начала хочу сказать тебе «спасибо» за твои дневники… — осознав, как это прозвучало, она поправила себя: — В том плане, что они помогли мне узнать больше о тебе, человеке, с кем я вообще сейчас нахожусь. И из-за этого я поняла, что ты обо мне вообще ничего не знаешь.              — Это не проблема…              — Нет, проблема. Я хочу быть хоть раз честной, перестать врать и прятаться, — голос её стал твёрже, но глаз по-прежнему не поднимала. — Поэтому я вот о чём подумала. Я не привыкла делиться с кем-либо информацией о себе, потому что, сам понимаешь, это нарушает кучу государственных тайн. Но я больше не могу об этом молчать. Жаль, что я не могу, как ты, описать всё это, потому что если у тебя жизнь — это целый роман, то у меня — медицинский и военный отчёты. Так что я решила, что буду рассказывать тебе некоторые истории, которые мне вспомнятся. Тебя это устроит?              Он кивнул.              — Вполне. Особенно устроит, если ты их будешь вспоминать, когда я за рулём. Хоть веселее в дороге станет.              Резе наконец-то посмотрела на него. Ей нравилось, что в его взгляде никогда не было какой-то сентиментальной жалости к ней.              — Тогда можно я кое-что расскажу прямо сейчас?              — Почему бы и нет. Всё равно не спим.              Сев по-турецки, Резе запрокинула голову к потолку и, обняв себя за плечи, предалась далёким воспоминаниям.              — Теперь я немного поделюсь своим детством. Спорим, ты, как и другие, представлял себе тёмный подвал, где толпа детей в белых рубашках жмётся друг к другу в страхе перед военными с автоматами? В целом, не так далеко от правды, но и не совсем. Мы жили в большом подземном комплексе, где ежедневно проходили медицинские тесты и военное обучение. Всё наше пребывание там было очень строгим, нельзя было ступить лишнего шага или сказать лишнего слова. Из-за этого, кстати, моим кураторам в обучении меня шпионскому делу пришлось заново учить меня как говорить, потому что я могла отвечать только «да» и «нет», но сейчас не об этом. Доктора нас ждали в процедурных кабинетах, а всё остальное время за нами следил всего-навсего один человек — Воспитательница. — Резе улыбнулась. — Она была моим самым хорошим воспоминанием. До этого она работала в обычных детских садах и даже получила медаль «Заслуженного учителя СССР». Её пригласили воспитывать нас, а она не могла отказать. Без родителей, мужа и детей — она была идеальной кандидаткой, чтобы не вызывать много подозрений. Как и все взрослые она была строга с нами, но не жестокой. Учила нас грамматике и счёту, основам естествознания, будто мы когда-нибудь сможем выйти наружу. Следила за тем, чтобы мы были чистыми, выспавшимися, чтобы мы все приняли нужные лекарства. Мы все любили её. А потом… — Она запнулась. — А потом я стала тем, кем я сейчас являюсь, и я осталась одна из всей нашей группы. И Воспитательница стала воспитывать меня одну. Точнее, она просто беседовала со мной, следила за моим состоянием, и ближе её я никого не знала… Но, в отличие от меня, она не молодела, успела выйти замуж за какого-то военного, родить ему детей, и вот уже государство разрешило ей уйти на пенсию. В свой последний рабочий день она как обычно подстригла меня, но сделала с моими волосами одну вещь. Отрезанную прядь она сплела с нитками и смастерила эдакий браслет себе на руку. Она уходила от меня навсегда, но пообещала, что никогда не забудет, — и браслет с моими волосами тому доказательство. И знаешь, мне греет душу, что часть меня всё ещё с Воспитательницей, что слышит смех её внуков, что была с ней, когда она умирала. Но, я уверена, эта частичка, как и я, снова гниёт под землёй.              Сделав небольшую паузу, Резе вернула свой взгляд обратно на Бёрэма; притихший, он сам смотрел в пустоту, размышляя над её историей. Но Резе подводила свой долгий рассказ к тому, чем хотела поделиться на самом деле:              — Я это к чему, — она достала из кармана длинную красную нить с чёрной полоской, отдающей фиолетовым бликом в свете луны, — когда нас… Нет, если нас всё-таки поймают, то я верю, что ты придумаешь, как оказаться на свободе. И я хочу, чтобы с тобой в это время была хоть часть меня.              Не волнуя её словами, Бёрэм Брич добровольно протянул ей руку, и Резе с благодарностью в глазах обвязала ему запястье красной нитью. Оглядев нитку как украшение, Бёрэм вдруг спросил:              — А мои волосы ты случаем не оставила?              — Оставила. А что́?              — Я тоже хочу сделать такой «браслетик», — без стеснения заявил он.              — А мне твои волосы зачем?              — Затем, что ты права — у меня слишком много дел на земле и я, скорее всего, выберусь даже из такой передряги. Но также мне бы хотелось, чтобы часть меня была уже под землёй в полном покое.              Его находчивость всегда приятно удивляла её, и Резе отдала ему белые нитки и его чёрные прядки. Показывала ему, как нужно переплетать, а Бёрэм схватывал налету, оказавшись способным учеником. Уже через несколько минут на запястье Резе красовался такой же браслет белого цвета с одной-единственной чёрной полосой.              — Ну что́, полегчало? — обеспокоился Бёрэм.              — Да, гораздо.              — Тогда спокойной ночи?              — Ага, спокойной.              Но Резе так и не заснула, рассматривая своё обвязанное запястье.              И на следующий день она не забыла собственных слов, периодически делясь всякими историями из её странной биографии. Так, затронув тему её странных прозвищ, ей было что́ рассказать:              — К примеру, меня называли «камикадзе».              — А вот тут поподробнее, пожалуйста, — попросил заинтригованный мистер Брич.              — Чёрт, как бы пересказать эту историю, не называя конкретных мест действия… В общем, в ходе одного локального конфликта мне поставили задачу — уничтожить важный завод. Но, если честно, это было больше моим дебютом, как оружия, и я должна была показать все свои навыки и знания. И в ходе этой операции меня должны были сбросить с бомбардировщика, чтобы я, — как помнишь в битве с демоном Цунами? — стала большой бомбой и нанесла серьёзный удар всему предприятию. Но завод охранялся и по нам открыли огонь из пулемётов. И они попали прямо в кабину пилоту — её убило мгновенно. Мы начали падать, не долетев до цели, но я сориентировалась и забралась в кабину и выровняла полёт. Я успела немного оплестись фитилями, но всё равно самым верным решением было упасть всем бомбардировщиком на завод. Отсюда и прозвище.              — Подходящее, — посмеялся он. — У тебя все истории прозвищ такие кровавые?              — Зачастую.              — Но ты совсем не кажешься угрожающей для таких прозвищ, ты уж извини за прямоту.              — Это больше для запугивания моих врагов, ты же сам понимаешь.              — Тебе бы подошло что-то более трагичное. Что-то «белое»…              — Почему «белое»?              — Это цвет непорочности и душевной чистоты. Тебе не нравится белый?              — Нет, мне он очень нравится.              Но воспринимала она белый цвет совершенно отлично от ощущений Бёрэма; для неё белый — это ничто, это пустота листа бумаги, это стерильность, чем она и была всю жизнь — белой вспышкой, после которой приходила чернота забытья.              И, конечно, её смущало, каким заметным был белый цвет в толпе. Пребывая в постоянном напряжении, что за ними следит всякий прохожий, искоса глянувший в их сторону и уже собирающийся позвонить в бюро Общественной Безопасности с наводкой на особо опасных преступников, Резе одевалась скрытно. Она скрывала свою голову и шею за платками, носила тёмные очки, мешковатую одежду, но все её труды шли прахом, ведь если она старалась быть незаметной, то Бёрэм Брич же одевался так, что Резе рядом с ним казалась самой странной. Его гардероб напоминал сицилийского денди сороковых годов, но вот уж никак не преступника. В рубашках с коротким рукавом, светлых брюках с подтяжками или брючных шортах ниже колена; он выглядел как человек, наслаждающийся отпуском и жизнью в целом, а Резе — как человек, от жизни скрывающийся. Иногда она пыталась его пристыдить, чтобы он не одевался так ярко, говоря ему, что он похож на молодящегося старика в этой одежде, а он, смеясь и качая головой, отвечал, что лучше будет молодящимся стариком, чем взрослым ребёнком.              Это её задело.              В отражении витрины магазина на неё то и дела поглядывала несуразная девчушка, пышущая юностью, но вся та свежая юность сокрыта под слоями бесформенной или слишком закрытой взрослой одежды, которая ей откровенно не шла. Судьба пророчила ей быть вечным подростком, а она упрямо играла взрослую женщину.              Так, перебирая тряпьё в магазинах-барахолках, Резе совсем поникла, и это заметил мистер Брич, давно уже скучающий в этом блошином магазине.              Когда он подошёл к ней, Резе тихо произнесла:              — Мне всё это надоело…              Возможно, ей почудилось, но как будто от её слов Бёрэм вдруг весь напрягся и мрачно как-то на неё посмотрел. Но, быть может, то была игра бедного освещения, и он, как обычно, просто сосредоточен.              — Я уже просто не могу ходить… так! — Она махнула на себя рукой, обрисовывая свой безвкусный наряд.              — Хвала Господу, ты наконец-то это поняла, — Бёрэм, явно выдохнувший от облегчения, шутливо вознёс благодарность Богу. — Но, собственно, я тут к чему? Захотела — так покупай всё, что приглянется! Денег у нас немерено на такие мелочи.              — Только не смейся надо мной, ладно? Я говорила правду, что кураторы всегда выбирали за меня одежду. Я никогда не делала это сама. Всё, о чём я могу думать, когда смотрю на одежду, — это насколько практичная она! Я не эстет, как ты, поэтому я и выгляжу вот так. Почему ты так спокойной одеваешься как буржуй на курорте?              — Скажу так, если ты не хочешь быть пойманным, то и веди себя как невиновный. Я вот выгляжу как обычный турист, а ты — будто скрываешься от полиции. Естественно на тебя все обращают внимание.              — Тебе легко говорить, у тебя триггер не внешний.              — Поверь, есть множество вариантов того, как сделать из тебя прелестную туристку, не раскрывая при этом твоей лебединой шейки.              — Ну и как же? — сдалась Резе.              — Неужели снова просишь меня о «сопровождении»? — он точно издевался над ней!              И только сейчас Резе осознала, как ловко он разыграл весь диалог, что теперь она просит его совета. Чуть не поперхнувшись от злости, ей пришлось стиснуть зубы и притворно-мило прощебетать:              — Просвети же меня в мир эстетики и красивой одежды, богатый господин!              — Что ж, хорошо, — мистер Брич, поправив подтяжки, снисходительно кивнул и повёл её прочь с барахолки, — для начала зайдём куда-нибудь получше этого блошиного рынка.              В его голосе появились нотки буржуазной наигранной манерности, что казалось Резе уморительным, но она держала лицо ошарашенной простушки, непонимающий всего этого блеска и шика. Немного помотавшись по городу, Бёрэм Брич нашёл то, что искал, в одном из зажиточных районов и привёл её к дверям модного ателье «Гиацинт». Что-то эта идея перестала казаться ей такой уж и смешной, но сдавать назад было бы глупым, и так что Резе переступила через своё униженное достоинство и продолжила играть по сценарию этого причудливого писателя Бёрэма.              Стоило им только пройти за порог, как к ним тут же подлетела услужливая девушка-консультант в хорошеньком вельветовом костюме. Сразу распознав знающего человека с кошельком, она обратилась к Бёрэму и у них завязалась оживлённая беседа, в которой Резе изредка принимала участие, но практически сразу оказывалась не в потоке обсуждения тканей и фасонов. Скучающе она рассматривала готовые наряды и переставала понимать, в чём разница ателье и барахолок, но вслух этого не произносила.              И она дождалась, когда консультант их ненадолго оставила, чтобы принести выбранные платья.              — Ты как рыба в воде здесь, — безоценочно подмечает Резе.              — Да уж, не думал, что так скоро «окунусь» во всё это снова. — Он пожал плечами. — Спасибо в этом моей матери; она таскала меня по всем бутикам, учила всем тонкостям нарядов для женщин, как разные фасоны смотрятся на фигуре, как правильно подбирать цвет…              — А зачем она заставляла тебя учить это?              — Чтобы я нравился девушкам, конечно! Она хотела сделать из меня идеального мужчину, который всегда сможет заказать для своей дамы платье и сделает это со вкусом.              — Насчёт идеального мужчины не знаю, но стилист из тебя бы вышел неплохой, — хитро улыбнувшись, сказала Резе.              Но Бёрэм только отмахнулся.              — Я не путаю хобби с работой.              Хмыкнув, Резе хотела съязвить что-то про такое «хобби», но к ним вернулась девушка-консультант с несколькими платьями на выбор. И Резе пришлось оставить эту беседу, скрывшись в примерочной. Большинство платьев были белыми, но все они скрывали её шею. Одни были длинными, другие коротенькими, облегающими и пышными, с открытыми плечами или воздушными рукавами. Но взгляд её зацепился, когда в зеркале перед ней мелькнула девушка в платье с короткой развивающейся юбкой, рукавами-колокольчиками, полностью закрытой шеей, но при этом с открытым декольте. Будь природа милосерднее к ней и одари она её бюстом побольше, этот вырез смотрелся бы ещё эффектнее, но даже так она нравилась себе.              Обдумав всё, она решительным движением откинула занавеску и покрасовалась перед Бёрэмом, который в ожидании уже начал листать модные журналы. Консультант, следящая неподалёку, лепетала о хорошем вкусе, о правильном выборе, о всех подчёркнутых качествах фигуры, а мистер Брич, оглядев с головы до ног, сказал ёмко:              — Настоящий лебедь, не правда ли?              И, подыгрывая этому сценарию, Резе сделала небольшое па́ из балета «Лебединое озеро», чем обескуражила наповал и Бёрэма, и консультанта. Но последняя не растерялась и пригласила к кассе за оплатой.              — Если я — стилист, то ты, значит, — прирождённая балерина? — иронически шепнул Бёрэм Брич по-немецки.              — Можно сказать, это тоже моё «хобби», — в таком же тоне отвечала она. — В качестве постоянной тренировки я занималась гимнастикой и как раз балетом. Меня даже учил этому знаменитый танцор, постоянно повторяющий, что у меня непревзойдённые задатки таланта.              — И ты не мечтала стать балериной?              — Не-а, и в мыслях не было. Балет — та же армия, только в пачках и стразах. А я всю эту мишуру не люблю.              Кивнув каким-то своим мыслям, Бёрэм отошёл к кассе, около которой возвышались стенды со шляпками, бретонские и канотье, панамы и федоры, однотонные и полосатые, с цветами и перьями. Недолго осмотрев ассортимент, он попросил консультанта показать ему белую летнюю широкополую шляпку, обвязанную такой же жемчужно-атласной лентой, переливающейся перламутром. С видом знатока крутил её в руках, но, встретившись с вопросительным взглядом Резе, вдруг опустил шляпку ей на голову.              — Мне показалось, что чего-то не хватает, — лукаво проговорил он, поправляя поля.              Незаметно он подыграл её страхам, скрыл под белыми полями коротко подстриженные волосы, и Резе ничего не сказала, покрутившись у зеркала. Девушка за кассой не переставала нахваливать этот белоснежно-чистый образ, хоть и обращалась постоянно к Бёрэму. Эти незамысловатые намёки, осторожные взгляды украдкой; Резе стало даже чуть жаль эту бедняжку, ведь той не на что было рассчитывать — сердце этого господина было одноместной кроватью, на которой лежать вдвоём было крайне неудобно. Рассчитавшись, они наконец покинули благоухающие стены «Гиацинта», и Резе облегчённо выдохнула:              — Что ж, спасибо за опыт, но больше я в такие места ни ногой.              — Тебе не понравилось?              — Я уж лучше и дальше буду по барахолкам ходить.              Разочарование читалось на его лице, но он только покачал головой, как родитель, не знающий как вернуть благоразумность глупому ребёнку. Впрочем, Резе мало волновала его снисходительность к её молодому нраву бунтующего подростка, главным для неё было то, что в отражении на неё глядела прекрасная незнакомка, в которой со спины никак уж не узнаешь напуганную беглянку. И она со всей смелостью заявила:              — Но следующее платье я выберу сама!              И она не покривила душой, в самом деле на следующей остановке они обходили различные магазины, где Резе искала что-то, что ей понравится. В голове у неё уже был примерный образ желаемого наряда: что-то простое, невычурное, без подкладок и воздушной юбки, а также открытое, чтобы окончательно заткнуть все страхи за пояс. И вот Бёрэм Брич, утомлённый бесконечными прогулками и безвкусным выбором безымянных витрин, он услышал её радостный возглас — удача, Резе нашла то, что так упорно искала. Но увидел он совершенно бесформенный чуть мешковатый и свободный сарафан на бретельках, в котором вертелась довольная собой Резе. Наряд опасно обнажал её шею, но ей было всё равно; она купила тонкую полоску белой ткани и застегнула около чеки, что была её знаменем.              В последнее время Резе пребывала в положительном расположении духа, что однако вызывало в ней странное предчувствие какого-то зла. И в поиске этого зла она слушала по радиоприёмнику, оставленному ей куратором, новости. В мире всё аналогичным образом было мирно, но ей это казалось затишьем перед бурей. Она могла уверять себя, что всё это говорит её подсознательная паранойя, она хотела объяснить всё именно так, что её исчезновение никак не повлияло на мир, что она взяла и испарилась из истории и памяти людей. Её лицо больше не опознаваемо — её больше не существует на бумагах и нет её данных в генетических библиотеках.              Что-то упорно было не так.              С этой мыслью она переключала частоты, пытаясь выйти на человеческий голос диктора в статическом шуме и помехах. Она не могла объяснить свои переживания Бёрэму, оттого предпочитала игнорировать его недовольные вдохи. Всё-таки именно он был за рулём, но Резе со своим радио, мешала его музыке. До префектуры Фукуока оставалось каких-то несколько часов езды, а там — синий океан и острова.              И всё же ей было неспокойно.              Шоссе, ведущее их в закат, протекало мимо побережья, галечных и песочных пляжей, где виднелась фиолетовая кромка воды, принимающая солнце в себя. Но Резе не смотрела на прекрасные пляжи; её «Океаном» был сейчас только радиоприёмник.              — Да брось ты его уже, — сказал ей Бёрэм Брич. — Заселимся в мотель и там послушаешь новости.              — Я хочу убедиться сейчас, иначе не успокоюсь.              — Я уверен, за эти несколько часов ничего серьёзного не произойдёт…              — Тихо! — скомандовала она, когда из радиоприёмника послышалась человеческая речь. — Веди ровнее.              Ей было плевать, насколько глубоко он подкатил глаза и цокнул языком от недовольства — всё её внимание было отдано этому увесистому прибору, связывающего её со всем миром. Аккуратно, чуть дыша, она держала его на коленях, откуда связь ловила чуть лучше.              Из «Океана» раздалось нечёткое:              — …вости. Повторяю! Сроч… новости! В продолжающейся между Советским Союзом и Соединёнными Штатами войне было применено новое оружие, которым американцы атаковали несколько советских городов. Объём разрушений неизвестен, но по заявлениям американской армии, оружие чрезвычайно летально и разрабатывалась для противостояния демонам…. Согласно полученной информации, оружие, которым атаковали Советский Союз — это чрезвычайно мощная бомба, в основе которой лежит уран или плутоний, то есть энергия ядра…              Бёрэм Брич резко вывернул руль, и машина со свистом съехала с шоссе на пляж. Но Резе, завороженная голосом диктора, в оцепенении не шелохнулась, вцепившись в радиоприёмник мёртвой хваткой дрожащих рук.              — …И мы знаем название этого оружия!              — Ядерное оружие…              Её сухие губы тихо прошептали это имя, что отозвалось рваным дыханием и часто вздымающейся грудью. Немигающий взгляд застыл на этой железной коробке, диктующей сухую статистку смертей, но она не различала названных цифр, не хотела их слышать, представлять эту невидимую толпу чёрный теней, что смотрит прямо на неё и задаёт лишь один-единственный вопрос:              Почему мертвы мы, а не ты?              Самое страшное случилось, и она не могла винить никого, кроме себя самой. Безвольно шевеля губами она в безумстве шептала весь тот поток мыслей и сожалений, что наполнял её разум до краёв:              — Они вернули его… Они воссоздали ядерное оружие без Человека-бензопилы… Если бы я только добралась до него, если бы я… Тогда я…              — Хватит. В этом нет твоей вины, — беспристрастный голос Бёрэма окатил её холодом, от которого её передёрнуло.              — Это моя вина! — взревела Резе, цепляясь до белых ногтей в радиоприёмник. — Если бы я осталась…              — То что́? Американцы бы всё равно изобрели ядерное оружие и сбросили на Советский Союз, и ты бы этому никак не помешала!              — Ты не знаешь! Ты, чёрт побери, ничего не знаешь! — наверное, она впервые кричала так сильно, так ужасно, что не узнавала саму себя в этих эмоциях. Отдышавшись, она сбивчиво пояснила то, что так долго скрывала: — Я прибыла сюда снова только из-за Человека-бензопилы. Из-за его чёртового желудка. Он сожрал демона Ядерного оружия, а демон Бомбы и сам мечтает его сожрать. В этом симбиозе… Я бы могла контролировать и страх перед бомбами, и перед ядерным оружием. Войны бы стали не нужны, когда вся сила у одной страны… Но я чёртова эгоистка, я сбежала от своего предназначения!..              — Это не твоя война.              — Нет, моя! Я была рождена для неё.              — Для чего ты была рождена — решать Богу, а не другим людям.              — А не ты ли говорил мне, что не существует испытаний нам не под силу? Но когда это удобно тебе, то от испытаний можно убежать, получается? Лицемер! Ты и твоя рыжая сука! Вы все лицемеры! Меня от вас тошнит. Я вас всех ненавижу!              Резе чувствовала, как в ней что-то оборвалось, отчего она свободно изливала из себя все мысли страшной руганью, которую бы никогда не произнесла в иных обстоятельствах. Сквозь красную пелену она видела его побледневшее лицо с пустым выражением бесконечной усталости и подсознательно умоляла себя же прекратить, не говорить того, за что потом будет стыдно смотреть в глаза. А его чёрные глаза безжизненно следили за ней, но за ними не было ничего, кроме пустоты.              И он твёрдо сказал:              — На сегодня достаточно.              От неожиданности Резе не успела остановить его руку, быстро нашедшую кнопку выключения безучастного голоса диктора. Её захлестнуло негодование, но он уже вырвал из её рук радиоприёмник и закинул его на заднее сиденье. Сразу она бросилась туда же, однако Бёрэм Брич схватил её и крепко держал, пока она брыкалась и пыталась вгрызться зубами в его глотку, похожая на взбесившееся животное.              — Нет! Не смей! Я должна слушать, я должна смотреть…              — Кому? Кому ты должна? — спрашивал он.              — Демону! Это условие… — Вдруг она обмякла, будто потеряла сознание, но её тихое бормотание всё ещё доносилось из дрожащего тельца: — Я никогда не должна закрывать глаза, когда умирают люди…              — Но сейчас ты ничего не видишь, — заметил Бёрэм Брич. — Это просто радио. Ты ничего не нарушаешь.              Ей не нравилось, что в его словах присутствовала логика, и ей не нравилось, что он опять был прав. Судьба словно издевалась над ней, сведя её дороги с послушником демона Завоевания, в чьих речах было зерно истины. И как же сильно клокотало в ней раздражение, что именно в этот роковой момент сжимал её в своих объятиях именно он. Никогда она не знала объятий, чувственных, утешающий, искренних; с детства она привыкла успокаиваться сама, обнимала себя за плечи, в одиночестве. То, что происходило сейчас, не напоминало ей объятия, скорее, Бёрэм Брич старался удержать её от поспешных поступков, которые бы разрушили весь их план, и этими разочаровывающими объяснениями она уверяла саму себя, не отвечая взаимностью.              — Прими успокоительные. Иначе будет только хуже.              Обессиленная, она не пререкалась и, казалось, совсем утратила голос, выплеснув тот весь на Бёрэм. Судорожно покопавшись в бардачке, Резе нашла нужную пластину и также наспех выпила две таблетки. Однако почти моментально живот её скрутило от спазма, к горлу подкатила гадкая желчная волна тошноты, и она успела закрыть рот ладонью и вылететь из машины, чтобы упасть на колени в песок и отдать таблетки обратно. Перед глазами расплывался белый океан песка, пестрящие крошечные ракушки, круглые камешки, она терялась в бесконечных песчинках этого млечного пути, который разрушила в одно мгновение желчью своего желудка.              С трудом поднявшись на шаткие ноги, она была подхвачена Бёрэмом, уже протягивающий ей воду.              — Тебе нужно выпить. Станет лучше, обещаю.              — О каком «лучше» вообще может идти речь, когда мир на грани ядерной катастрофы?!              — Об обыкновенном. О самом обыкновенном…              Обманув её ожидания, Бёрэм повёл её дальше по берегу прямо вниз, к чернеющему океану. Она даже не обратила внимания, как его пальцы держали её руку, мягко и нетребовательно, увлекая за собой навстречу уходящему солнцу. Это зрелище натолкнуло Резе на страшную мысль, что это последний закат в её жизни. Что прямо сейчас, стоит только солнцу покинуть их, наступит вечная тьма; они увидят на небосводе большую чёрную птицу, от которой отдалится маленькая точка, что стремительно приближается к воде, и рассвет не наступит для них — в гости постучится Смерть, от которой они так давно скрывались, но теперь-то радушно впустят и пригласят за стол.              Но вот опустились сумерки, зажглись настоящие звёзды, а бомбардировщика не видать. Её голые ступни целовали волны, а в душе у неё поселилось странное чувство вторичности происходящего. Она давно не курила, но когда Бёрэм протянул ей сигарету — она ни за что бы не отказалась. Это были не её сигареты, а дешевые hi-fight, но вкус и запах ей показались похожими. Однако стоило дыму проникнуть в нос, заплясать змеёй перед глазами, как предстали перед ней горящие обломки и сотни тысяч обгоревших трупов на земле…              Дыхание спёрло, Резе схватилась за грудь, где демоническое сердце забилось в пике возбуждения от столь чу́дной картины, написанной её воображением, что словно было готово взорваться и обличить чудовище, что жаждет разрушений и смерти.              — Я должна была умереть… — вырвалось у неё.              Где-то там, за противном писком в ушах, она различала ведущий голос Бёрэма, указывающий ей лечь на мягкий песок и поджать ноги. Но самые главные слова она распознала вернее всех:              — Дыши. Только дыши. Ты должна дышать и больше ничего…              После она не слышала ничего.              Ей было очень холодно, мокро и колюче.       

***

      О случившемся до её забвенного сна они предпочитали не говорить вовсе. Бёрэм держался несколько отстранённо, но, быть может, причиной тому настроению была и сонливость, ведь он уже почти целый день за рулём. Только Резе замечала, как он то и дело посматривал в её сторону, когда её пальцы хватались за грязный от песка подол сарафана. Сжимая губы в тонкую полоску, она не могла заставить себя выразить всё то раскаяние за брошенные сгоряча слова, потому что они были высказаны не ради его боли, а ради снятия груза с её плеч от долгого молчания, так как она говорила чистую правду. И думалось ей, что Бёрэм Брич тоже это понимал и оттого не таил на неё обид, а лишь отстранился, не мешая ей отныне своим лицемерием.              Последние сутки в префектуре Фукуока должны были стать лучшими в их поездке, но без беспечной болтовни Бёрэма ей они казались ссылкой на каторгу. Впрочем, она получила то, чего желала, и не спорила.              А способ, как извиниться, не говоря этого прямо, она ещё найдёт.              Вскоре они доехали до посёлка Кануя, что стал их пристанищем, где они даже не станут коротать ночь, а только переведут дух и вновь двинутся в путь, чтобы успеть на корабль в один конец. Но вместо привычного мотеля они выбрали рёкан «Киномия», сославшись на заслуженное разнообразие под конец дороги. Непривычная традиционность заведения была глотком свежего воздуха после европеизированных и американизированных номеров, от которых у них порядком кружилась голова. Вместо повседневной одежды администратор рёкана выдал им юкаты в цветах, отличающих постояльцев «Киномии» от постояльцев других подобных заведений. Взглянув друг на друга по-новому, они вдруг осознали, что никогда не показывались в традиционных одеяниях.              — Ты, наверное, такое часто носил в юности? — спросила Резе.              — На самом деле мы практически всегда следовали европейской моде, а традиционно-японские наряды надевали только на праздники.              — Хм, как думаешь, я успею забрать платье из прачечной, если отдам его прямо сейчас?              Бёрэм взглянул на часы.              — Да, у нас полно времени до полуночи.              Но не успела Резе и шагу ступить за порог их номера, как к ним постучался сотрудник отеля с корзиной фруктов и бутылкой саке в руках. К их общему удивлению, оказалось, что в поддельных документах Бёрэма сегодняшняя дата значилась его днём Рождения, и «Киномия» обязывалась поздравлять постояльцев маленьким подарком за счёт заведения.              — С этими документами мы можем справлять дни Рождения хоть каждую неделю, — проговорил довольный провернувшимся обманом Бёрэм Брич, хватаясь в первую очередь за саке.              — О, тут ещё и рисовые пирожки есть! — А Резе, тем временем, копалась в корзинке и обнаружила ещё один приятный подарок.              Со вчерашнего дня у неё не было и крошки во рту, так что, пребывая в жутком голоде, немного перебила себе аппетит. Бёрэм же достал сервиз для саке, спрятанный в одном из шкафчиков их номера. Сам напиток был уже подогретый, поэтому они поспешили разлить его по керамическим чашками и пригубить. Если Бёрэм входил во вкус, то Резе ограничилась одним глотком, ведь наступила именно её очередь садиться за руль.              Алкоголь был приятным, но это неожиданное поздравление накатило на Резе лёгкой грустью.              — Хочешь что-то сказать? — Бёрэм будто угадал её мысль.              — С какой стати?              — У тебя это на лице написано.              Пожав плечами, Резе всё же поделилась:              — Это всё просто напомнило мне, как раньше я боялась дней Рождения.              — Обычно дети наоборот хотят вырасти как можно скорее.              — У нас всё было немного по-другому. Дело в том, что для нас не существовало времени в привычном понимании этого слова. Мы не знали, какой сегодня день, месяц, год, а те, кто пытался считать, рано или поздно сбивались. Единственные даты были в записях докторов, но мы никогда не могли их увидеть. И наши дни Рождения всегда были сюрпризом для нас самих же. Причём сюрпризом неприятным… Потому что все мы знали — чем старше мы становимся, тем более опасные операции нас ждут. Так что я совсем не хотела взрослеть, но судьба восприняла моё желание слишком буквально.              — Желания — дело такое, деликатное, с ними нужно быть осторожными, — просторно отвечал Бёрэм, отпивая саке. — А после того, как ты стала собой, ты узнала свою дату рождения?              — Неа-а, только год знаю.              — Врёшь, по глазам вижу.              — Честное слово! Я даже знать этого не хочу.              — Но для обычных людей это важно. А ты разве не хочешь быть «обычной»? — и Бёрэм решил надавить на неё по-другому.              — Не знаю, мне кажется это странным. Не все же любят праздновать дни Рождения. Не думаю, что буду выделяться этим.              — Но у всех определённо есть чёткая дата рождения, которую они знают.              — Мне ткнуть случайным образом в календарь, чтобы ты от меня отстал?              — Можешь хоть сегодня выбрать, не жалко.              — А что́, если мой день Рождения, и правда сегодня, просто я об этом не знаю? — Резе откровенно начала шутить и издеваться.              — Тогда я должен тебе подарок, — но Бёрэм воспринял эту игру серьёзно.              — Хм-м…              Резе задумчиво почесала подбородок, карикатурно размышляя о выборе желания, но осенила её совсем неожиданная идея.              — Я хочу проколоть уши!              Кажется, и сам Бёрэм опешил от такого предложения, однако быстро принял его радушно. Раньше они не могли позволить себе проколы в теле, ведь смысл их испарялся после каждой регенерации их природы, но сейчас, будучи свободными от битв, — это был достаточно непрозрачный намёк на разорванные отношения с прошлым. Бёрэм Брич даже припомнил те года, когда и сам ходил с чёрными серьгами-пусетами, не нуждавшийся в превращении в настоящего демона, обходясь навыками профессионального киллера.              Так, обговорив план дальнейшей прогулки, они покинули рёкан и направились в ближайший ювелирный магазин, где присмотрели для Резе небольшие аметистовые гвоздики-серёжка из серебра. А Бёрэм обошёлся теми же простыми пусетами, не изменяя своим традициям.              И пока они гуляли по кварталам, всё больше и больше замечали, каким оживлённым посёлок был: разгорячённый, местные жители украшали его улицы и дома, а на главной рыночной площади возводились передвижные палатки с развлечениями и едой под разноцветными точками бумажных фонариков. Подслушав разговоры местных, Бёрэм подтвердил свои и её мысли, что идёт активная подготовка к летнему фестивалю, и, возможно, к полуночи также запустят фейерверки, если погода не испортится. Такая программа вечера им понравилась, но до того времени им ещё нужно было как-то скоротать полдня.              Потом они пошли в кафетерий, в котором наконец пообедали, а Резе за едой изучала путеводитель.              — Интересно, тут есть океанариум? Всегда мечтала там побывать…              — Сомневаюсь.              Ещё пролистав пару страниц, Резе печально вздохнула.              — Эх, тут только ботанический сад. Ну что́, сходим туда?              — Почему бы и нет.              После обеда они направились к ботаническому саду, где, к их превеликой удаче, успели купить билеты на экскурсию, тем самым скоротав ещё час за монотонной речью экскурсовода о том многообразии цветов, что им удалось вырастить в этом саду. Особенно им понравились дивные клумбы лилий, красных, тигровых, белых и даже паучьих. Это было очень душистое убийство времени в окружении бабочек, но когда Резе направлялась к выходу, оглядевшись по сторонам, не обнаружила своего напарника по несчастью. Посчитав, что они просто разминулись в толпе, она осталась на месте возле ворот в ожидании его скорого поиска её пропажи.              И она сама увидела его уходящим к воротам от лавок цветов, выращенными на продажу в саду. Он тоже её увидел и помахал, но другую руку подозрительно держал за спиной.              — Что тебя задержало? — полюбопытствовала невинно Резе.              Но вместо словесного ответа, Бёрэм Брич галантно вправил ей за ухо белую лилию. На мгновение она опешила от неожиданного подарка, что забыла поблагодарить, и спросила прямо:              — Почему?              Однако его этот бестактный вопрос не оскорбил и он примирительно улыбнулся.              — Потому что у тебя день Рождения. На праздники принято дарить цветы.              — Только поэтому? — как-то неловко она уточнила.              — Ещё потому, что лилии подчёркивают красоту.              От этого ответа она совсем потерялась.              — И я наконец-то понял, какое прозвище тебе по-настоящему подходит, — заявил он гордо. — Ты — Белая лилия Токио!              А вот это уже было на него похоже, и Резе скомканно поблагодарила его, пускай она и упрямо не понимала, что же происходит у него в голове.              До начала фестивальных гуляний они успели вернуться в свой номер, вспомнив вопрос серёжек и проколов в ушах. В этом они положились на собственную силу, купленные иглы и спит для дезинфекции. Резе не была страшна боль, но она нервничала, как бы чуть пьяный Бёрэм сделал всё ровно. Он заверял её, что сам себе однажды уши прокалывал и в более худшем состоянии, так что сейчас всё пройдёт гладко. Но, спустя два укола и неприятных ощущения в мочках, она заметила, что проколы были не совсем симметричны. Видимо, Бёрэм Брич до этого не сталкивался с такой проблемой, нося пусеты, но он всё отрицал.              — Если не нравится, то просто сорви чеку, — шутливо подсказывал он.              — Иди ты! — Она показала ему язык. — Подставляй уши — буду бить!              На этот раз руки у неё не дрожали, она твёрдо била в отметку маркером без какой-либо жалости. Бёрэм ещё потом долго смешно ойкал от покалывающих ощущений.              — Так тебе и надо, — приговаривала Резе ему назло.              Но с этим маленьким изменением во внешности они будто бы немного изменили и собственное мировоззрение на, казалось, обыденные вещи.              Ближе к вечеру вещи были собраны, а администратор отеля удивился, что постояльцы не провели и ночи на мягких татами, но Резе и Бёрэм уже оставили номер и ушли к машине. Поднявшийся ветер играл с юбкой сарафана, и Резе неосторожно проговорила:              — Надеюсь, я не скоро испачкаюсь снова…              Она даже чуть заскучала по удобной юкате. Впрочем, её утешила мысль, что в Фукуока она сможет купить себе свою собственную юкату на память о Японии. А Бёрэм не казался хоть сколько-то тоскующим по родине, с которой его в очередной раз разлучали обстоятельства войны, словно у него это вошло в привычку, нестоящую каких-либо переживаний. Он только курил и скучал на ярмарке фестиваля, явно незаинтересованный в простых развлечениях; Резе и не заставляла его, а сама ненароком сравнивала этот фестиваль с токийским прошлогодним, первым в её жизни. Тогда она веселилась и разыгрывала удовольствие, чтобы впутать Денджи в липкую паутину влюблённости, но ей это было не нужно — достаточно наблюдать за этой жизнью хотя бы издалека, пока не взрастит нужную смелость в себе и не войдёт в неё стройным потоком.              Бёрэм Брич снова оставил её возле фургончика с жареными такояки, как она думала, в поисках ларька с сигаретами для долгой дороги, но он вернулся с довольной улыбкой и хитрым прищуром, что выдавали в нём задуманную пакость.              — Я тут подумал, а зачем нам смотреть на фейерверк с толпой, если можно найти более уединённое местечко? — сказал он заговорщики.              — Не боишься, что я и тебе язык откушу в таком местечке?.. — язвительно Резе задала риторический вопрос, посмеявшись и над своими методиками отвлечения жертвы.              — Пожалуй, рискну. Я договорился и теперь у нас на час есть в полном распоряжении моторная лодка.              — Чем ты угрожал этим бедным людям? — Резе посмеялась.              — Неважно. Главное, что сделка состоялась, — лукаво проговорил он.              Не интересуясь подробностями, Резе послушно последовала за ним к пляжам залива Хаката, перед этим вернувшись к машине, откуда Резе достала проклятый радиоприёмник. Под недовольными взглядами Бёрэма ей пришлось уверять его, что не станет включать новостные каналы и берёт технику с собой исключительно для приятной сопровождающей музыки. Из-за трагедии в Советском Союзе Резе была временно изолирована от телевидения, радио и даже газет — это ей немного напомнило жизнь в бункере, знакомую с малолетства, и не противилась ей. Вместо неё все новости читал Бёрэм Брич, переваривая для неё все ужасные заголовки, и пересказывал её цензурный вдоль и поперёк вариант. До чего ж злы шутки судьбы, в которой Резе, скрываясь и сбегая на волю, всё ещё находилась под информационным куполом, воздвигнутым для её же защиты. Если раньше каждая её личная жертва была возложена на алтарь блага государства, то отныне все жертвы были во имя её блага.              Эгоизм победил! Это и значит быть самостоятельной единицей, такой особенной человеческой жизнью, ставить собственное счастье превыше всего?              Но счастливой от этого Резе себя не чувствовала. Но, наверное, она слишком торопит свои чувства и они прибудут чуть позже. Вот только она думала, что они расцветут в ней, стоит им покинуть границы префектуры Токио.              Отмахнувшись от лёгкого разочарования, Резе увидела вдалеке приставленную к пирсу худую лодку. Бёрэм Брич зазвенел ключами зажигания от мотора, расположенного на транце, и вежливо подал даме руку, приглашая на борт их маленького судна. Чуть оттолкнувшись от пирса, Бёрэм с первой попытки запустил мотор, и их судёнышко с гудением и брызгами помчалось в черноту вод в свете луны. Пока ветер трепал их волосы и одежду в беспощадном танце, Бёрэм любовался видом, а Резе снова настороженно искала сигнал какой-нибудь одинокой радиостанции, играющей песни для всех неспящих.              — Всё повторяется… — загадочно произнёс Бёрэм, наблюдая за попытками Резе настроить радио.              Из-за шума мотора и возбухающих белыми пионами волн Резе его не расслышала.              — Ты что-то сказал?              Но Бёрэм беззаботно помотал головой, а она резонно приняла, что ей просто показалось.              Тёмные облака чуть закрывали своим пуховым оперением чернильный небосвод, но, судя по весёлым крикам и свисту, это не отговорило организаторов от запуска красочных фейерверков. Их лодка как раз отплыла чуть дальше от побережья, где затевалось представление, и остановилась в ожидании шоу. С минуту на минуту должны были вспыхнуть разноцветные искры, но Резе продолжала копаться с частотами даже в такой момент.              — Музыкальное сопровождение сейчас так важно? — осторожно подобрав слова, полюбопытствовал Бёрэм с плохо скрытым сарказмом в интонациях.              — Мне что-то тоскливо, так что я хочу послушать что-то меланхоличное, — сказала она просто.              — О! У меня такой музыки хоть отбавляй!..              — Я хочу меланхоличное, а не похоронный марш — разницу чувствуешь?              И наконец-то её труды увенчались успехом — из радиоприёмника донёсся нечёткий голос ведущего, зачитывающего название группы исполнителей и их следующей песни. Но речь его прерывалась помехами, что группу они так и не узнали, а от названия песни осталось только «Star… Sky». Меняя положение радиоприёмника, Резе пыталась найти лучшую точку сигнала, пока сквозь шуршание не раздались первые ноты гитары и синтезатора, передавая что-то воздушное и внеземное, как сами звёзды, о которых изредка было слышно в общем шуме.              Но тут вдруг мелькнула вспышка, а за ней вторая, третья! — то были запущенные змеями в небо искры, рассыпающиеся калейдоскопом цветных всполохов. Тогда, в отчаянии из-за слабости сигнала, Резе вскочила на палубу с высоко — насколько то позволял её незначительный рост — поднятым «Океаном» и включила громкость почти на максимум. Люди на фестивали были так поглощены зрелищем, что и не заметили белого призрака над водой, поющего свою грустную песню, в которой теперь отчётливо звучали слова:       

«The world, the world, the world, the world

Just for you, for nobody else…»

      — Осторожно! Ты что там учудила? — восклицал Бёрэм. — Упадёшь же!              — Пусть все слушают Sad F.M., а не только мы! — смеялась Резе, явно несерьёзно настроенная.              И она покачивалась в такт музыке, а когда попыталась самостоятельно спуститься обратно на сиденье, внезапно поскользнулась на мокрых от попавших капель волн досках и своим пошатнувшимся положением с радиоприёмников наклонила лодку набекрень; нелепую ситуацию усугубил Бёрэм, дёрнувшийся к ней в ту же секунду, чем окончательно взвалил на одну сторону вес обоих пассажиров.              По самому нелепому стечению обстоятельств лодка перевернулась.              Ледяные воды залива приняли их радушно, что вмиг пробудили их из зачарованного сонного состояния, вызванного волшебными огнями и красотой музыки. Первым опомнился Бёрэм, сказав:              — Я же говорил!              А Резе, в ответ на его замечание, окатила его солёными брызгами. И тут она поняла, что руки её пусты, — от неожиданности радиоприёмник, должно быть, выпал из рук прямо в пучину океана. Беспомощно рассматривая воду, Резе заметила плавающий неподалёку цветок лилии, выпавший из её волос, чуть посеревший от воды. Потерять за один вечер две дорогие для неё вещи она не намеревалась, поэтому взяла цветок и вправила его обратно за ухо, где и было его место. Всё это время за ней наблюдал Бёрэм, словно поджидающий, что она всё-таки бросится за своим прошлым, но был приятно встречен её спокойствием. И, убедившись в её хладнокровии, принялся переворачивать лодку обратно.              Вдвоём они запросто управились, но главная трудность подстерегала их, ведь нужно было ещё как-то забраться на неё, не перевернувшись снова. Первым забрался Бёрэм Брич, пока Резе с другой стороны поддерживала лодку, а следом он потянул её за собой, и они отправились к берегу, благо, хоть ключи от мотора не утонули.              Но небо, разбухшее фейерверком как от пороха, низвергло проливной дождь на их голову, укачивая на волнах и подгоняя ветром.              — Я думаю, мы прокляты! — крикнула Резе.              — Не сомневаюсь!              Чудом они добрались до пирса, когда страшные волны океана уже начали вставать на дыбы, и поспешили к машине, оставленной ближе к лесу, шумевшего на окраине посёлка. Мокрый песок пытался цепляться за ноги, замедлял и месился, но на твёрдой асфальтированной дороге они бежали от дождя как можно скорее в укрытие. Трепыхающееся на ветру, как белый флаг, и абсолютно прозрачное от влаги платье Резе было маяком для Бёрэма в абсолютно сырой мгле, и вскоре этот маячок привёл его к машине. Ключи снова были у него, так что ей пришлось подождать его. Под деревьями её меньше беспокоил дождь, под ними она могла тяжело дышать, успокаивая возбуждённые нервы.              Как только двери были открыты, они тут же завалились на передние сиденья, но, отдышавшись, принялись обустраивать салон для короткого ночлега. И речи не шло, чтобы вести машину в такую непогоду, поэтому сходу они согласились, что подождут рассвета и тогда отправятся в путь. Особенно отдыха желал Бёрэм, пробывший на ногах почти полные сутки. Они быстро опустили передние сиденья в горизонтальное положение и накрыли их и пассажирские места большим пляжным полотенцем, что стало для них покрывалом; от мокрой одежды также поспешно избавились, переодевшись в сухое; включённый обогрев только-только набирал силу, и им было всё ещё очень холодно.              Тогда Резе вспомнила об одной своей припрятанной в сумках вещице — заимствованной из «Перекрёстка» бутылке грузинского вина.              — Неужели уже наступило будущее? — некогда уставший Бёрэм Брич вмиг приободрился.              — К твоему счастью — да, — обрадовала его Резе.              Она недолго провозилась с открытием бутылки, откупорив её складным ножом, и звук выскакивающей пробки им понравился — маленький салют для их ушей. Бокалов у них не было, а пить, передавая друг другу бутылку, ей показалось скучным, поэтому предложила:              — А давай сделаем вот как — перед каждым глотком будем рассказывать какие-нибудь страшные факты из своей жизни. Так быстрее и бутылка кончится, и время до рассвета пролетит.              Поначалу Бёрэм стушевался, почесав затылок.              — Даже не знаю. Ты и так бо́льшую часть моей жизни прочитала. Не думаю, что я что-нибудь новое вспомню.              — Но ты же не всё описал, так ведь? — настаивала она. — В твоих дневниках время остановилось на семидесятых, а это еще целых двадцать лет! Я начну, а ты подхватишь.              Чтобы не бросать с головой в омут и не сталкивать его с самыми шокирующими фактами её невообразимой жизни ходячего эксперимента, первое, что она вспомнила, было в какой-то степени «лёгким».              — Например, я знаю, как живёт моя мать, которая оставила меня в роддоме.              — И как же она поживает? — осторожно уточнил Бёрэм в ожидании худшего.              — Замечательно. — Она улыбнулась. — Нет, правда, я не шучу! Однажды я подглядела в документах её фотографию и имя. Её лицо я запомнила, наверное, навсегда и мне даже казалось, что она и до этого мне снилась… Но шутка в другом. Как-то я ехала на поезде с кураторами в плацкарте, и мимо наших мест прошла женщина. Обыкновенная, непримечательная женщина, но у меня сразу глаз зацепился за её профиль. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, — это она. И самое, конечно, больное, что она подсела к мужчине с двумя детьми, которые оказались её семьёй. Она тоже видела меня, но не обратила никакого внимания. Естественно она не могла меня узнать. Вот так вот тесен мир…              — А твои кураторы знали об этом?              — Да. Они не хотели, чтобы я знала это. Думали, это меня расстроит.              — А ты расстроена?              Резе помолчала. Она много думала об этом, но к единому чувству так и не пришла.              — Не знаю. Мне кажется страшным, что она бросила меня, а я всё равно её защищаю.              И отпила вина, немым образом обозначая конец истории и передачу эстафеты Бёрэму.              Тот посмотрел в горлышку бутылки и с приятными нотками грузинских виноградников отдался воспоминаниям.              — Ну-у, я тут вспомнил, что не упоминал про войну во Вьетнаме. Там я был в одном отряде с юнцом, совсем мальчишкой, у которого отец погиб на Пёрл-Харборе. Из-за старика он, собственно, и пошёл на войну добровольцем, хотел быть таким же героем. А ещё он жуть как ненавидел всех азиатов. В это же время я придуривался индейцем, и его это вполне устраивало — я ведь коренной американец, получается. И он считал меня своим лучшим другом, а потом умер в одной вьетнамской ловушке.              Он сделал большой глоток, а Резе отошла от лёгкого недоумения. И затем разразился ужасным смехом от не менее ужасной истории.              — А ты говорил тебе нечего рассказать! Значит, слушай теперь…              И они долго так травили истории из жизни, провожая прошлое в будущее игристого вина, настоявшегося как и их проклятая вечность, над которой только и оставалось, что смеяться. Но бутыль не была, к сожалению, столь же вечной, подобно им, и оставалось только три глотка.              Три самые страшные истории.              — Это я приберегла перед «десертом», — заговорщицки сказала Резе, интригуя своего единственного слушателя. — Если в двух словах, у руководства был долгосрочный эксперимент над моей репродуктивной системой…              Бёрэм вскинул брови и окинул её многозначительным взглядом.              — Ага, ты правильно расслышал. Им было интересно, способна ли я родить, а если могу, то каким бы тогда был ребёнок? Обычным человеком или таким же чудовищем, потому что демоническое сердце гонит через себя всю кровь в нашем организме? Проект был заморожен до тех времён, когда холодная война была бы остановлена разрушительной победой Советского Союза и меня можно было бы отправить на девятимесячный карантин. В целом, они хотели больше таких, как мы, на изучение, и мужчин, и женщин. И также их беспокоили поиски идеального кандидата на роль отца, потому что тут тоже вставала куча вопросов, вроде того, что может ли кандидат быть человеком или обязательно таким же существом и так далее…              Ей показалось, что поднятая ею тема немного взволновала его, но, возможно, тому виной было опьянение, постепенно охватывающее Бёрэма.              — Мы в самом деле животные для них, — вырвалось у него со смехом, но затем он спросил необычайно серьёзно: — И ты бы пошла на такое?              — У меня не было бы выбора. — Она пожала плечами. — Но, признаться честно, не могу себе простить даже мысль, что приведу в этот ад такого же ребёнка, как сделала это моя мать. Тем более, я точно знаю, мне бы не позволили побыть в роли матери, потому что это, ну… слишком человечно, не находишь?              Он как-то рассеянно кивнул, а она сделала глоток. Задавать ему аналогичный вопрос не было необходимым, потому что Резе знала — Бёрэм никогда не думал о создании жизни, о продолжении своего рода, он мечтал только встретиться с семьёй в аду. И поэтому благоразумно промолчала, протянув ему бутылку.              — А я, наверное, сознаюсь кое в чём… Помнишь, я скрылся после битвы с демоном Цунами? Я тогда был пойман за поджёг жилого дома… Но это было не единственное, что я сделал в ту ночь.              Нервно поглаживая полотенце под собой, Резе напряжённо вслушивалась в его плывущую, как поток, речь. Вдохнув поглубже, на выдохе Бёрэм Брич сказал просто:              — Я убил демона Завоевания.              Она на мгновение замерла. Не верила в услышанное, но оттого так желала, чтобы это было правдой. И, заметив, что Бёрэм хотел чем-то дополнить рассказ, перебила его:              — Нет, ничего не говори. Не объясняй, почему ты это сделал; боюсь, что разочаруюсь. Потому что ты мне сейчас начал сильно-пресильно нравиться. Еле сдерживаюсь, чтобы не расцеловать тебя.              Невинно отмахнувшись, Бёрэм отпил предпоследний глоток и потупил взгляд, улыбаясь как-то неловко. Но она понимала, что он чувствует: все, кого он любил, — давно мертвы, а она радовалась смерти его переродившейся вечной любви, которую он убил собственными руками. В конце концов мерзкой чувствовала она саму себя.              От досады обернувшегося разговора Резе выхватила бутылку и поведала то, что её не покидало:              — Ты задумывался о том, можешь ли ты умереть? — но начала издалека, задав простой вопрос.              — Теоретически — это возможно, если уничтожить сердце.              — Только теоретически. А практически — никто не проверял. Но что́, если я тебе скажу, что наши учёные изобрели способ убить разум, но не тело?              — Что ты имеешь в виду?              — Придётся опять углубится в старые планы на меня. Я думаю, ты заметил, что демон Бомбы, мягко говоря, плохо влияет на меня? И моё руководство это понимало. А если бы я всё-таки заполучила силу ядерного оружия, то после завершения войны меня бы, как оружие, спрятали бы куда поглубже. Вот ты представь, как будет бесноваться демоны внутри меня, я ж на потолок от этих голосов залезу! И, если бы я под их давлением сошла с ума, — это бы стало большой проблемой. Так что руководители задумались, как решить эту проблему. Вариант с расчленением сразу откинули — долго собирать в критической ситуации и велик шанс кражи сердца. Искусственная кома тоже не подошла — с ней много технических трудностей. И тут они обратились к опыту прошлого — вспомнили как проводили лоботомию и немного адаптировали операцию под меня…              — Какую ещё, к чёртовой матери, лоботомию? — не понимал Бёрэм.              — На моём опыте выяснили, что демон, грубо говоря, «живёт» в правом полушарии мозга, поэтому они придумали иглой сделать небольшое пространство между двумя полушариями, а чтобы не зарастало — вставляли железную пластину. И, главное, сбросить операцию легко — чеку сорвать, и сознание ко мне вернётся.              Она ожидала любой реакции, но не была готова услышать его смех. Чуть истеричный, заливистый смех охваченного безумия от осознания, в каком мире они живут. В чём-то Бёрэм был прав — они, и правда, находились в аду.              — И что́ же? Это сработало? — спросил он насмешливо.              — Да, на мне проверяли.              — И какого это?              — Я мало что помню, если честно. Я много спала, иногда рисовала, мне включали музыку, но я словно ходила во сне. Голосов больше не было, но вместо них я стала видеть чёрный силуэт демона Бомбы в разных углах камеры. Но я не испытывала страха или каких-либо эмоций вообще, всё будто происходило не со мной. И это было лучшим чувством на свете. Если мне всё-таки придётся провести вечность под землёй, то уж лучше с лоботомией… А ты как думаешь?              — Не знаю… Видеть, как твоя любовь живёт телом, но разумом — мертва, наверное, самое худшее наказание.              Ей, пожалуй, послышалось. Поражённая Резе посмотрела на него в страхе столкнуться с пугающе осознанным взглядом. Но он был где-то далеко, вслушивался в звуки стихающего дождя, говоря больше сам с собой, чем с ней. Это её успокоило, и она добавила:              — Я заметила, что меня сначала заставили быстро повзрослеть, а потом будут возвращать обратно на уровень развития ребёнка. То большая, то маленькая и так по кругу…              Ничего ей не ответив, Бёрэм кивнул невпопад.              — А ещё моим первым белым платьем, получается, была смирительная рубашка!              Внезапная шутка рассмешила его, но не сильно, — было видно, он жутко пьян и хочет спать. Поэтому Резе допила последние капли истины и, убрав бутылку в багажник, сказала ему тихо:              — Вот мы и распили вино на будущее. А перед тем, как ты заснёшь, я бы хотела отдать тебе кое-что.              — Что? — полусонно спросил он.              Она вложила ему в ладонь зажигалку, ту самую, с выгравированным Кремлём, выданную шпионам за отличную работу.              — Ты спас мне жизнь — она по праву твоя.              Сейчас он не мог в полной мере оценить этот момент, но утром, она уверена, сильно удивится. А пока Бёрэм Брич был сражён наповал вином, так что свалился без сил на бок, заснув мгновенно с зажигалкой в руке, которую крепко сжал.              До рассвета оставалось не так много времени, и Резе, улёгшись рядом, рассматривала лилию, чуть увядшую за это время, но всё ещё дорогую сердцу. Ей дарили всего два цветка за всё время, и ей казалось это плохим знаком. Она никогда не была суеверной, но столько произошло за последнее время, что вполне могла подозревать и злой рок.              И всё-таки одну историю она не рассказала; та показалась ей больше грустной, чем страшной. В детстве она никогда не видела солнца и, скорее всего, никогда бы не увидела, если бы не демон, выбравший её. Жив в памяти тот морозный зимний день, когда её впервые вывели из бункера: всё вокруг было белым-бело, погружённое в долгий сон под снегом, а синева ночи была вездесущей. Тогда Резе ещё напугалась, что так мир и выглядит всегда, а солнце было большим обманом Воспитательницы, подумавшей вселить в детей надежду таким образом. Но куратор, сопровождающий её и ласково называющий «соловейчиком», указал на восток, где тёмная синева голубела, становилась бирюзовой, а затем вдруг появились краски — жёлтые, розовые, красные! У Резе аж дух перехватило от переполняющего её изумления: долина заливалась светом и блеском бриллиантов, сверкая и искрясь всеми драгоценными камнями.              Резе видела солнце, а солнце впервые увидело её.              Беспробудный сон изредка прерывался рассветом, исчезая в вечности ночи.              Но вот их машины коснулась полоска света — дождь ушёл, за ним — и тучи, освобождая место новому дню. Аккуратно, не потревожив спящего, Резе вернула передние места в изначальное положение и села за руль. Перебрав кассеты, автомагнитола тихо заиграла советские песни, совсем неслышно, что Бёрэм даже и не дёрнулся.              Встречное новое солнце посылало на лобовое стекло поцелуи, и Резе их принимала, а Бёрэм в отвращении поворачивался спиной. Увядшую, но не потерявшую изящества, лилию, что пережила нырок в океан, Резе положила на панель перед собой.              Стойкое ощущение, что это всего лишь сон её бесконечной комы, испарилось. Эстрадная певица говорила ей:       

«Выше птиц, выше птиц лететь хочу я,

Чтоб взглянуть с голубой высоты

На страну, на страну мою большую,

На леса, на луга, на цветы…»

             Поправив зеркало, она сказала самой себе:              — Я — жива.              И сделала глубокий вдох.              Машина исчезла за горизонтом…