IX. Игра слов

      Выдыхая сигаретный дым в открытое окно машины, Резе терпеливо ждала своего напарника. После произошедшего между ними около получаса назад они коротко обговорили дальнейший план действий: Бёрэм Брич достал из дивана заготовленный заранее чемодан, а Резе, одевшись, спустилась на парковку. Это была уже вторая сигарета «Беломорканал» ожидания меж её губ, и она перебирала пальцами по рулю в попытке собраться с ворохом мыслей. Так задумавшись обо всём случившимся за один сумасшедший вечер, она и не заметила, как вторая сигарета истлела, и пепел осыпался на брюки. Но Резе не удосужилась стряхнуть его и просто выкинула окурок в окно.              Один и тот же вопрос неумолимо преследовал её: не ошиблась ли она?              Не поторопилась ли она?              И ответа она никак не находила, как ни старалась. Всё вокруг ощущалось странным сном, в котором где-то позади неё поджидает зловещая тень демона, но её нигде не оказывалось. Резе была совершенно одна в этой машине, на этой парковке, во всём этом мире. И больше всего на свете она, пожалуй, хотела лишь спать, долго и беспробудно, без кошмаров и сновидений — просто не видеть, не слышать, не знать ничего.              Выдохнув полной грудью, Резе положила голову на руль и позволила себе прикрыть глаза. Эти секунды замершего в шуме города времени казались ей блаженством. Ей это было необходимо — остановиться, подумать, взвесить каждое решение, что не оставалось бесследным для целого человечества. Но она ни за что не отступила бы, не обернулась, не посмотрела бы назад — путь избран и отныне она твёрдо ступала на неровную дорожку галечного пляжа.              От неожиданного стука в окно Резе вздрогнула и оторвалась от руля — на неё смотрела пара насмешливых чёрных глаз.              — Спишь? — спросил Бёрэм Брич еле слышно через закрытое стекло.              Устало покачав головой, Резе поправила волосы и постаралась придать себе менее потрёпанный вид, пока Бёрэм укладывал тяжёлый чемодан в багажник. В зеркале заднего вида она увидела свои тускло мерцающие зелёные глаза над проступающими в тот же тон синяками и, поморщившись, поправила зеркало, наблюдая теперь за мужчиной. В прохладную ночь на нём не было пиджака, а рукава рубашки закатаны по локоть в небрежной манере и, управляясь с чемоданом, он держал подмышкой толстую стопку тетрадей. Он быстро захлопнул за собой багажник и, немного погодя, уже оказался на пассажирском сидении впереди. Увесистое множество тетрадей мистер Брич поспешил спрятать в бардачок.              — Что это? — поинтересовалась Резе.              — Чтиво на вечер, — уклончиво отвечал он.              На самом деле она догадывалась, что это за «чтиво», ещё когда впервые переступила порог его квартиры. Тогда ей показалось, что одна половица поскрипывала явно громче остальных и под ней могло быть что-то запрятано. И, уходя прогревать машину, Резе украдкой заметила, как он наклоняется к этой самой половице. Скрытое так глубоко «чтиво» его тетрадей могло оказаться даже криминальным, и ей было немного интригующе узнать тайны, запечатлённые там. Остаётся только ненавязчиво напроситься их прочесть.              Но как это сделать она придумает позже, когда они будут далеко-далеко от Токио.              Спрятав тетради, Бёрэм Брич исполнил ещё один фокус, словно волшебник с кроликом в шляпе, вытащив из кармана брюк отпитую ещё в квартире бутылку коньяка. Пригубив немного от горла, он объяснился:              — Я подумал, что надо бы закончить начатое.              — Да уж, — проговорила Резе, — тут ты прав.              Машина завелась, и дорога их вела к следующей остановке — району поблизости, а точнее, к телефонной будке на тротуаре, откуда Резе нужно было совершить один крайне важный звонок, от которого зависел весь их дальнейший план побега.              Эта ночь ей казалась поистине бесконечной.              Проезжая мимо небоскрёба с огромным цифровым циферблатом, Резе, к своему удивлению, обнаружила, что время переходило границу двенадцати часов.              Ночь только-только начиналась.              А Бёрэм Брич, видимо, чтобы заставить часы бежать быстрее, припадал жаднее к горлышку бутылки, глоток за глотком приближаясь всё ближе к её дну. Его взгляд был прикован к дороге, но никак не реагировал на пробегающие по лобовому стеклу белые мазки света фонарей, будто бы вовсе был не здесь, в этой машине, а где-то в глубине, на задворках своего разума.              — Эй, сильно в отрыв не уходи, — сделала ему замечание напарница. Или, её уже можно называть «соучастницей»?              Помолчав, он тихо ответил:              — Куда ж я от тебя теперь-то уйду…              Такой ответ отчего-то её не устроил и даже немного вскипятил и до того ужасно растревоженные нервы.              — А я не хочу, чтобы в момент погони ты свалился с ног и подставил меня.              — Если такое и произойдёт, то зажми мой верхний резец и брось меня, как гранату, в охотников.              Его слабая шутка всё-таки смогла заставить Резе усмехнуться от комичности подобной несуразной картины. В целом, их нынешнее положение было до ужаса абсурдным, нескладным, что ей хотелось смеяться громко, надрывно, до слёз на глазах и болей в боку.              И она это сделала.              Громко хохоча, Резе почти не разбирала дороги, как бы не пыталась держать взор открытым. Для Бёрэма, не сводящего с неё встревоженного взгляда, она, наверное, выглядела окончательно обезумевшей. Но она в самом деле уже давно так не смеялась от души над глупостью встречных на её пути мужчин.              — Тебе плохо? — неожиданно участливо поинтересовался мистер Брич.              — О, лучше не бывало! — отсмеиваясь, воскликнула Резе, убирая прилипшие ко лбу пряди.              — Боюсь тогда предположить, что было твоим худшим днём, если сейчас — лучший, — покачав головой, сказал он и посмотрел на болтающееся на дне остатки коньяка. — Больше предлагать тебе не стану…              — Верно! Ничего мне не предлагай, — подхватила возбудившаяся Резе, — это я буду учить тебя как жить по-настоящему.              — А ты знаешь как? Или тебе всё-таки пригодится помощь «провожатого»?              Резе задумалась. Ведь, действительно, что́ она знала о жизни за пределами железной могилы? Только заученные по сценарию отрывки будней обычных людей, чьи реалии не явятся к ней даже во снах. Она делала свои первые шаги, как младенец в теле взрослой девушки, неуверенные и неровные, но уже хотела сорваться на бег к мнимой, отрезвляющей сознание свободе, подальше от беспробудной комы, полумрака бункеров, стальных амбаров и белоснежных операционных. Но ещё она, наблюдая тихо украдкой, замечала, ощущала под кожей, что Бёрэм Брич сам лишь «играет» жизнь, словно вызубренную роль, следует подготовленным репликам, однако, если Резе закроет суфлёрскую будку на его сцене, то вот он окажется потерянным под прямым светом прожекторов.              Поэтому она предложила:              — Давай поступим вот как: мы оба что-то да знаем о жизни и поэтому будем удивлять своими знаниями друг друга каждый день.              — Удивлять я умею.              — Это я уже заметила.              — А удивлять правдой можно?              — Нужно. Значит, по рукам?              — По рукам. — И он протянул ей руку.              Резе странно покосилась на его ладонь, не ожидавшая, что он воспримет её слова настолько буквально.              — Удивляешь, — сказала она и ответила на рукопожатие, насмешив в свою очередь уже его.              Почти опустевшие дороги Токио привели их на тихую торговую улицу, где большинство витрин погасили приветливый свет. Но им нужны были не магазины. Остановившись у зелёной телефонной будки, Резе вышла из машины и направилась прямо к аппарату. Но не успела снять трубку, как за ней последовал Бёрэм, свободно ввалившийся в кабину к своей соучастнице этого большого преступления. Резе замерла в нерешительности, и мистер Брич спросил:              — Это приватный разговор?              Помедлив, Резе покачала головой и сняла трубку.              Они слушали долгие гудки в разящей тяжёлым дыханием тишине, пока с другого конца провода не раздался мужской голос:              — Кто это?              — Это я, твой соловейчик, — как-то грустно отвечала Резе.              — В это время все соловейчики уже должны спать в своих гнёздышках. Что-то случилось?              — Да. Я всё-таки решилась поехать на ту вечеринку. Я, вроде как, нашла себе партнёра для танцев.              Голос какое-то время молчал, как будто связь резко оборвалась, но потом прозвучал следующий вопрос:              — Я знаю этого «партнёра»?              — Да. Это «мистер Синнер».              — Что ж, это действительно неожиданно. Рад за тебя. Только перед танцами приезжай ко мне на минутку, я бы хотел передать тебе пару вещичек.              — Ко скольки?              — Ближе к рассвету.              — Там же, где и всегда?              — Всегда там.              — Спасибо тебе ещё раз.              — Береги себя.              Внезапно потяжелевшая трубка была повешена. Резе не смогла найти, что сказать, и лишь посмотрела на свидетеля её разговора с «куратором», ожидая самого очевидного вопроса. Но Бёрэм спросил:              — Неужели ты и со своим начальством поделилась этим глупым прозвищем?              — Конечно, — сказала она, слегка улыбнувшись, — на самом деле эту шутку я придумала как раз, когда обсуждала тебя с куратором.              — И что ещё ты рассказывала обо мне?              — Что у тебя просто отвратительный вкус в женщинах.              — Знаешь, я начинаю жалеть, что ты вмиг перестала быть строгой-строгой и серьёзной.              — Я и сейчас серьёзная — просто ты пьян.              — И что же нам тогда делать дальше?              Резе пристально посмотрела на него, обдумывая двусмысленность его вопроса, но, отметив про себя простодушие его помутнённых чёрных, как самая беспробудная бездна, глаз, ответила легко:              — Протрезвеешь в дороге. А сейчас нам нужно где-то скоротать время до рассвета.              — Есть предложения? — спросил он, покачивая остатки коньяка. — Сегодня ты у нас «у руля».              Над новым маршрутом ей не пришлось долго размышлять, ведь почти сразу вспомнила одно своё иррациональное желание, вспыхнувшее сразу как только ей дали время попрощаться с этим непонятным для неё городом.              — Есть. Хочу навестить памятные для меня места. Первое как разу тут рядом. Пройдёмся?              Но Бёрэм Брич зловеще заулыбался, а в паре тёмных бездн засиял мрачный огонь.              — Ведёшь меня на распутье?              — Нет, всего лишь к «Перекрёстку».              — А в чём разница?              Хмыкнув, Резе сказала:              — Наверное, как между Ален Делоном и Аллен де Элоном.              Немое согласие, что разницы никакой не существовало, растаяло в одиноко покинутой телефонной будке, в которой на мгновение стало тепло.       

***

             Дорога была близкой, но Бёрэм Брич и Резе гуляли неспешно, растягивая эту ночь, смакуя каждую минуту неспящего, шумящего клокочущей жизнью Токио где-то вдали от мёртвых улочек, где кафе и магазины давно повесили табличку «закрыто» на двери. Не переговариваясь более, шли они по закоулкам, аккуратным тротуарам и маленьким каменным ступенькам, ведущих их всё выше и выше по улице, пока не остановились у тёмного прохода между двумя бетонными зданиями. Точнее, остановилась Резе, а Бёрэм Брич, погодя, обернулся, не услышав вторящих ему тихих шагов маленькой мышки.              — Это тоже часть твоего памятного места? — спросил он безучастно.              — А ты знал, чем для меня закончится эта «часть»? — она ответила вопросом на вопрос.              Бёрэм пожал плечами.              — Она не посвящала меня во все свои планы.              — Поэтому ты так хотел, чтобы она тебе их раскрыла?              — В женщине должна быть какая-то загадка. И в госпоже Макиме их было даже слишком много.              Усмехнувшись, Резе шагнула навстречу темноте сомкнувшихся теней.              — Не поспоришь. И вот ещё одна загадка — знала ли она, что я пойду именно этим путём из-за твоей никудышной слежки?              Проход, что поначалу казался ей идеальным прикрытием от навязчивого преследователя, где тени укрывали её от посторонних пытливых глаз, в одно роковое мгновение обернулся такой же идеальной мышеловкой для неё, когда грудь пронзило копьём, и она истекала кровью в ногах своей безжалостной судьбы, окружённая помойными крысами, словно своими сородичами. Всё те же контейнеры с помоями стоят на своих местах, возле них мелькают длинные крысиные хвосты. Но тут Резе заметила, что один хвост лежит и не шевелится. Приглядевшись, она разглядела крысиный труп, который объедала другая крыса.              Этот проход был полон маленьких умов, что подчинялись демону Завоевания и служили ей глазами и ушами. И в него Резе вбежала, как в кроличью нору, откуда вернулась уже разобранная по частям.              — Некоторые загадки должны оставаться неразгаданными, — только и сказал Бёрэм, на что Резе промолчала.              Сколько бы демон Завоевания не был мёртв, она всё равно не могла совладать с преследующим по пятам чувством, от которого ей хотелось ускорить шаг, развернуться и убежать, но, упрямо сжав кулаки, продолжила размеренно идти бок о бок с Бёрэмом. Ей не хотелось признавать это, однако компания кого-то рядом невидимо помогала ей легче переносить эти давящие по обе стороны монументальные стены, чернеющие прямо в небо.              И вот они у «Перекрёстка», тихой и молчаливой непреступной крепости, чей фасад залила голубым морем луна.              — Может, ты ещё и замки взламывать умеешь? — поинтересовался мистер Брич.              — И не только это. — Резе достала из кармана пиджака связку ключей. — Я ещё умею их открывать.              На её остроту Бёрэм цокнул языком в такт открывающейся двери, о чём оповестил всё тот же несменный колокольчик. Кафе встретило двух непрошенных гостей одиночеством пустых столов с поднятыми стульями и интимным полумраком. Резе было непривычно видеть полюбившееся место в голубых тонах: раньше, когда бывала здесь, всё было залито солнечными ваннами от рассвета до заката. И она легко кружилась между столиками, заворожённая и почти прозрачная в лунном свете, пока Бёрэм устраивался на полюбившемся с прошлого посещения диване. Он допил на одном вдохе последние капли коньяка и поставил пустую бутылку на стол.              — Так откуда у тебя ключи? — спрашивал он, выдыхая алкогольное амбре.              — Они у меня были всегда на случай, если за мной будут гнаться, например, и мне нужно будет затаиться. — Взмахнув руками ещё раз она опустилась на другой диван рядом. — Но это кафе больше не принадлежит Штабу. Оно было продано сразу же после всей этой заварушки с Макимой, чтобы следы затерялись.              — А новые владельцы знают, что их кафе открыто для советских шпионок?              — Конечно же нет. Но если мы будем вести себя аккуратно, то они ничего и не заподозрят.              — Насколько аккуратно? Я бы хотел, к слову, взять молока.              — К чему это?              — К виски, конечно.              — Здесь нет виски, — категорично подметила Резе.              Но тут мистер Брич потянулся к другому карману брюк и исполнил второй аналогичный фокус, вытащив на этот раз маленькую бутылку виски.              — Есть.              — Я надеюсь больше нигде у тебя в штанах бутылки не спрятаны?              — Это последняя. Так можно взять молока?              — Ладно, будет тебе молоко, — сдалась она, — но сиди тут, я сама принесу.              — Конечно, ты же официантка, в конце концов.              — Номер телефона на салфетке я тебе всё равно не напишу, — прежде чем скрыться на кухне, Резе отшутилась.              Проработав в кафе неделю, она запомнила, где повара хранили продукты, поэтому быстро проскочила по чистому полу и нашла нужный холодильник, откуда достала уже начатую бутыль молока. Она сомневалась, что повара или администрация запомнили, сколько молока осталось перед закрытием, и решила, что если она оставит бутыль на том же месте, то никто не заметит подвоха.              Вернувшись в зал, Резе также вспомнила, какой маленький тайник хотела проверить. Этим секретом с ней поделился шеф, а она, только спустя больше полугода, открывала потайную дверцу внутри шкафчика под барной стойкой, от которой у неё был при себе маленький ключик. Один щелчок в замочной скважине и она убедилась, что всё осталось на прежних местах: старая бутыль вина и одинокая кассета для магнитолы с её любимыми песнями. Стук бутылки о стол не остался не замеченным для острого на такие вещи слуха Бёрэма, и он тут же отпустил комментарий:              — О, пополнение банкета!              — Чёрта с два я дам тебе вылакать грузинское вино просто так, — но Резе остудила все его алкогольные порывы. — Сохраним это на будущее.              — Надеюсь это будущее наступит поскорее.               Не забыв прихватить невысокий стакан, она поставила добытое на столик перед Бёрэмом.              — Рассчитываю на щедрые чаевые, как в прошлый раз.              — Чаевые я тебе налью. Неси ещё стакан для себя.              — Я за рулём.              — Но ты же сама говорила, что не можешь напиться. А я не пью один.              — Ты только что бутылку коньяка один прикончил.              — И это было скучно, — а Бёрэм всё не отступал. — Выпей со мной, и я удивлю тебя потом.              Поборов недоброе предчувствие от подобного рода «сюрприза» и желание гадко подшутить, Резе принесла второй стакан. Бёрэм Брич принялся разливать виски и смешивать его с достаточным количеством жирного молока. Для полноты вкуса он попросил достать ещё сиропа, который Резе нашла у всё той же барной стойки. А когда получившийся коктейль был готов, мистер Брич с гордостью в плывущем голосе объявил:              — Whiskey Milk Punch — самый мягкий удар в твоей жизни. Тост?              — За нашу свободу, — ответила Резе и подняла стакан.              Раздался короткий звон, и коктейли были выпиты на одном дыхании.              — Без льда, конечно, не совсем идеально, но и так неплохо, — выдохнул Бёрэм и принялся смешивать вторую порцию. — И ты была права — это место действительно навевает воспоминания. Я вот вспомнил, как ты плюнула мне в кофе.              — Если я плюнула тебе в кофе, то почему ты его выпил? — рассмеялась она. — Ты странный.              — Это ты была странной, когда назвала этот кофе «непрямым поцелуем».              — Сойдёмся на ничье? — Резе подняла свежий коктейль как новый тост.              — Сойдёмся. — И он ответил на этот тост.              Пускай Резе и не чувствовала пьянящей волны по телу, но манящая сладость была определённо приятной ей, к тому же, раньше подобного она никогда не пробовала. Ей нравился вкус новизны, которую она ни разу не ощущала на языке. Но воспоминания о минувших днях в этой кофейне напомнили ей также о вопросе, который она, наконец, могла ему задать:              — Чей номер телефона ты тогда оставил на записке с чаевыми?              Бёрэм как раз осушил ещё один стакан, и это заметно сказалось на нём: взгляд его плавал в тёмной трясине забытья, а движения стали неестественно плавными, но он с силами старался держаться уверенно и пытался говорить ясно:              — Значит, ты так и не позвонила…              — Я этого не говорила.              — Тогда что́ ты услышала?              — Ничего. Только тишину, — она сказала прямо. — Так это всё-таки был ты?              — Я этого не говорил.              — Не увиливай.              — Но ведь и ты молчала в тот момент.              — То есть, мы дозвонились и просто молчали в трубку, ожидая какого-то подвоха?              — Вот глупость, не правда ли? — он усмехнулся.              — Зачем ты вообще оставил эту записку?              — А ты как думаешь?              — Скажи уже честно. Мы же договаривались.              Бёрэм помолчал, а потом откинулся на спинку дивана и расслабленно потянулся.              — Мы договаривались удивлять друг друга, и вот это откровение я, пожалуй, придержу на потом.              Резе брезгливо фыркнула.              — Только если в этом откровении окажется какая-нибудь простецкая ерунда про слежку за телефоном, с которого совершался звонок, то я ударю тебя куда сильнее, чем виски с молоком.              — Ладно, сюрприз не получился.              За это Резе больно ударила его кулаком по предплечью, и Бёрэм Брич от неожиданности и силы девушки-бомбы схватился за ушибленное место и забавно ойкал, чем смог заставить её заулыбаться такому ребячеству. Ей на мгновение даже забылось, что они — не дети, которые пробрались в закрытый магазин, а преступники, за которыми через несколько часов откроется самая настоящая охота. Об этом ей напоминала только тупая боль чуть выше ключицы и пропитавшая кровью тряпка на запястье Бёрэма. Они обязательно сорвут свои триггеры, но лишь в месте уединённом, где никто не услышит и не увидит.              А до той поры они будут превозмогать эти неудобства.              — Ты только погляди — виски закончился! — опомнился мистер Брич, повертев пустую бутылку. — Значит, пришло время удивлять.              Из маленького кармашка на рубашке он достал коробок спичек и зажёг одну. Резе внимательно следила за его движениями рук, а Бёрэм также быстро и внезапно открыл рот и положил на язык горящую спичку, закрыв её за зубами. Это смогло в какой-то степени удивить Резе, представившую, как сильно был проспиртован его рот алкоголем, но он продолжал спокойно выжидать интригующую ноту. Спичка, наверное, сразу погасла, подумала она и уже решила, что это и был весь фокус, как вдруг мистер Брич вновь открыл рот и высунул язык, на котором всё ещё горела спичка.              — Ого, — не смогла сдержать искреннего удивления Резе.              — Я же говорил. — Довольный собой и своим удачным трюком, Бёрэм подумал на спичку, и та от сильного алкогольного дыхания вспыхнул ещё ярче. — Ой, чуть напалм не вышел.              — Да уж, мы снова убедились, что ты хорошо владеешь языком во всех смыслах, — сказала Резе ядовито и достала кремлёвскую зажигалку. — Я тоже могу показать маленький трюк с огоньком.              — Я весь во внимании.              Щёлкнув пару раз зажигалкой, в её руке появился маленький красный огонёк, мягко греющий на слабом сквозняке, и Резе без тени сомнения, поднесла его к своему лицу. Она будто следовала за Бёрэмом, когда открывала губы навстречу пламени, с которым стала целоваться «по-французски» своим языком. Лиловый кончик вмиг запёкся от страсти, начал чернеть, а Резе так и оставалась бесстрастной к происходящему.              Крышка зажигалки захлопнулась вместе с маленьким представлением очень резко, пробудив Бёрэма будто от гипнотического транса, в котором он так неотрывно любовался крошечным пламенем любви на языке. А девушка-бомба с подожжённым фитилём вопросительно вскинула брови, беззвучно спрашивая у него, что он думает?              И мистер Брич ответил просто:              — Красиво.              — Что именно?              — Всё.              Этот ответ её устроил, и она одарила его чудовищно-очаровательной улыбкой с ведьминским прищуром зелёных глаз. А когда они одновременно посмотрели на тихое тиканье настенных часов, то сиюминутно приняли возникшую заминку странно обернувшегося разговора за знак, что пора прибрать за собой следы и ехать навстречу в другое памятное место.              Ведь до рассвета было ещё долгих пять часов.              На выходе из «Перекрёстка» их поджидала только углубившаяся чернота беззвёздной ночи, покрывающая двух беглецов махровым одеялом. Но Резе не замечала этой бескрайней тьмы, которой любовался Бёрэм, — она упрямо смотрела в бесконечный проход, что так манил и пленил сокрытыми в нём страхами.              — Мы можем пойти другой дорогой, — учтиво предложил Бёрэм.              Резе с недоумением на лице взглянула на него.              — Давай ещё прогуляемся, — он продолжал настаивать.              И она, бросив прощальный беглый взгляд на мрачного призрака прошлого, свернула вместе со своим «провожатым» на большую и широкую улицу, что вела их всё ниже и ниже, покуда они не вышли к той самой телефонной будке.              Они снова вернулись в самое начало.

***

      — Школа? Серьёзно?              С недоумением Бёрэм Брич оглядел фасад закрытой на ночь школы, куда его привело юное приведение заброшенных воспоминаний.              — Значит, будем в самом деле учить друг друга жизни? — спросил он.              Резе пожала плечами.              — А давай. Я в школу ходила всего лишь месяц, пока притворялась для миссии. У меня только образование шпиона.              — Только шпиона?              — Ну…              Загибая пальцы, Резе вошла в школу, пока Бёрэм галантно держал открытой дверь для неё.              — Ещё среднестатистического гражданина тринадцати стран, лётчика, водителя, снайпера, сапёра, а также физика-ядерщика.              Мистер Брич присвистнул.              — И к чему тебе эта школа? Ты и так знаешь больше, чем любой другой человек.              Резе помедлила с ответом. Задумчиво оглядела небольшие школьные ящики, среди которых кто-то рассеянный забыл закрыть дверцу и внутри виднелись мужские сменные туфли. Немая тоска отразилась на её лице.              — Возможно потому, что в школе ты не один с куратором, которому нужно как можно больше и быстрее запихнуть в тебя информации перед очередным заданием.              — Разве в этом эксперименте не участвовали и другие дети?              От этого вопроса Резе отшатнулась, как от огня. На мгновение она вновь показала свой страх, свою уязвимость, но только на мгновение, тут же отмахнувшись и склеив по кусочкам тот образ колкой девчонки, и сказала:              — Теперь моя очередь задавать вопросы. Лучше ты расскажи, как ты учился в школе?              Бёрэм принял её подмену и повёл плечом.              — Что ж… я плохо помню это время. В первых классах мне было тяжело привыкнуть к новой обстановке, да и, к тому же, сверстники меня не принимали.              — Из-за чего?              — Из-за моего смешанного происхождения. Я странно говорил, был выше других детей… Здесь не нужно многого, чтобы стать изгоем.              Минуя главный коридор, они поднялись на второй этаж, где преимущественно располагались учебные аудитории, пустые и тихие, похожие друг на друга с маленьким отличием в номере и букве над дверьми.              — И что́? Ты всегда был белой вороной?              — Поначалу да, но потом родители перевели меня в мужскую гимназию, и вот там я уже смог влиться в коллектив. Тем более, я начал гораздо лучше говорить по-японски, а мой рост стал предметом зависти и гордости моих одноклассников, потому что я был завидным игроком в спортивных соревнованиях.              — Расскажи больше. Ты был в каких-нибудь клубах?              — О да, я входил в дискуссионный клуб. И я даже имел какой-никакой успех в этом… Хотя, честно говоря, я хотел посещать театральные занятия после уроков, но отец мне не позволил.              — Почему?              — Говорил, что это всё глупости. Мне нужно было думать не о сцене, а о будущем, о карьере.              — Только не говори, что ты планировал уйти в политику — тебе запрещено туда соваться, — рассмеялась она.              — Нет, мой отец хотел, чтобы я строил военную карьеру, — но Бёрэм продолжал серьёзно. — Он поддерживал мои творческие глупости, когда я был ребёнком, думая, что я просто развиваю актёрские навыки и умение импровизировать, но стоило мне заявить, что я хочу связать с этим жизнь… Что я хочу писать стихи, пьесы, песни — целую историю для театра, его ответ был прост: когда я добьюсь звания и пенсии, вот тогда я смогу сочинять столько пьес, сколько захочу. А потом началась война, и театр как-то позабылся…              Улыбка сошла с лица Резе тенью, оставив её с горьким послевкусием от этого откровения. Их разговор в очередной раз принял мрачный оборот, в котором они остановились у окна, наблюдая за пустынным внутренним двором школы. Резе чувствовала и без всяких слов, как постепенно возвращавшиеся воспоминания о прошлом отравляют его мерно тонущий в алкоголе разум, как мысль о недосягаемом театре мерцает, подобно замку из грёз, на алом горизонте. Мистер Брич более не казался расслабленным и шутливым повесой — в свете голубой луны были видны морщины его усталых переживаний.              — Эй, а давай я угадаю твой любимый предмет? — и Резе не давала ему полностью уйти в эти мысли, отвлекая новым разговором.              — Ну? — Бёрэм ждал.              Выдержав комедийную паузу, она сказала:              — Наверное, уроки рисования?              Застыв в недоумении, Бёрэм молчал, и Резе уже успела обругать себя за глупую шутку, но вдруг он разразился ужасно громким смехом, раскатом прокатившимся эхом по коридорам. Настал её черед недоумевать, как настолько вымученная шутка могла довести кого-то до смеха со слезами на глазах.              — Что?! Я просто отвратительно рисую! — еле выговорил он, перебивая самого себя хохотом.              Больше она не могла сдерживаться и тоже растекалась тихим смехом по подоконнику, пряча лицо в ладонях.              — Прости, это была ужасная шутка! — отсмеявшись, она извинилась. — Так, какой твой любимый предмет?              — Разумеется, литература! — воскликнул Бёрэм. — Я думал, это очевидно!              — А не хочешь тогда провести такой урок? — Резе указала на кабинет, будто ждущий только их с вечной перемены.              Внутри не было ничего примечательного для школы: множество одиночных парт, позади — шкафы с учебниками и справочными материалами, а на стене — длинная грифельная доска. Резе сразу заняла первую парту прямо напротив доски, а Бёрэм откинулся на кресло за учительским столом. Чтобы предать себе самый профессорский вид, он даже вытащил из переднего кармана рубашки галстук и расправил собранные рукава. Эти неуклюжие изменения для роли преподавателя рассмешили непоседливую ученицу, но она всё равно примерно положила свой аккуратный подборок на ладони и приготовилась слушать длинную лекцию.              Прочистив горло, мистер Брич медленно и поставлено начал свой монолог:              — Тема нашего урока — творчество японского писателя и поэта Юкио Мисимы, урождённого Кимитакэ Хираока. Но, сперва, перед тем, как погрузиться в чарующий спектакль драматизма одного из самых значимых творцов для японской литературы в послевоенный период Японии, обсудим его краткую биографию, чтобы лучше понимать специфику его произведений…              И он завёл весьма некраткий рассказ обо всех этапах взросления писателя, словно, взаправду, вёл лекцию для целой аудитории старшеклассников, а не одной девочки, которая могла только мечтать о сладкой дрёме под этот мягко бормочущий тембр. Подготовленная к роли обычной японки, Резе была знакома с творчеством Юкио Мисимы, но ей было интересно слушать поставленную речь Бёрэма, видеть блеск живых чёрных опалов, когда он рассказывал о чём-то действительно волновавшем его.              — Юкио Мисима создал множество романов, но также из-под его пера вышли и занимательные пьесы, две из которых очень известны и по сей день. Одна из них — это «Маркиза де Сад». А кто может назвать вторую?              Показалась вскинутая вверх рука так и жаждущей ответить Резе.              — «Мой друг Гитлер»! — выкрикнула она.              — Неожиданно услышать это от советской шпионки, — тут Бёрэм подловил её.              Впервые Резе оказалась безоружна в словах.              — Ладно, этот урок мне надоел, — притворно обидевшись, она сложила руки на груди.              — Я не знаю, что ещё тебе рассказать. — Он пожал плечами. — Давай теперь ты проведи урок. В чём ты хороша?              Не ожидав, что он заинтересуется, Резе задумалась. Но, вздохнув, не нашла, что сказать по-настоящему интересного:              — Я хорошо считаю, наверное. Математика, физика — я легко решаю задачи. И ещё часто чертила макеты бомб. Мои наставники говорили, что у меня технический склад ума.              — Это же замечательно, — сказал мистер Брич.              Только Резе не выглядела столь же радостной этому. Покинув парту, она подошла к доске и стала писать белым по зелёному полю первую попавшуюся в памяти задачку из курса ядерной физики.              — Я так не думаю, — честно ответила она, — я просто знаю формулы и подставляю их под условие. Я не изобретаю чего-то нового, а действую по правилам. Черчу по линейке, а не свободными линиями. Я бы хотела однажды попробовать создать что-то своё… Будь это «что-то» даже новой бомбой.              Закончив записывать условие задачи, Резе хитро глянула на своего нового ученика и протянула тому кусочек мела:              — Ну что́? Сможешь решить это?              — Конечно же нет, — смеялся он, поглядывая на непонятные символы. — Изволь объяснить, госпожа преподаватель.              И Резе пыталась как можно доступнее и легко разъяснить тонкие материи физики пьяному мужчине, что даже не было совсем уж безрезультатным занятием. Туманный взгляд его, конечно, говорил откровенно об утомлённости законами ядерной энергетики и формулами, но он честно трудился отвечать не откровенной бессмыслицей. И, чтобы облегчить его невыносимые муки напряжённого мозга непосильной задачей, она сама быстро всё решила, обыграв всё так, будто незадачливый студент под мухой, хоть и с подсказками, смог ответить на этот вопрос. Не была она никаким учителем и вряд ли могла бы им стать, ведь не видела иной жизни, нежели чем на военном полигоне.              — Ох, у меня голова кипит… — жалобно простонал Бёрэм Брич. — Надо проветриться.              — Тогда пойдём отсюда.              Но они не спешили покидать учебное заведение. Вместо этого Резе привела его к ещё одному памятнику проваленной миссии — сияющего голубизной в ночи бассейну. Ничуть не изменившийся и за полгода, словно сама вода застыла и осталась прежней, той самой, сохранившей в себе память глупых уроков и подлого ливня.              — Тут свежо, — подмечает Бёрэм.              Он зачем-то снял ботинки и прижался стопами к прохладной плитке.              — У меня ноги горят, — он сразу же оправдал своё поведение, прежде чем Резе успела что-либо спросить.              Однако она и не спешила язвить, вдруг став тихой и задумчивой в созерцании обычной воды в замкнутом прямоугольнике бетона и белого кафеля. Ночь была холодящей в весеннюю пору, слегка щекотала под пиджаком позвонки, но что-то неумолимо душило изнутри, странный жар держал в тисках меж рёбер и охватывал шею, что Резе дёргала ворот рубашки и постепенно ослабляла галстук. В своём отражении она видела краснощёкую девчушку, как будто пробежавшую марафон на школьном соревновании. Оглядев своего напарника по несчастью, она удивилась, как у Бёрэма ещё пар из ушей на начал валить — до того красным и разгорячённым он выглядел.              — А ты увлекаешься только японской литературой? — ненавязчиво Резе попыталась продолжить их прерванный на физику урок.              — Нет, конечно же не только японской, — Бёрэм обдал лицо дышащей ледяной свежестью водой и растёр по напряжённой шее. — С детства отец приучал меня к немецким авторам. Я и Гёте читал в оригинале, и Шиллера, и…              Тут он как-то споткнулся и тихо призадумался, чем отвлёк Резе от считания кругов на воде.              — Забыл что ли всех? — съязвила она.              — Наоборот, как раз-таки вспомнил одного автора, — зловеще показав ряд верхних зубов в улыбке, сказал взбодрившийся мистер Брич. — Я придумал для тебя новое прозвище!              — Вот уж не надо, мне и прошлого хватило, — «Секс-бомба» отмахнулась.       — А, по-моему, Альрауне тебе очень подходит.       — Это ещё почему? — раздалось резко.       Ей было не до шуток, и он это почувствовал. Резе смерила его пробирающим могильным холодом через его пламенную кожу взглядом, явно давая понять — за это неосторожное слово ему придётся ответить со всей своей серьёзностью, которая только может быть у пьяницы.              — Ну, «Альрауне» — это немецкое слово, означающее…              — Я знаю, что это такое, — голос её был строг и непреклонен. — Я тоже читала эту книгу, и мне чертовски интересно, почему ты сравнил меня именно с ней?              Более на воду мистер Брич не глядел — всё его внимание отдано ей, показавшей своё настоящее лицо затаившейся ведьмы. И он просторно начал рассуждать:              — Потому что ты, как и Альрауне, была искусственно создана, чтобы приносить твоим владельцам богатство. Но также ты несёшь смерть всему вокруг, в особенности — твоему же государству.              Это было тем, что она и ожидала услышать, но от этой правды ей было отнюдь не легче. Знакомый сюжет романа, изученный в рамках программы подготовки к командировке в Германию, отзывался безграничной тоской узнаваемых образов, в которых Резе не желала находить себя, ведь трагичный финал словно поджидал в её же не столь продолжительной жизненной повести. Но оставлять за Бёрэмом лидерство в этой завязавшейся короткой перепалке ей не позволяла живучая гордость, поэтому она лукаво заговорила:              — Хорошо. Раз я — Альрауне, то ты — Франк Браун. И я спрошу у тебя то же, что и в оригинале. Веришь ли ты в то, что я иное существо, чем все люди?              Если Франк Браун после недолгого увиливания всё-таки дал однозначный ответ, то мистер Бёрэм Брич предпочёл и вовсе отмолчаться, внимательно вглядываясь в голубой и пустой мир бассейна. А Резе ждала, ждала терпеливо и уже хотела было потребовать ответа прямо, но Брич вдруг качнулся и упал прямиком в воду.              — А! — только и воскликнула она, почти бросившись к нему, но Бёрэм уже вынырнул и вытирал лишнюю влагу с лица.              — Фух! Ну и жара, от неё я совсем не соображаю, — он рассмеялся, продолжая как ни в чём не бывало плавать. — Иди сюда, вода отличная!              — Ну тебя, дурак! — Резе улыбалась, но её это не отвлекло от важного. — Так ты ответишь наконец?              — Ах, это… — Бёрэм Брич вальяжно расправил руки и расположил своё тело параллельно воде, продолжая ненапряженно разговаривать: — Ты будешь человечнее всех нас вместе взятых…              — Это не ответ, — она была упряма.              — О, если тебе не нравится Альрауне, то я придумал другое прозвище, — следя теперь за чёрным небосклоном, плывуче говорил Бёрэм.              — Не соскакивай с темы.              — Ты — Ангел смерти! Как тебе?              — Вообще не лучше.              — Ну как же! Ты ведь летаешь по небу и приносишь смерть. Идеально!              — Ты можешь хоть раз не увиливать и ответить на вопрос прямо?! — сорвавшись на возглас, Резе наклонилась к нему, чтобы до него это определённо долетело через спиртовую пелену.              Однако мистер Брич, оказалось, не дремал в пьяном сне, размягчённый водянистым матрацем, и не намеренно игнорировал её расспросы, поэтому стоило ей чуть опереться на край плитки, как он резко схватил её за руку и потянул на себя, увлекая, подобно русалке. И Резе, глотнув хлорной воды, поймала себя на мысли, что роли как-то неожиданно сменились, а она и не заметила. Она плевалась, откашливалась, но Бёрэм смеялся, поддерживая её, как малого ребёнка.              — Дурак! Дурак! — без конца повторяла она, подчёркивая каждое слово хлёстким ударом по его плечам и груди, от каких он даже не пытался увернуться. — Вода же ледяная!              — Тебе нужно было остудиться. У тебя, как и у меня, слишком горячая голова.              — У меня нет никакой сменной одежды! Я что́, теперь должна до рассвета ходить и обсыхать?              — Ох, да разве это не ерунда, скажи мне?! — Впервые она видела его настолько открыто возмущённым. — Ты ещё не поняла? Мы свободны! По-настоящему! Мы можем делать всё, что захотим! Чего переживать из-за какой-то одежды, когда у нас целый багажник моих рубашек и брюк? Носи их все — дарю!              От всякого его эмоционального взмаха ладонью разносился сноп блестящих в лунном сиянии искр, обдавая Резе словно фейерверком, которым она, заворожённая, любовалась, распахнув свои зелёные луга глаз шире. Но его предложение присвоить несколько комплектов мужской формы ввело её в безумное веселье, и она сама влилась в этот безостановочный поток брызг, какими хотела облить Бёрэма так, чтобы и он вдоха сделать не мог. Уж чересчур разговорчивым Брич сделался, а ей не нравилось, когда из его лживого рта доносился голос разума.              Мокрыми и красными вернулись они к машине, занявшись вопросом чистой одежды уже серьёзно. И, если для Бёрэма проблема решилась в кратчайшие сроки, то вот Резе пришлось повозиться, подбирая большие брюки ремнём и подкатывая штанины почти выше колен. Рубашку, явно на три размера превышающую её скромное телосложение, она подвязала узелком с бантиком под грудью, засучив рукава. Вид у неё был до ужаса смехотворный, особенно когда она накинула сверху его пиджак для тепла, но Бёрэм Брич услужливо промолчал, тихо улыбаясь про себя.              Устроившись за рулём, Резе внезапно спросила:              — Чего бы ты сейчас хотел больше всего?              — Пожалуй, помолиться.              — Хорошо. Я тоже думала об этом.              Когда они тронулись и двинулись от «Четвёртой Восточной старшей школы», до рассвета их отдаляли три коротких часа.

***

      В отличие от других памятных мест, посещённых этой бедовой парой, паперть «Церкви Человека-бензопилы» встретила их убогим, полуразрушенным, забвенным ликом некогда могущественного культа, ныне исправно исполнившего свою роль, добровольно отступив в забытье. Местные предпочитают обходить этот памятник ложного идола стороной, а самые желчные и чувственные — плюются рядом и не стесняются проклятий в сторону всех тех ответственных за самый страшный теракт, от которого содрогнулся весь мир в безудержном хаосе. Но все люди всё-таки боялись страшной тени, отбрасываемой почерневшей в огне пожаров головой демона с бензопилой на город, всюду они видели злой рок, что следовал за неправильным героем.              И обугленный фасад Церкви, воздвигнутой в его честь преданными поклонниками среди молодёжи, мрачно встречал первых за долгое время гостей, которые и стали началом конца ещё тогда, разыгрывая демона Завоевания и его заместителя — двух самых ярых фанатиков настоящего Человека-бензопилы.              — Церковь выглядит так, будто прямо сейчас обвалится, — делает замечание Резе, осматривая главный холл.              — Это было бы смешно, — отвечает на это со смехом Бёрэм.              В высшей степени невозмутимости двигался он вглубь Церкви, не взирая на окружающую разруху и завалы из балок, обломков обрушившегося потолка и разбитого кафеля, — он упорно следовал своей цели найти молельню, где смог бы отдать проданную душу горячим словам раскаяния и просьб.              — Если честно, я боялся, что ты привезёшь меня к Воскресному собору, — признался мистер Брич как-то облегчённо.              — Иногда я забываю, какой ты нацист. — Резе показала язык в тот же момент, когда он обернулся навстречу её злому укору в свою сторону. — Воскресный собор для меня ничего не значит. В отличие от этой Церкви…              Без всяких сомнений, обрушенная справедливой карой обитель демонического поклонения хранила в себе отдалённо приятные дни её двойной жизни переведённой в новую школу иностранной старшеклассницы. Было безумно весело играть эту роль, проживать её при свете дня, ходить на уроки и общаться с ровесниками её посмертного возраста. Лишь зловещий церковный набат напоминал ей, ради чего она позволила себе окунуть голову в чашу с кровью и на устах держать верность Человеку-бензопиле.              — Тебе нравилось тут? — Бёрэм без тени интереса в тоне озадачил её новым вопросом.              Чего он добивается? — думала Резе, не понимая, к чему такие расспросы. Хотел он услышать горькое признание, что, несмотря на миссию, ей было в радость общаться с другими детьми, участвовать во внешкольных мероприятиях, как самый обычный подросток? Или надеялся раззадорить её этим, вывести на пылкую тираду о ненавистном ей культе демона, пожравшего немыслимое количество невинных душ, возбудить её принципы и подпитаться краснотой её обожжённых щёк? Теряясь в догадках, Резе отмахнулась и лениво ответила:              — Вполне. А тебе нравилось, когда я тут была?              На её ловкое парирование Бёрэм Брич рассеянно улыбнулся и покачал головой.              — Не могу отрицать, ты умела удивлять. Особенно когда достала баян. Откуда ты, кстати, умеешь на нём играть? Теперь только честно.              — Не поверишь, но я и тогда не сильно-то и соврала — слегка приукрасила, только и всего. Меня всему научили солдаты, чтобы и меня, и себя развлечь музыкальными паузами, — Резе лукаво улыбнулась: — Что́, хочешь, ещё сыграю?              — В дорогу, да с живой музыкой! — воскликнул резво Бёрэм, входя в огромный зал, где некогда блистал на троне Золотой Человек-бензопила, и неожиданно протянул громогласно: — А я подпою! Lo-o-ord, give me one more chance!              Его страдальческие, надрывные песнопения, разливавшиеся эхом по всей Церкви, растекающиеся по коридорам, всё выше и выше, что, кажется, донеслись и до разрушенной крыши; будто вдохнули жизнь в похороненное под завалами величие этого храма; взметнули всю ту покойную пыль, что покрывала траурным покровом захоронение веры японцев, вверх. От чистого благоговения перед Богом, от дрожи в страхе перед наказанием, от потаённого гнева — от всего этого, смешанного в его голосе, Резе содрогнулась, и это удивило её. Как часто она слышала пронзительные визги агонии, крики ужаса и ярости невозможно и сосчитать, но здесь не было огня, не было стрельбища и бомбардировок — здесь не было войны, потому что вся война была в нём.              Закончив свою скорбную песнь, Бёрэм Брич почти упал на самую ближайшую к солее скамью, а Резе последовала за ним немым зрителем, не решаясь помешать этой сцене. Ещё некоторое время он сидел в молитвенной позе, которую Резе не беспокоила, задумавшись о своём.              В её жизни никогда не было места для Бога или любой другой его интерпретации; будучи малым дитём она скорее познакомилась со смертью, нежели с высшими силами, и поверила, что после смерти будет лишь абсолютное ничто. Вечный сон освобождения, который манил и пленил своей недосягаемостью. Но ей всё было интересно узнать, как люди могут верить в кого-то настолько эфемерного, как могут питаться надеждой от безответного диалога; какого это — находить утешение в объятиях того, кого не видишь?              Из-за этих размышлений Резе ненавязчиво пыталась наблюдать за религиозными приступами Бёрэма, пока тот не кончил молитву.              — О чём молился? — спросила она прямо.              — О тебе, — а он также просто отвечал; её вопрос развеселил его.              — Зачем?              — Как же, чтобы хоть немного облегчить твою тяжёлую жизнь. Кто же за тебя ещё помолится, если не я?              Резе хмыкнула, отводя взгляд.              — Действительно. Никто, кроме тебя.              И ей было необыкновенно приятно от этой мысли, что кто-то, даже такой как Бёрэм Брич, молился за неё. Это было чем-то новым, до этого неизведанным для неё. Ведь не вера в высшие силы давала ей волю к жизни, но чужая вера в её волю, пускай чужая вера просит Бога оказаться на стороне безбожницы.              — Ты хорошо поёшь, — сменив тему, заметила Резе.              — Я могу и лучше. Сейчас я не в том состоянии. Вот сходим мы в караоке, там я зажгу…              — А это правда, что гимн для Церкви ты сам написал?              — Правда. Я его что ли за неделю подготовил… Не помню.              — Как бы я не ненавидела всю эту муть с вашей сектой, но песня вышла здоровской. Как ты только это делаешь?              — Сочинять песни просто.              — Вот уж не для всех! — воскликнула Резе. — Я бы хотела так красиво слова складывать, но не выходит.              — И что́ же тебе мешает?              — Я не знаю. — Она пожала плечами. — Однажды я просто пела первое, что пришло в голову, но выходило нескладно.              — Можешь напеть, а я подскажу с рифмой.              — Не-а, ни за что. Ты будешь смеяться.              — Обещаю, не буду.              Откинувшись на скамью, Бёрэм приготовился внимать её осторожному пению, а Резе, чтобы побороть первую застенчивость, устремила взгляд прям на запустелый алтарь. Там, где должен был восседать во всём золотом величии Человек-бензопила, зияла дыра в разноцветных осколках витражей. И этот пейзаж помогал ей настроиться на нужный лад. Однако не успела Резе произнести и первого слова, как заметила боком, что голова её «музыкального критика» странно качнулась. И ей не показалось; присмотревшись, она поняла, что он засыпал.              — Эй-эй, просыпайся! — Резе похлопала ему по скулам, но это никак не повлияло на его дремлющее состояние. — Осталось всего ничего до рассвета, а потом поспишь в машине.              — Мы почти сутки на ногах, — Бёрэм говорил тихо, еле силясь отвечать ей. — Ты сама не хочешь уже спать? Совсем чуть-чуть…              Большего на попытки расшевелить его Бёрэм Брич не поддавался, окончательно углубившись в самозабвенные сны в стенах его благословенной обители. А обрушившаяся тяжёлым весом тишина Церкви заставляла Резе поёжиться от жуткого убожества этого места. Она дивилась, как Бёрэм мог спокойно развалиться на треснутой скамье и глубоко дышать спёртым воздухом, в котором всё ещё витали нотки дыма, сажи и крови. Но, уличив лучший момент для своего исполнения, Резе стала напевать себе старую песенку, словно колыбельную, от которой густая тьма Церкви невесомо расступалась. Последовав примеру Бёрэма, Резе устроилась подле него и припомнила Джейн, сумевшую всё-таки заснуть в церкви в конце этого пути и в конце этой песни.              Витражи постепенно насыщались светло-синими, глубокими ультрамариновыми, потом розовыми, как цветы вишни, волнами от лучей красного на востоке солнца, но ничто не тревожило их мирный сон.              До рассвета оставались всего лишь какие-то минуты.

***

      Приученная ко сну без сновидений, Резе судорожным вдохом очнулась и оглядела Церковь; та была залита розовыми лучами, горящего сквозь алые витражи, играя маленькими радугами на их лицах. От столь резкого пробуждения ей не понадобилось много времени на сбор всех мыслей воедино, потому что беспокойство с порога вдарило по затылку страшным осознанием:              Они опаздывают.              Наскоро Резе разбудила Бёрэма и, полусонного, еле перебирающего ногами, затолкала его на заднее сиденье машины. А он, только почувствовав спиной отличную от жёсткой в своей плоскости скамьи упругость кожаной обивки салона, тут же уснул обратно, отвернувшись спиной от света, бьющего в лобовое стекло.              Резе тронулась.              Ах, как она желала, чтобы утренний ветер забился через открытое окно к ней и стал щекотать ей лицо её же прядями, чтобы он хоть самую малость вдохнул в неё бодрость и уверенность, но погода замерла в нерешительности — даже ветви парковых деревьев не смели шелохнуться в ожидании развязки. Нарастающая в глубине тревога следовала за её машиной молнией, была неумолимым гонщиком, от которого не скрыться за поворотом, а замолчавший вечно-живой город был словно декорацией для неминуемой трагедии.              Ехала Резе чуть неровно, слегка качалась из стороны в сторону, отдавая управление неуёмным рукам, но при этом продолжила поддавать всё больше газу.              Остался всего один квартал.              Всего один перекрёсток.              Всего один светофор.              Вот она уже видит заветный жилой район.              Всё её внимание, весь её взор, все её мысли — вся она была отдана этому миражу на рассвете, что ей вдруг пришлось переменить ноги и вдавить педаль тормоза на полную, чем столкнула своего напарника с кресла. Но Резе не слышала его недовольного, быстро засыпающего ворчания; она глубоко дышала, наблюдая, как перед ней неторопливо бежит знакомый красный трамвай, позвякивающий скрипучей трелью в знак предостережения.              Когда он скрылся из её поля зрения, Резе, уняв неспокойные пальцы, уже не так к спеху проехала во внутренние дворы подальше от нужного ей дома.              Медленно выходивший из тени фасад многоэтажек дружелюбно подставлял окна солнечным зайчикам и вынуждал Резе как можно скорее проскользнуть по тротуару и юркнуть за угол дома в кусты под окнами. Ей не пришлось там долго копаться — она быстро нашла спрятанную коробку и тяжёлую дорожную сумку средь густой листвы около знакомого приоткрытого окна. Нужно бежать, понимала Резе, но, ведомая безрассудной привязанностью, притаилась и задержалась чуть дольше.              И, будто заслышав странный шорох, плотные занавески этого окна качнулись, чем и выдали человека за ними стоящими. Но Резе ничего не говорила.              Зато она услышала следующее, тихо сказанное голосом из трубки телефона:              — Прощай, соловейчик. И хорошей тебе дороги.              Занавески ещё раз качнулись, а Резе поспешила к машине с грузом не только на плечах, но и на сердце.              Скрывшись в далёких от места предательства Родины и встречи с последним другом закоулках, Резе обнаружила в сумке одежду на первое время, закутанные в неё наличные деньги, карту с отмеченным заранее маршрутом и поддельные документы. Последнее она спрятала в бардачок, а одежду — в багажник к чемодану Бёрэма.              Что же было в той большой коробке? А в ней были, так сказать, те немногие памятные вещи, которые Резе обязывалась ни за что не оставлять, такие как: советский радиоприёмник марки «Океан», баян, повидавший не одну войну и с которым её знали в «Церкви Человека-бензопилы», а также незаконченный альбом с грифельными набросками. Раскрытой коробкой Резе также набила багажник.              Разложив на соседнем сидении масштабную карту, она снова завела машину, устремлённая к следующей первой точке их длинного пути. И в дороге её сопровождала найденная в кафе кассета, что тихо проигрывала в магнитоле совершенно неподходящую близящемуся к летнему сезону песню:       

«А снег идёт, а снег идёт…»