Глава 14. Часть 1: «Ревность»

      Ревность. Чувство редкое, практически неуловимое, но, к сожалению, знакомое Дьяволу.       С самого его сотворения семя раздора разрушало, а быть может наоборот — предвосхищало дальнейшую судьбу сатаны. Быть в стороне. Быть не таким, как остальные творения Отца. Быть нелюбимым настолько, что даже лицемерное общество ангелов казалось лучше ссылки в глубины преисподней.       «Неужели Отец так сильно меня ненавидит?»       Тогда он испытал это чувство в первый раз. Ужасное. Поистине отравляющее. Незнакомое.       Второй раз случился тысячи лет спустя. Умудренный жизненным опытом Воланд смирился со своей судьбой, вдоволь наслаждаясь благами, что так щедро одарил его Создатель. Сатана давно раскусил все Его планы, Его намерения, Его взгляды. Он понял, что даже ангелы не знают и той части священной любви, которую Бог дарит людям — простым смертным, что мрут, как букашки, и вновь возрождаются, но даже в Дьяволе их незначительные барахтанья вызывали достаточный интерес, способный удерживать его среди них. Воланд много гулял, знакомился с выдуманными ими языками, познавал такую яркую жизнь, которую не смог бы узнать будь он Чистейшим. Именно тут, среди смертных, сатана понял, что на самом деле Отец не сослал его, а преподнес дар, коим обделены жители Рая, дар вмешиваться в судьбы людей совершенно безнаказанно, ведь он — часть Силы.       Можно ли тогда считать его нелюбимым творением?       Долгое время Воланд жил с мыслью, что он любим. Быть необходимыми злом уже не казалось чем-то унизительным. Казалось так ровно до того момента, пока среди смертных не появился Мессия — простой человек с непростой судьбой. Самое любимое творение. Наказание за вмешательство. Как бы Воланд не отрицал, но явление в мир людей его и его творений оставило глубокие раны в беззащитных душах — сама природа демонов и бесов развращала податливые умы. Вера людей слабла, а вместе с этим усиливалась их ненависть ко всему сущему. Им требовалось необходимое добро, чтобы снова встать на правильный путь, то самопожертвующее добро, способное очистить их души. Это была первая ревность Дьявола, испытываемая к человеку.       «Благо люди не обладают способностью жить вечно».       Это успокоило пыл. Он уже знаком с этим чувством.       Пожалуй, самым тёмным периодом в их совместной истории стало время грязных, нечестных игр заскучавшего в пучине лет Господа. Неидеальные творения больше не приносили той радости, которая бывала раньше. Он не слушал их, перестав внимать их молитвам, Он не видел их, не замечая храмы и соборы возведенные в его честь. Он оставил их, от того среди людей и начала развиваться так называемая наука, а логика и её проявления стали превыше любой необоснованной веры, которая так и не смогла дать ответы на насущные вопросы о тайнах жизни, терзающие не один учёный ум. Но не физика, не химия, не математика, не даже философия и теология так и не смогли успокоить беснующиеся души многих смертных, ослабших рассудком в своих исканиях.       Также Бог не ценил творцов и их творений, из-за чего покровителем искусств стал Дьявол, что за скромную плату мог увековечить тех в истории. Тут стоит упомянуть о нерушимой силе договора, который люди могли заключать с Сатаной, предлагая свою душу в обмен на его услуги, до какого-то времени самая любимая условность в существовании Воланда. Что бы не попросил смертный — то было лишь каплей в океане его необъятных способностей, потому и выполнять условия контракта становилось так весело. Договор с этой душой, к которой обратили взор сразу две стороны, тоже не должен был вызвать каких-либо трудностей, но заинтересованность Бога именно в этом человеке не сразу насторожили сатану, что стало его фатальной ошибкой, определяющей драматический итог всей развязки. Увести душу, принадлежащую по праву прямо из рук Дьявола? Очистить все её грехи? Выставить посмешищем? Сделать всё это, потому что проигрыша у Создателя и быть не может?       Всё было бы куда прозаичнее, будь то единичным случаем.       Страх быть отвергнутым. Страх лишиться своего по праву. Он больше не мог себе позволить никаких близких связей с людьми, начав пользоваться ими, как расходным материалом, для своих потех.       Это была уже далеко не та пресловутая ревность — это была глубокая ненависть, хранимая Воландом и по сей день. Справедливость? Да кому она нужна, если сам Бог забыл о ней?.. Нет, она нужна сатане, ведь кроме неё у него больше ничего не оставалось, только на неё он мог уповать, только ей мог руководствоваться.       «Каждому будет дано по его вере».       Шли годы. Менялись страны, города, казалось, что от количества людей стало не продохнуть, от того, подобно весеннему разливу, их раскидало по всей земле, и те, не замедляя ход прогресса, отстроили себе ещё больше стран и городов. Только вот веры в Высшие Силы становилось всё меньше и меньше, из-за чего ровно пропорционально увеличивалась вера в сугубо материальное. Преисподняя ломилась от душ, при жизни верящих в свою полную безнаказанность.       Быть среди людей было всё ещё забавно, но скука всё чаще одолевала одиноко скитающегося Воланда в очередном, таком же как все остальные, городе. Природа была не рада его возвращению, от чего добротно обдувала мужчину, принявшего облик старика, влажным осенним ветром. На небе сгустились серые грозовые тучи. Опавшие, практически гниющие оранжево-коричневые листья прилипали к подошве высоких чёрных сапог. Сатана долго шёл, отбивая мерный ритм тростью с набалдашником в виде головы пуделя, пока в очередном тусклом парке не показалось яркое зелёное пятно, привлёкшее к себе всё внимание сатаны.       «Совсем юная душа. Сколько ей лет?»       Дьявол старался никогда не иметь дел с детьми, но съедающая столетняя тоска подтолкнула не только завести разговор с замерзающей девочкой, но и… помочь ей? Предсказуемый результат их увлекательной беседы не заставил долго ждать, а Воланд в очередной раз убедился, что люди так и не приобрели возможность меняться ради кого-то. Смотря в зеркала, он не раз видел в их отражении дьявольский огонёк зелёного глаза, принадлежавшего той молодой душе. Сатана знал, что вскоре эта душа, покончив жизнь самоубийством, будет в его владениях, и, возможно, он мог бы ей позволить стать частью его нечисти.       Судьба посчитала иначе. Воланд не помнил, не следил, не искал встречи, но тем не менее снова оказался в Москве, снова прогуливался среди людей, снова наткнулся на неё, повзрослевшую и похорошевшую. Дьявольские изумрудные глаза, что неприкрыто вожделенно на него смотрели, совсем забыли о их былой встрече. Сегодня она должна была умереть и отправиться в Ад, как ей и было положено. Почему он не позволил ей сделать выбор? Почему влез? Отчего в нём проснулась ревность, да и не простая, а ревность к… самому себе? Воланд хотел жизнь, а не смерть. Воланд хотел всю её, а не только наполнение. Быть собственником. Быть владельцем. Быть центром.       Сатана не успел заметить, как за считанные дни простая смертная сама стала центром его жизни, не заметил, что все его мысли были посвящены только ей, не заметил того, как многое он готов сделать, чтобы выполнить все её желания. Сначала Воланд был убежден, что выйдет победителем в этой незатейливой игре жизни, но собственное поведение пугало, пугало так сильно, что остановиться более не оставалось возможности. Он хотел поглотить её, как поглощают свою добычу змеи, растворить её в себе, стать единым целым.       Судьба посчитала иначе, спрятав Александру, очистив её душу. Но он нашел её, нашёл быстрее, чем может себе признать. Дьявол говорил себе, что девушка ему безразлична, следя каждую ночь за её беспокойным сном, Дьявол отрицал, что она хоть как-то важна для него, когда он дал о себе знать в картинной галерее, Дьявол не ревновал её к человеку, знакомясь с ним и втираясь в доверие.       «Я делаю всё это, потому что не хочу проигрывать».       Очередная ложь, не способная скрыть правду. Воланд испытывал нездоровую привязанность к этой душе. Она вводила в безумие и, туманя рассудок, заставляла совершать необдуманные поступки. Всё, о чём мог думать сатана это не только о ревности к Богу, но и к обычному человеку, которого девушка предпочла вместо него.

***

      Александра дрожала, не чувствуя замёрзших ног, несмотря на бурлившую от адреналина по венам кровь. Сама она стала чересчур дёрганной и зажатой, боясь упустить свой шанс на спасение от долгих лет незнания. Почему-то альтистка была убеждена, что Воланд может дать ответы на все интересующие её вопросы. Но было ли это так? Действительно ли он знал о её позабытой жизни? Захочет ли отвечать?       Одна из лампочек в медной люстре начала мигать и вскоре потухла, из-за чего в гостиной образовался ещё больший полумрак. Сатана прошелся по комнате и сел на диван, закинув ногу на ногу, выжидающе смотря на Сашу. Оба его глаза казались угольно-чёрными и непроглядными, казались холодными и жестокими, вводя девушку в тревогу. Но за что?       — Что… что дальше? — заикаясь, спросила она, подойдя к дьяволу ближе.       — Вы знаете, что вам нужно сделать.       — Но мне холодно.       — Разве я говорил, что вы должны остаться в белье, фройляйн? — как само собой разумеющееся произнес Воланд, устало потирая переносицу.       Скучающий вид мужчины, буквально развалившегося на мягком сидении, говорил о том, что он делает Александре одолжение, оставаясь в этой квартире, но на самом деле он трепетал от предвкушения. Сатана и правда был мастером игр и интриг, численность которых уже было не сосчитать, от того с каждым годом становилось сложнее выбрать ту самую, подходящую в данный момент. Воланду нравилось ставить оппонентов в затруднительное положение и, выдвигая перед ними тяжелые моральные выборы, веселиться от их откровенной лжи. Будет ли такой его маленькая бабочка? Что придумает сама, зная кто перед ней?       Пока суетливо бегающая из комнаты в комнату Саша не удалилась за массивной деревянной дверью ванной, намеренно не закрытой до конца, дьявол, пуская изо рта серые клубы дыма, в который раз рассматривал небольшие глиняные горшочки, стоящие возле большого окна, с зеленеющими листьями растений и яркими розовыми бутонами цветов, раскрывшихся этому миру пока что наполовину, наблюдал, как развиваются непослушные тёмно-русые волосы, густыми волнами ниспадающие на хрупкие плечи. Как в такой на вид тонкой девушке могут соединяться слабый дух и сильная воля к знаниям?       Александре было тяжело осознавать происходящее, несмотря на то, что ничего сверхъестественного не случилось — к ней в квартиру не вломился говорящий кот, полуголая женщина, подозрительный и грубый мужчина, в пылящейся спальне не «прописался» таинственный иностранец, любящий раскрывать чужие пороки, пусть и сам не отличающийся особым благочестием, но тем не менее самый желанный из всех. Произойди подобное сейчас, альтистка бы грустно улыбнулась и, вспоминая те причудливые четыре дня, приняла ситуацию, как дар. Дар, от которого так приятно и тепло на душе. Он безусловно был послан с Небес.       Кряхтящий кран заплевал ржавчиной глазурные стенки ванной, но быстро пришёл в строй, наполняя ту горячей водой, от чего висящее на стене ажурное зеркало покрылось тонким слоем пелены. Саша дрожала, хоть и сидела, чуть ли не в кипятке, обняв поджатые к себе колени руками, кожа на щеках и шее стала румяной, а пальцы ног наконец-то согрелись. Приоткрытая белая дверь ванной комнаты будоражила сознание девушки. Александре чудилось, что вот-вот и она распахнется и в проеме появится фигура в серой форме, и вовсе не та, о которой она должна грезить. С влажных ресниц тонкими чёрными дорожками стекала тушь и, смешиваясь с одинокими слезинками, грузными каплями растворялась в воде. Горящие глаза, практически не моргая, цеплялись за белое, ища в нём малейшие признаки движения. С противоположной стороны двери был абсолютный покой, словно там никого и не было, но Саша знала, что он всё ещё там, что он ждёт её для своей извращенной игры, а она именно таковой и должна быть, безоговорочно извращенной.       На сердце лежал тяжелый камень, стремительно тянущий на дно гладкой ванны. Тёмные волосы, раскинувшиеся вуалью по лицу, алые от остатков помады, забившейся в складочки, губы потеряли свои очертания, становясь одним целым с прозрачной водной гладью. Александра не видела и не чувствовала, отдаваясь во власть стихии. Лёгкие сдавило от нехватки воздуха, заставляя всплыть, но девушка этого не делала, продолжая испытывать организм. Ей всё ещё ярко представлялись ледяные пальцы, без сожалений сдавливающие её шею. Разгоряченная кожа пульсировала в тех местах, куда успел «прикоснуться» Воланд.       Каким бы желанным не был запретный плод, сатана сильно напугал девушку. Поведение, казавшееся несвойственным мужчине, вводило в замешательство. Куда делся тот деликатный, сдержанный и учтивый иностранный маг, спасший её от лап пропавшего Степана Богданыча? Неужели непосредственная интимная близость могла так повлиять? Нет, конечно же, нет. Для забывшей о нескольких годах жизни девушки пролетел всего год, в то время как для Воланда практически пять. Несущественная и совершенно мизерная цифра для сатаны, тянущаяся подобно застывающему меду слишком долго, из-за чего, вероятнее, для кого и имела существенную ценность данная близость, так это для Александры Ильиничны.       Остывающая вода, довлеющая над погруженным в неё телом, не могла спасти девушку от навязчивых мыслей ни о предстоящей игре, ни о том, что успело произойти за сегодня, ни о том, что произошло в прошлом. Всё смешалось в один тревожный комок, ключевым лейтмотивом которого стал страх остаться в неизвестности.       «Я обязана всё узнать. Любой ценой».       Гостиная встретила Сашу, укутавшуюся в пижаму и тёплый цветастый кардиган, недружелюбно, обдавая ту зимней прохладой, царившей во всей мало отапливаемой квартире. Воланд всё также сидел на диване и, закинув ногу на ногу, задумчиво смотрел в окно, в котором виднелся маленький серп луны, проступающий сквозь тяжёлые тучи. Время близилось к пяти утра. Словно в пелене разноцветные глаза проследовали за каждым шагом девушки.       «О чем он думал?»       — Так… — Александра сделала паузу, присаживаясь на стул и покрываясь ознобом от его температуры. — Что за игра?       Взгляд сатаны был таким же туманным, от чего в альтистке просыпалось множество вопросов, ответы на которые известны лишь ему самому. Но, проявив секундную слабость, Воланд тут же стал веселым и, живо пересев на стул рядом с девушкой, заговорщически произнес:       — Что бы вы предпочли: вернуть все потерянные воспоминания, зная, что другой человек полностью забудет обо всём или же оставить всё, как есть сейчас?       Саша несколько опешила от его слов, недоуменно подняв тонкую бровь, взмывающуюся вверх из-за волос, собранных в махровое полотенце, от чего кожа в районе висков болезненно натянулась.       — Это игра?..       — Делайте выбор.       — Не нужно меня торопить. Исходя из опыта наших прошлых игр, вы большой любитель не раскрывать правил, потому будьте добры просветить меня, герр майор.       — Прошу прощения, фройляйн Нотбек, — Воланд глумливо усмехнулся и, глядя на альтистку бездонными глазами, намеренно подчеркнул фальшивость её личности. — Поскольку как такового итога в этой игре нет, мы ограничимся тремя дилеммами от каждой стороны.       — И в чём ваша выгода, если в этой игре не может быть победителя? — согревшись, Александра лукаво смотрела на мужчину, нервно перебирая пальцами крупные петли на вязаной ткани.       Комнату наполнил грудной смех, длящийся совсем немного. От широкой улыбки возле глаз сатаны проступили тонкие и редкие нити морщинок.       — Александра Ильинична, годы начали идти вам на пользу, — слышать своё имя и отчество из уст дьявола, донесенных словно из другой, далекой и безвозвратной жизни, было неожиданно и с тем же приятно, от чего в районе груди начало разливаться тепло, греющее сильнее, чем шерстяной кардиган. Воланд доверительно нагнулся и, вгоняя всё ещё смущавшуюся от близости их тел Сашу в румянец, прибавил: — Мне не нужна победа.       — Что-то не похоже на то, что я узнала в Москве, — неожиданно для себя девушка подалась вперед, сокращая расстояние между лицами. В нос ударил запах свежего леса и табака. — Вы всегда выходите победителем.       — Вы можете попробовать потеснить меня на пьедестале, — Воланд интимно понизил голос и приблизился ещё ближе. Губы, что были так близки к губам Александры, кокетливо изгибались в полуулыбке. — Вернуть воспоминания ценой потери их у другого или оставить всё, как есть?       — А если я не смогу придумать вопрос для вас? — Саша не торопилась давать ответ. Сердце забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым от отяжеляющей ауры, что расползлась, как вязкая чёрная смола, по всей квартире.       Наигранное расстройство мелькнуло на самодовольном лице Воланда. Мужчина развернулся к зеркалу, нарушая образовавшуюся хрупкую, практически неуловимую связь. Альтистка, купавшаяся до этого в лучах близости, разочарованно выдохнула. На душе стало пусто.       — Азазелло!       Голос сатаны ударил хлёстким кнутом по тихому пространству, пугая Александру неслыханной до этого властностью, пробирающей своей силой до костей. Эта интонация не была похожа ни на одну, какую довелось слышать альтистке — она поражала своей потусторонней ясностью. Саша натянулась струной, вжимаясь в спинку стула.       Первое, что ощутила девушка — это примесь новой энергии: менее мрачной и зловещей, но, тем не менее, увесистой и первостепенной. Пространство вокруг зеркала пришло в движение, закрутилось, размылось туманом, в нём больше не отражались часть круглого столика и уж тем более те, кто за ним сидит. Казалось, что массивная рама обрамляет не зеркало, а бурлящую в огромном чане воду.       Долго ждать не пришлось — сначала из вздымающегося потока показалась рыжая макушка, а затем и её обладатель, одетый в знакомую серую военную форму, поверх которой было накинуто такого же цвета занесенное снегом тёплое пальто. Такое эффектное появление было для Александры в новинку. В гостиной раздался то-ли писк, то-ли вскрик.       Суровый взгляд Азазелло стал чуть мягче и веселее, когда перед его глазами возникла испуганная девчонка, коей так увлекся мессир. Демон всё также не до конца понимал причин такой заинтересованности, ведь мир так полон разными женщинами, но и не смел высказывать своё мнение на этот счёт. Коренастый мужчина в несколько широких шагов достиг стола, держа в руках старинный фолиант, края которого совсем истерлись, а корешок книги отклеивался и болтался навесу.       — Мессир, — приветствовал гнусавым голосом Азазелло, кивнув сначала Воланду, а затем протянул, ехидно смотря на Александру: — Госпожа.       Фолиант с грохотом плюхнулся на стол, от чего по сторонам разлетелись частички пыли, щекоча собой нос альтистки.       — Здравствуйте, Азазелло, — Саша, чувствуя себя чересчур взвинченной и возбужденной от встречи со старым знакомым, зачем-то вскочила с места, будто перед ней возник важный начальник, и натянуто улыбнулась, глупо смотря на демона. Осознав нелепость своего поведения, Александра, как ни в чём не бывало, отошла к окну и, присев на корточки, начала рассматривать цветы в глиняных горшках.       «Какая глупость — так стало только хуже… Успокойся, Саша, вдохни и выдохни. Такое случается. Не нужно себя корить».       Гладь зеркала продолжала дрожать.       — Благодарю, Азазелло, — бывалая учтивость вернулась в голос сатаны, но та не унимала его твердости. — Передай Алисе, что я всё знаю. Такая оплошность не сойдет ей с рук. Делайте всё, как планировали.       Уши Александры, продолжающей сидеть ко всем спиной, выцепили из речи мужчины знакомое имя девушки, которая помогла ей в «Большом доме», когда альтистка осознанно оказалась в нем в первый раз.       «Еще тогда Рихард посмеялся над тем, что она приводит всякий сброд. Я толком ничего о ней не знаю. Кто она?»       Удивительно, но после того раза девушки больше не встречались, хоть и работали в одном театре. Была ли это именно та Алиса, Саша не могла знать наверняка, но загадочное исчезновение темноволосой сейчас наводило на какие-то доводы. Если она как-то связана с нечистью, то, может, и никуда не пропадала?...       «И что с внешним видом Азазелло? Он также влился в ряды СС? Что за план?»       — Ступай.       Вежливо кивнув на прощание господину, демон посмотрел на спину Александры и, снисходительно улыбнувшись, обнажая торчащий клык, растворился в зеркальной поверхности.       «Не понимаю я этих женщин…»       Как только пространство в комнате успокоилось, а чужая энергия, отчего-то так остро ощущаемая девушкой, исчезла, Саша вновь вернулась за стол, вопросительно смотря на потертую обложку книги.       — Что это?       — Ответ на ваш вопрос.       — Признаться честно, их стало куда больше, — усмехнулась альтистка.       — Мы всё обсудим, когда вы ответите, — Воланда начала раздражать затянутость их бессмысленной беседы. Очевидно, маленькая бабочка старалась оттянуть момент выбора, поэтому пора оборвать её изворотливость на корню. — Говорите.       Строгость в голосе мужчины пробуждала в Александре липкие, неприятные чувства, от которых хотелось тут же избавиться. Девушка была убеждена, что дьяволу не составляет никакого труда залезть в её голову и найти в ней ответы.       «Почему он этого не делает? Хочет, чтобы я как следует пострадала?»       — Какой смысл в том, что я скажу это вслух, если вы и так знаете, что я выберу? Разве вы не узнали ответ, как только задали свой вопрос?       — Не подумайте, Александра Ильинична, что это моя прихоть. Разве я бы стал настаивать, зная что вы мне ответите? — тёмные брови мужчины сошлись на переносице, а глаза опасно засветились. — Признаться честно, я потерял над вами контроль.       — Что, простите?.. — глаза девушки недоверчиво сощурились. — Разве совсем недавно вы не…? — Саша остановилась, не способная подобрать нужных слов.       «Да быть такого не может!»       — Это разные вещи.       — Правда? Как по мне, совсем одинаковые.       — Дорогая фройляйн, в чем причина вашего недовольства? — Воланд и сам не был доволен возникшей брешью в его способностях, но принял её с достоинством, признавая. На лице альтистки проступили тени, а на устах просыпался истерический оскал. — Разве для вас не важнее то, что я лишился этой возможности? Или вы хотите, чтобы каждая ваша мысль болталась у любого встречного беса на слуху?       «Всё-таки все знали, что у меня на уме… Какой стыд…»       Александра не узнавала свой смех: гротескный, высокий, безумный, принадлежащий кому угодно, но точно не ей. Смеялась ли она от признания сатаны или от того как беспомощны люди, точно не скажешь. Девушку не заботило, что на дворе ночь, что она разбудила соседей, чутко слышащих безудержный смех сквозь тонкие стены, из-за чего через минуту послышался недовольный стук по батареям. Всё казалось настолько неважным и нереальным, что даже Воланд более не вызывал в ней того первозданного трепета перед силой, что он излучал. Зелёные глаза застелила пелена слёз. Расхаживая по комнате и изредка посмеиваясь, Саша чуть звучно произнесла:       — Давайте играть… Я устала… Мне нужно… — скинув с головы на пол махровое полотенце, альтистка направилась в кухню.       Трясущиеся руки быстро нашли тёмное стекло, плотно закупоренное деревянной пробкой. Второй верный друг никогда не подводил Александру Ильиничну, и этот случай тоже не должен стать исключением. Настенные часы глухо тикали, чётко отмеряя бегущие секунды. Дерево в бутылке не поддавалось слабым потугам задумавшейся девушки.       «Не слышит моих мыслей… Значит и в «Доме Леманна» не слышал меня. Так вот в чём его интерес — он хочет знать то, что ему не доступно. Смешно… Это так смешно…»       Схожесть их мотивов нездорово веселила Сашу. Слёзы на щеках уже высохли, а пробка так и не хотела доставаться.       — Чёртова бутылка! — рука, держащая сосуд, с злостью вздернулась вверх, намереваясь разбить его о поверхность тумбы, а штопор и вовсе отлетел на плитку.       На талию легла широкая ладонь, а поднятую руку перехватили чужие пальцы, крепко удерживающие за запястье. Возле уха, прикрытого влажными волосами, раздалось томное:       — Ну же, Александра Ильинична, бутылка ни в чём не виновата.       — Она заслуживает быть разбитой, как я.       — У вас будет много попыток собрать себя.       «Неправда».       Стоя спиной к Воланду, альтистка ощутила, как пьянящая наполненность распространяется по каждой клеточке тела, кружа тяжёлую голову, от чего сердце в груди учащенно забилось. Она не думала ни о чем, что волновало её мгновение назад.       «Чувствует ли он то же, что и я? Нет, не думай об этом. Не смей! Неправильная. Сломанная. Как тебе самой от себя не противно?!».       Рука мужчины осторожно, но настойчиво, потянула руку девушки вниз, но пальцы Саши разжались, и, несколько раз перевернувшись вокруг своей оси сначала на тумбочке, а затем в воздухе, бутылка упала на пол и, разбиваясь, мелкими каплями забрызгала содержимым штанины стоящих. Под тёмными осколками образовалась янтарная лужа, переливающаяся золотом на свету слабо горящих лампочек.       — Я бы выбрала вернуть воспоминания, ценой потери их у другого.       Александра сделала выбор и, повернув голову насколько возможно в бок, старалась рассмотреть реакцию сатаны, но тот, чуть пригнувшись, зарылся носом в её висок. Лежащая на талии ладонь заползла под край кардигана, словно хотела согреться, но вместо этого бороздила по тонкому шёлку пижамы, словно спрашивая разрешения на большее.       — Как эгоистично, — по-змеиному прошептал Воланд в волосы, довольствуясь ответом.       — Если даже Дьявол признает свои слабости, то и я могу. Разве я не слишком испорченный человек, чтобы делать другой выбор?       Из груди сатаны вырвался утробный звук, похожий на стон, будто слова альтистки приносили ему физическое удовольствие.       — Категорично, но вы правы.       — Моя очередь? — развернувшись, спросила Александра.       «Какой же вопрос задать?»