Глава 1: «Ваша честь, прошу учесть»

— Yeah… just like that, don’t stop…       Сбивчивые вздохи тонули в ритмичном звуке шлёпающего мяса. Голоса набирали высоту, срываясь на животные частоты. Женщина выдала долгий, протяжный стон, исполненный профессиональной наигранности, за которым — абсолютно предсказуемо — последовал утробный мужской рык.       Хиираги Шикими с могильным настроением смотрела на восьмидесятидюймовую плазму.       Она сидела на диване из тончайшей кожи, которая отлипала от её бедра с чавканьем, пугающе похожим на звук рвущейся фасции. Закинув ногу на подлокотник с грацией старика, измученного тяжёлой формой подагры, она выглядела катастрофически неуместно. Из одежды на ней были лишь старомодное кружевное бельё и чёрная форменная безрукавка, плотно облегающая лишённый женственной мягкости рельеф мышц. Лицо Шикими, тронутое россыпью мелких пигментных пятен, оставалось бесстрастным. С механической целеустремлённостью она двигала пальцами между собственных ног. Две минуты, три… шесть — всё без толку. С тем же успехом она могла бы попытаться возбудить кусок остывшего стейка.       Собственное тело казалось ей куском выломаного с арматурой бетона, а разворачивающееся на экране порно — невыносимо утомительным документальным фильмом про укладку асфальта. Изматывающие суды, скандалы и регулярное использование проклятой техники вогнали её организм в режим глухой обороны. Как средневековая Япония, наглухо закрывшая порты от чумы внешнего мира, её психика ушла в абсолютное «Сакоку». Мышцы и кости уплотнились, уподобившись ишигаки — циклопической каменной кладке сёгунского замка, а нервные окончания заживо похоронили себя под слоями стресса. Она могла бы прямо сейчас опустить руку в крутой кипяток и вряд ли бы почувствовала хоть что-то, кроме лёгкого, раздражающего давления.       Шикими глухо выдохнула и убрала руку. Пожалуй, хватит. Вытянув из пачки влажную салфетку, она вытерла пальцы. Около минуты она сидела совершенно неподвижно, глядя сквозь экран, а затем, словно вынырнув из густого болота, обвела взглядом гостиную. Без Рэна здесь было до звона пусто. Квартира на тридцатом этаже в самом центре Роппонги обходилась в целое состояние, зарплата Первого ранга позволяла излишества. Если, конечно, так можно было назвать этот стерильный склеп с минимумом мебели и панорамными окнами от пола до потолка, за которыми безразлично расстилалась многомиллионная гигантская мясорубка по производству отчаяния — Токио.       На экране актриса зашлась в очередном экстазе, корчась так, словно примитивное трение плоти о плоть могло пробить брешь в мироздании. Шикими цинично хмыкнула: мужской член явно был переоценён. За все тридцать семь лет жизни искреннее, влажное наслаждение у неё вызывала разве что квартальная премия.       В ту же секунду на стеклянном журнальном столике завибрировал телефон. Не меняя выражения лица, Шикими потянулась к трубке. Ей даже в голову не пришло убавить громкость телевизора.       — Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — монотонно, как сломанный андроид, произнесла она, откидывая голову на спинку дивана, и упёрлась пустым взглядом в потолок.       Из динамика донёсся сухой чирк спички о коробок, а затем повисла густая, как свернувшаяся кровь, пауза. На фоне надрывающихся стонов это акустическое промедление звучало весьма красноречиво.       — Хиираги, — прокуренный басовитый голос напарника, Соскэ Куросавы, звучал слегка озадаченно. — Вас там трое? Я, конечно, ни в коем случае не осуждаю… но если ты прямо сейчас на ком-то прыгаешь, могла бы хоть ради приличия запыхаться, нет? Или мне перезвонить, когда вы там закончите полировать друг друга?       — Ты слишком хорошего обо мне мнения, Куросава, это плазма. Я пыталась подрочить, — всё тем же лишённым всяких интонаций голосом отозвалась Шикими, устало втирая пальцы в переносицу, словно пытаясь продавить лобную кость. — Организм решил, что некроз либидо — самое то. Не вижу смысла с ним спорить…       Соскэ на том конце провода задумчиво прислушался и с шумом выдохнул дым.       — Звучит как вылизанное американское порно, где силикона больше, чем мяса. Я смотрю у тебя вообще вкуса нет, Хиираги.       — Не критикуй чужие пристрастия в порнухе, а, — отрезала она. — Что там?       — Да так, мелочь. Экстренный вызов для Первого ранга, — тон напарника мгновенно оброс деловым каркасом, хотя лёгкая усмешка на периферии голоса всё же осталась. — Проклятие на заброшенной текстильной фабрике в Кавасаки разбухло и решило поиграть в биологию. Если мы не очистим эту дрянь до полуночи, оно сожрёт там всех бездомных и мутирует. Буду у твоего дома через пятнадцать минут. Идзити уже молится, чтобы мы успели.       — Собираюсь, — глухо бросила Шикими.       Она сбросила вызов и, не глядя, вдавила кнопку на пульте. Пластмассовая страсть на экране схлопнулась в чёрную точку. Шикими тяжело, словно оживший голем, поднялась с дивана. Привычная рутина легла на плечи, окончательно раздавив жалкие остатки человеческих потребностей. Она натянула широкие форменные брюки из плотной ткани, заправила в них чёрную безрукавку и с резким звуком затянула ремень. Ни тебе страха, ни азарта — лишь очередная рабочая смена уставшего мясника, из года в год.

***

Заброшенная текстильная фабрика в Кавасаки встретила напарников осязаемым миазмом гниющей пряжи, прокисшей воды и мокрой ржавчины. Здание буквально стонало под порывами ночного ветра, словно огромный, умирающий зверь, чьи бетонные рёбра вот-вот провалятся внутрь воспалённой утробы. Соскэ остановился у проржавевших ворот. Он возвышался почти на два метра, заслоняя собой тусклый свет цехового фонаря. Гора литых мышц, взъерошенные каштановые волосы до плеч, глубокие тени под глазами и зажатая в зубах незажжённая сигарета. С его абсолютно флегматичным взглядом человека, которому до тошноты на всё плевать, Куросава выглядел как выгоревший детектив из нуарного триллера. Угрожающий, монументальный… и совершенно абсурдный. Чёрный плащ в пол, который он носил нараспашку, открывал то, что было под ним — и, увы, не голое тело, а возмутительно розовую, до треска обтягивающую широкую грудь футболку с пёстрой радугой, пучеглазым единорогом и надписью Alpha Male. Зная, что под этой жутковатой оболочкой скрывается безотказный добряк и самый тревожный отец-одиночка во всём Токио, Шикими давно перестала комментировать его гардероб.       Соскэ явно не собирался ставить Завесу, лениво перекатывая фильтр от сигареты во рту, поэтому Шикими сама подняла два пальца.       — То, чего боятся больше темноты, что темнее тёмного… очисти эту скверну.       Небо над индустриальной зоной дрогнуло. Густая пелена Завесы медленно сползла вниз, отрезав их от сияющего холодным неоном города. Территория фабрики погрузилась во мрак. Они шагнули вглубь главного цеха. Хруст битого стекла и бетонного крошева под массивными ботинками звучал гулко, но оба двигались с той обманчивой, плавной расслабленностью, которая отличала ветеранов от пушечного мяса. Маги Первого ранга не дёргались от каждого шороха в темноте, они слушали пространство, как слушали бы фоновое радио в машине.       — Ты вообще обращала внимание на наценку на форму в этой их частной школе? — будничным тоном поинтересовался Соскэ. Шикими плавно вела лучом тактического фонарика по чёрным провалам в потолке. Огромная ладонь напарника привычно покоилась на рукояти одного из клинков, спрятанных под плащом.       — Шестьдесят тысяч иен за один пиджак на Рэна, — так же ровно отозвалась Шикими. Она шла чуть впереди. Её проклятая энергия медленно, подобно ртути, растекалась по венам, уплотняя клетки и готовя тело к любому удару. — И он умудрился намертво залить его клеем на первом же уроке основ повседневной жизни.       — Вот! Дело даже не в деньгах. Аюми за месяц порвала два кардигана. Два, Хиираги! — выдохнул Куросава с такой искренней отцовской болью, будто отдавал единственную дочь замуж за иностранца. — Я понимаю, что Верхушка платит достаточно, чтобы скупить этот бутик на Гиндзе целиком и не заметить списания. Но где мне брать время ездить туда каждые выходные? Скоро начну делегировать закупку гардероба для шестилетки Идзити, пусть страдает… на двенадцать часов, верхние балки, Хиираги, — без малейшей паузы и смены дыхания проговорил он. — Слышишь?       — Да-а, — протянула Шикими, не сбавляя шага. — Крупная дрянь. Ещё и капать начало…       Шикими провела фонариком прямо над собой. На её бледную щеку шлёпнулась пара вязких, как сопли, зловонных капель. Сверху раздался рокочущий звук отрывающейся от бетона плоти. Соскэ и Шикими синхронно и едва заметно улыбнулись. Как бывалые маги, они были искренне рады, что угроза нависла прямо над ними — значит, бродить по этажам и искать эту дрянь не придётся. Но разговор не прервался — лишь голоса стали чуть тише, а плотность их проклятой энергии возросла до предела.       — Кстати, про деньги. Недавно зубы Аюми лечил, так… — начал было Соскэ, перекатывая сигарету.       Оглушительный визг разорвал тишину цеха. С многометровой высоты, ломая ржавые перекрытия, рухнула гротескная масса плоти. Проклятие напоминало больную фантазию вивисектора: помесь гигантской сколопендры и карциномы последней стадии, усеянной десятками сросшихся человеческих лиц. Их глазные яблоки в хаотичной панике вращались в обтянутых слизью орбитах. Сотни костяных лап пробили бетон при падении. Тварь щёлкнула жвалами, с которых капала слюна, и рванула к магам со скоростью курьерского поезда.       Соскэ без единого слова ушёл перекатом в слепую зону, освобождая пространство.       — Принимай, Хиираги!       Шикими не сдвинулась с места. Никакой изящной акробатики и сложных пассов руками. Она просто стала прочнее вольфрама — и этого хватило за глаза.       Вообще, медоеды — удивительные существа. Маленькие, нелепые, но обладающие кожей такой невероятной плотности и эластичности, что их не берёт ни лезвие мачете, ни зубы ягуара. Медоед может получить дозу яда кобры, смертельную для слона, прилечь на полчаса вздремнуть, а проснувшись — доесть эту же кобру в качестве второго завтрака. В мире природы этот зверёк — символ абсолютного, железобетонного спокойствия, и Шикими была его человеческим воплощением. Ей тоже было плевать — преимущественно на пафос коллег и законы физики. Она проработала при чёртовом колледже восемнадцать лет, когда большинство здесь не доживало даже до двадцати пяти.       — Техника «Медоеда»: максимальная плотность, — негромко произнесла она.       Клетки её тела сжались, уплотнившись до состояния непробиваемого осмия. Тварь врезалась в неё на полном ходу, словно многотонная фура в гранитную опору моста.       Взрывная волна со звоном выбила остатки грязных стёкол в цеху. Бетон под ногами Шикими с хрустом просел на полметра, образовав кратер. Когда облако пыли осело, она всё ещё стояла на месте, вцепившись голыми руками в сомкнувшиеся на её талии костяные жвалы проклятия. Они жалобно скрежетали, рвали чёрную ткань безрукавки, но под чудовищным давлением сами покрывались трещинами и крошились.       В этой абсолютной, казалось бы, мощи, способной выдержать удар товарного поезда, крылся её главный недостаток: в режиме максимальной плотности Шикими теряла всякую маневренность. Она могла ударить с силой падающего экскаватора, но не могла угнаться за регенерацией твари. Её тупые удары дробили в пыль кости проклятиям Первого класса, но не убивали их мгновенно. Ей недоставало не только подвижности, но и лабильности нервной системы. И чтобы уничтожить такую тварь быстро, не растягивая бой на часы, ей требовалось хорошее проклятое оружие или напарник — тот самый, кто завершит грубую работу кувалды. Таким инструментом и был Куросава Соскэ.       — И это всё? — флегматично поинтересовалась Шикими, глядя в сотни вращающихся глаз извивающегося проклятия. — Куросава, блять, режь уже!       — Есть!       Проклятая техника напарника отозвалась низкочастотным гулом, отчего увесистые клинки в его руках завибрировали так быстро, что их контуры смазались в серую дымку. Соскэ оттолкнулся от стены, взмывая в воздух, и полы его чёрного плаща взметнулись, открывая розового единорога на футболке во всём великолепии.       — Кстати! — крикнул он в полёте, занося гудящее оружие. — Ты сдала деньги на новые парты в фонд класса?! Аюми сказала, что Рэн нарисовал на своей старой Агумона! Хороший выбор!       — Я сдам деньги, когда родительский комитет перестанет покупать шторы по цене крыла грёбаного самолёта! — прокричала в ответ Шикими, намертво удерживая бьющуюся сколопендру, которая, кажется, наконец осознала, что вцепилась во что-то абсолютно несъедобное.       Соскэ приземлился прямо на пульсирующую спину проклятия.       — Не шевелись, Хиираги!       — А я могу разве?!       Два вибрирующих клинка вошли в хитиновый панцирь, как хирургическая пила в тёплое сливочное масло. Соскэ единым, непрерывным движением прочертил линию от многоглазой головы до самого хвоста, с влажным треском распарывая проклятие Первого ранга ровно надвое. Разрубленная тварь издала захлёбывающийся визг, окропив всё вокруг фонтаном густой скверны. Её огромная туша конвульсивно дёрнулась, обнажая дымящиеся внутренности, и стекла на разбитый бетон фиолетовой кровью.       Дело было сделано. Никакого триумфа, адреналинового восторга или геройского пафоса — лишь привычная, въевшаяся в кости усталость после.       Шикими сложила пальцы, и тёмная купольная Завеса над ними медленно растаяла, неохотно возвращая в индустриальную зону ночные огни и прохладный ветер. Нужно было ещё не забыть забежать в круглосуточный за продуктами на завтрак.       Они остановились у чёрного служебного автомобиля, рефлекторно, как и все выжившие в магической мясорубке ветераны, переходя к рутинной инвентаризации собственных тел после забоя. Шикими с брезгливостью стряхивала с обнажённых рук налипшую грязь и густеющую на воздухе слизь, раздражённо осматривая порванную форму на предмет пропущенных ран. Соскэ, убедившись, что больше никакая проклятая требуха не подаёт признаков жизни, с тихим гулом деактивировал клинки. Он спрятал их в ножны, а с кармана плаща выудил помятую пачку сигарет. В тяжёлой, пахнущей озоном тишине сухо щёлкнула зажигалка.       — Хорошо поработали, вместо ночной пробежки мне будет, — сказал он, глубоко затягиваясь. Дым вырвался из его ноздрей, как пар из перегретого котла. — Эй, моя старая поясница шлёт тебе слёзную благодарность, что приняла эту махину на свои рёбра. С меня бутылка хорошего виски. Дёрнем по одной, пока нас не кинули на ещё какую-нибудь дрянь?       Шикими с глухим хрустом прокрутила плечо в суставе, заставляя спрессованные волокна мышц вернуться в человеческое состояние. Она вытерла тыльной стороной ладони оставшиеся брызги фиолетовой крови со щеки, небрежно размазав строгую коричневую помаду, которая теперь выглядела как запёкшаяся рана, и достала из кармана брюк телефон. Экран пошёл густой паутиной трещин от принятой на себя ударной волны, но сквозь искажённое стекло ядовито ярко светилось уведомление календаря:       «09:00 — Окружной суд. Слушание по опеке»       — Надраться на работе? Ты в своём уме? Откажусь, Куросава. У меня завтра в девять утра суд.       Соскэ замер. Привычная полуулыбка сползла с его лица. Он опёрся поясницей о холодный металл капота и посмотрел на напарницу уже не как маг на мага. Это был взгляд вымотанного отца на такую же загнанную мать. Взгляд человека, который двадцать два года назад держал её за волосы, пока пятнадцатилетнюю Шикими рвало после первой миссии, и который знал её лучше, чем она сама.       — Скверно. Сэйдзи всё еще пытается доказать, что ты не мать, а исчадие ада, потому что работаешь сутками? — тихо, без малейшей иронии уточнил он.       Шикими с лязгом открыла пассажирскую дверь, но садиться не стала. Его гиперопека, это вечное, братское желание проконтролировать и защитить, сейчас вызывали лишь глухое раздражение. Ей хватало контроля со стороны бывшего мужа, судей и Верхушки.       — Сэйдзи пытается доказать, что у него есть яйца, — холодно поправила она. — Но мы оба знаем, что хирурги — так себе адвокаты. Тем не менее, если я приду на заседание с перегаром, эта судья-мизогиничка с радостью отдаст Рэна ему, просто чтобы наказать меня за то, что я не сижу и не варю дома мисо-супы. Так что сегодня и до конца этого цирка по разделу плоти и крови я пью только воду.       Соскэ со свистом выдохнул дым, наблюдая, как сизые кольца растворяются во тьме индустриальной зоны. Он грубо потёр переносицу, чувствуя, как застарелая мигрень пускает ядовитые корни прямо в затылочную кость.       — Я серьезно, Шикими. Что говорит твоя контора? Я имею в виду тех акул с Гиндзы, которым ты отстёгиваешь миллионы. Какие реальные шансы?       — Говорят, дело дрянь, — ровно, как пономарь, ответила она, принципиально не глядя на него. — Сэйдзи подготовился. Он собрал пухлую папку доказательств того, что я — «функционально отсутствующий родитель». Хотя это ложь. Но все наши с тобой ночные вызовы, бесконечные засекреченные командировки, специфика этой липовой должности в госсекторе… я годами чистила город от дерьма, чтобы этот лощёный урод мог спокойно спать в нашей постели и ещё успевать укладывать туда шлюх. И вот что я за это имею. Классика жанра. Тебе тоже много людей сказали спасибо за твою работу?       Он вздохнул.       — Ты отличная мать, Шикими. Но, увы, им этого не объяснишь, — мрачно проговорил Соскэ. Он сам растил Аюми и прекрасно знал, что в японских семейных судах правда — это товар по акции. — В этой стране отсутствие совместной опеки — это легальная гильотина. Сэйдзи сейчас для них золотой стандарт. Идеальная биография, стабильные восемь часов в кабинете главврача. У него есть то, чего не купишь за деньги — нормальность. Если он докажет, что твой образ жизни опасен для Рэна… судьи ненавидят матерей, которые возвращаются к детям на рассвете в чужой крови.       Шикими скрестила руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым фасадом, и только побелевшие до цвета бумаги костяшки пальцев выдавали то чудовищное давление, что рвало её изнутри.       — Я знаю законы, Куросава. Не лезь.       — Не пойми меня неправильно, я не пытаюсь тебя накрутить, — мягко, но настойчиво произнёс Соскэ. Он сделал шаг к ней, нависая своей медвежьей фигурой. — Я просто говорю: если эта война на истощение затянется… если нужно будет залить этот судебный процесс деньгами так, чтобы у Сэйдзи кровь из носа пошла — только скажи. У меня лежат нетронутые бонусы за последние три миссии Особого ранга. Мне их всё равно не на что тратить. Или, если нужно, я приду в зал суда в своём лучшем костюме, вытащу изо рта сигарету и под присягой солгу, что Хиираги Шикими — скучнейший офисный планктон. Ты не должна тащить это одна, мы с пятнадцати лет в одной упряжке. Если ублюдок заберёт Рэна…       — Он не заберёт Рэна, — её голос лязгнул металлом, оборвав его на полуслове. В этом звуке проскользнула такая тёмная решимость, что Соскэ невольно замолчал. Шикими наконец вскинула голову и посмотрела на него. — Я порву его на куски прямо в зале суда. Юридически, физически — мне плевать. Я по горло сыта им.       Соскэ долго смотрел на неё сквозь сизый дым сигареты. Он видел, как дрожат её ресницы, несмотря на всю каменную браваду. Затем он молча кивнул, стряхивая пепел на мокрый, блестящий от слизи асфальт.       «Нет, не порвёшь», — с пронзительно горькой ясностью подумал он.       Техника «Медоеда» была абсолютным щитом. Она позволяла выдержать лобовой удар проклятия, способного снести небоскрёб. Шикими могла дробить их кости, выдерживать тонны метрического давления, превращая своё тело в неприступную цитадель. Но вся эта пугающая обывателя защита была абсолютно бесполезна против тонкой стопки белой бумаги, заверенной нотариусом. Против безликой бюрократической машины, чьи жернова перемалывали человеческие судьбы без единой капли крови. Куросава с болью смотрел, как его подругу, самую сильную женщину из всех, кого он знал, методично загоняют в угол, из которого невозможно пробиться кулаками.       — Ладно, голкипер, поехали, — он щелчком отбросил тлеющий окурок прямо в мутную лужу, где тот зло зашипел. — Тебе нужно хоть немного поспать перед тем, как устраивать там кровавую баню. Садись в машину, Хиираги. Я поведу.       Они тяжело опустились в продавленные сиденья служебного авто. Салон насквозь провонял табаком Куросавы и металлическим душком проклятой крови — въевшимся, неизлечимым парфюмом их профессии. Двигатель утробно зарычал, вытягивая машину из гниющего чрева заводской территории на залитую жёлтым ночную трассу. Шикими молча откинулась на подголовник. Её тело оседало, теряя боевую плотность, как остывающий шлак в доменной печи. Глядя боковым зрением на её заострившийся, бледный профиль, Соскэ вдруг провалился на двадцать два года назад. Намертво впаянная в подкорку картинка: их первый курс. Им по пятнадцать. Они стоят на пыльном тренировочном полигоне колледжа — два угловатых, ощетинившихся пацана и молчаливая девушка в ещё не обмятой по фигуре форме, совершенно не осознающие, в какую мясорубку их только что засунули. И перед ними — их сенсей, Масамичи Яга. Ему тогда было всего двадцать пять. Он ещё не прятал глаза за чёрными очками, а Сатору, Сугуру и Сёко ещё не учились, ну и выглядел он скорее как измотанный полевой хирург, чем как строгий наставник.       — Проклятия ломают кости, — сказал им тогда Яга, тяжело, с какой-то обречённой отцовской нежностью глядя на свой самый первый класс. — Кости — это просто кальций. Они срастаются. Вас залатают обратной техникой, соберут по кускам, как сломанных кукол. Вы научитесь убивать проклятия, станете быстрыми, опасными, незаменимыми. Но запомните одно: чтобы выжить в этом дерьме и не захлебнуться собственным безумием, одной проклятой энергии не хватит. Вам придётся стать тяжелее обстоятельств. Плотнее чужой ненависти. Страшнее собственных потерь.       Тогда, в пятнадцать лет, в их бурлящих гормонами головах это звучало как пафосный бред молодого сенсея, с которого можно поржать. Соскэ хотел лишь одного — эффектно рубить тварей клинками, как в играх. А Шикими отчаянно желала доказать ублюдкам из Верхушки, что её примитивная, лишённая магического лоска техника превращения себя в тупой кусок бетона хоть чего-то стоит.       Но Яга знал. Он всегда знал. Этот суровый мужик, ставший им ближе, чем собственные родители, вылепил их не как живое оружие, а как людей. И спустя два десятилетия его слова стали их общим проклятием и единственной религией. Шикими уплотнила не только свои мышцы и кости, но и саму душу до состояния абсолютного, глухого «Сакоку» — вершины её техники. Да настолько, что об неё теперь ломалось всё.       Соскэ до скрипа кожаной оплётки сжал руль побелевшими пальцами. Проблема заключалась в том, что Куросава, как и Яга, знал ещё одну, куда более страшную истину, о которой сенсей тогда милосердно умолчал. Даже самый плотный монолит рано или поздно пойдёт микротрещинами, если методично бить по нему в одну и ту же точку. И Сэйдзи со своей свитой юристов сейчас бил именно туда. Не хитином и кислотой, а безупречно белыми бумагами с печатями — прямо в единственное оставшееся живым, кровоточащее место в её бетонной броне. В её сына.

***

Зал судебных заседаний номер три пах старой, крошащейся бумагой, мебельным лаком и застарелым, въевшимся в самую штукатурку человеческим отчаянием. Это была ярко освещённая люминесцентными лампами скотобойня, где жизни перемалывали не тесаками, а сухими канцелярскими штампами. Кондиционер надрывался, с астматическим свистом выплёвывая порции переработанного холода, но воздух всё равно казался густым и затхлым.       Сэйдзи, это тошнотное, безупречно вылизанное воплощение японского социального благополучия, сидел за столом истца, сложив руки домиком. Дорогой серый костюм-тройка сидел на нём как вторая кожа, идеально маскируя абсолютную душевную пустоту. Говорил он негромко, но с интонацией заботливого, всепонимающего врача, которой он годами усыплял бдительность своих пациентов перед тем, как выставить им заоблачный счёт. Ему совершенно не нужен был Рэн как живой, дышащий мальчик. Сэйдзи нужен был наследник — идеальный генетический аксессуар, биологический аналог золотых часов Rolex, необходимый для подтверждения статуса безупречного патриарха. И если этот аксессуар вдруг начал сбоить, его следовало немедленно сдать в ремонт или запереть в клинике, подальше от оценивающих глаз общества.       — Ваша честь, я ни в коем случае не пытаюсь очернить мать моего ребёнка, — Сэйдзи на секунду прикрыл глаза, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. Театральность жеста была такой фальшивой, что у Шикими свело челюсть. — Но факты говорят сами за себя. Пятьдесят восемь ночных вызовов всего за полгода. Недели непонятных командировок без какой-либо обратной связи. Рэн растёт в атмосфере хронического стресса. Его фантазии о… простите, каких-то монстрах, его эти жуткие рисунки — это не детская впечатлительность, а симптом. Крик о помощи шестилетнего ребёнка, чья психика рвётся по швам. Ему необходимо комплексное медицинское обследование в условиях стационара, изоляция от триггеров и твёрдая рука отца, способного обеспечить стабильность.       Шикими сидела за столом напротив, слегка ссутулившись под тяжестью собственного самоконтроля. Строгий чёрный жакет казался ей смирительной рубашкой. Она физически, кожей чувствовала на себе цепкий взгляд адвоката бывшего мужа.       — Госпожа Хиираги, — адвокат Сэйдзи подался вперёд, опершись костяшками пальцев о столешницу. — Вы утверждаете, что работаете в правительственном департаменте. Однако график ваших так называемых дежурств не соответствует ни одному из известных Трудовому кодексу регламентов. Не кажется ли вам, что эта «секретность» — лишь удобная ширма, за которой скрывается банальное отторжение материнских обязанностей? Почему вы ни разу не попытались оспорить диагноз о психоэмоциональной нестабильности Рэна, любезно предоставленный клиникой вашего супруга?       Шикими смотрела прямо перед собой на герб правосудия, вбитый в стену. Внутри неё всё закипало. Каждый раз, когда Сэйдзи или его цепная псина произносили имя её сына, техника «Медоеда» отзывалась сама по себе. Тело начинало непроизвольно уплотняться, готовясь к бойне. Кровь превращалась во ртуть, кости спрессовывались в осмий, а масса катастрофически росла. Массивный дубовый стул под ней издал жалобный треск — волокна древесины начали лопаться, не выдерживая давления проклятой энергии. Ещё немного, и ножки просто брызнут щепками во все стороны. Понимая это, Шикими встала.       — Моя должность подразумевает уровень государственного допуска, регламент которого я не обязана и не имею права обсуждать в суде по семейным делам. Ваша честь, вам это известно, — её голос прозвучал сухо и безжизненно, как лязг затвора, лишённый всякой эмоциональной окраски. — Что же касается так называемого «диагноза», состряпанного этим козлом…       — Госпожа Хиираги! — резко оборвал её голос судьи. Пожилая женщина в чёрной мантии с холодным, морщинистым лицом гулко ударила деревянным молотком по подставке. Звук разнёсся по залу коротким выстрелом. — Я настоятельно прошу вас соблюдать субординацию и воздержаться от оскорблений в адрес истца. Вы находитесь в зале суда. Ещё одно подобное высказывание, и я буду вынуждена оштрафовать вас за неуважение и занести это в протокол не в вашу пользу. Продолжайте по существу.       Шикими тяжело сглотнула, усилием воли гася в себе желание превратить весь этот зал вместе с трибуной в кровавую пыль. Судья была права — в системе проигрывал тот, кто первым скалил зубы.       Она медленно перевела взгляд с судьи на бывшего мужа. Сэйдзи неуютно поёжился. Его идеальный костюм вдруг показался ему недостаточно толстым, чтобы защитить свои внутренности. Шикими продолжила:       — Заключение, выписанное подчинёнными истца в его же собственной клинике, является прямым конфликтом интересов и не имеет никакой независимой медицинской ценности, кроме уязвлённого эго несчастного мужчины. В материалах дела, представленных моей защитой, подшито официальное заключение от независимого детского психиатра. То, что вы называете галлюцинациями о монстрах, квалифицировано как защитный эскапизм и высокоразвитое эйдетическое воображение. Это необычная реакция психики шестилетнего ребёнка на стресс, вызванный разводом родителей, с которым помогают ему справляться его мать — не втягивая, в отличии от отца, в дела развода — и детский психотерапевт. И он совершенно точно не нуждается в клинической изоляции, которую ему так упорно пытается навязать биологический отец ради сохранения красивого лица перед японским обществом.       — Холодность и агрессия — не лучшие союзники в вопросах материнства, госпожа Хиираги, — ядовито парировал адвокат, обращаясь уже к судье. Для гнилой шестерни японской системы правосудия женщина без слёз, истерик и показной вины в суде была аномалией, подлежащей хирургическому удалению из жизни ребёнка.       Судья сделала короткую пометку в разбухшей, как утопленник, папке дела.       — Суд переносит вынесение окончательного решения до получения результатов независимой экспертизы бытовых условий с обеих сторон. Заседание закрыто.       Деревянный молоток ударил по подставке. Звук был коротким, как треск ломающейся шеи.       Стеклянные двери Токийского суда сомкнулись за спиной Шикими. Полуденное солнце ударило по глазам ядовитым белым светом, но она не чувствовала тепла — только тугую, пульсирующую вену на левом виске. Ей хотелось лишь одного: забиться в самый тёмный и холодный угол своей квартиры и провалиться в коматозный сон минимум на сутки.       Телефон во внутреннем кармане жакета забился в механической судороге, словно запертое в ткани крупное насекомое. На экране высветилось имя Идзити Киётаки. Менеджер никогда не звонил просто так, а уж тем более в дни, когда она проходила через унизительные бюрократические вивисекции в семейном суде. Если Идзити осмелился набрать её номер сейчас, значит, где-то прорвало гнойник. Правда, квалифицированным мясником скорее был её Куросава, а её саму было просто трудно убить. Шикими медленно поднесла трубку к уху.       — Добрый день, Хиираги-сан, — голос Идзити как обычно звучал с выверенной профессиональностью, за которой отчётливо пульсировал трепет канцелярского клерка перед рассерженным шефом. — Приношу свои глубочайшие извинения. Я прекрасно осведомлён о вашем… гражданском процессе сегодня, и ни за что бы не побеспокоил вас, но у нас критическая нештатная ситуация. — На фоне послышался сухой шелест перебираемых бумаг. Идзити привычно цеплялся за протоколы, как за спасательный круг, пытаясь отгородиться ими от неуверенности. — В центральной канализации пропали люди: трое гражданских техников водоканала. Полиция естественно ничего не нашла, но наши окна зафиксировали там остаточные следы проклятой энергии. — Идзити сглотнул, и этот сдавленный звук отчётливо царапнул динамик.       Шикими устало потёрла веки, словно пытаясь вдавить глазные яблоки поглубже в череп. Обычно маги не имели привычки пререкаться с помощниками. Но когда нынешний руководитель всей токийской структуры — это тот самый человек, что с хрустом вправлял тебе выбитые суставы на полигоне, когда тебе было пятнадцать, это давало определённую, почти семейную гибкость. Тем более Киётака был ещё и личным ассистентом Масамичи. Она могла бы просто сбросить вызов без особых последствий. И хотя Шикими уважала Идзити за его идеальную логистику, кошмарить этого задёрганного человека в очках было негласной, слегка садистской корпоративной традицией всего Первого ранга.       — Сделайте уже что-то с нехваткой кадров, Идзити. Токио — огромный. Почему вы звоните именно мне, когда я стою на ступенях суда?       — Я понимаю всю возмутительность моего звонка, Хиираги-сан, правда понимаю, — голос Идзити чуть дрогнул, но он тут же отчаянно заковал его в броню белого воротничка, виртуозно балансируя на грани паники и безупречного менеджмента. — Но Куросава-сан сейчас на закрытом выезде с директоратом. Остальные маги вашего уровня на других объектах, либо вне зоны досягаемости. А вы (по злой иронии токийской географии) находитесь прямо над очагом. — Менеджер судорожно перевёл дух, и в динамике было слышно, как он нервно поправляет съехавшие на переносицу очки, боясь, что она просто сбросит вызов. — Хиираги-сан, прошу вас исключительно о визуальной разведке. Только оценка масштабов поражения и фиксация улик. Остаточная энергия там пугающая. Концентрация зашкаливает, но она какая-то искажённая, крайне нестабильная. — Идзити понизил голос, в котором сквозила искренняя тревога за её жизнь: — Только разведка. Я вас умоляю, согласно всем протоколам выживания — не вступайте в прямой контакт, если обнаружите источник. Просто посмотрите и возвращайтесь на поверхность. Пожалуйста, будьте предельно осторожны.       Шикими со свистом выдохнула и медленно опустила взгляд на себя. Идеально скроенный строгий костюм от Hugo Boss, который должен был произвести впечатление на инспектора опеки, безупречно белая шёлковая рубашка, лакированные туфли на тонком каблуке. Весь её облик был квинтэссенцией нуарного, циничного лоска, которому сейчас предстояло погрузиться в буквальное, хлюпающее дерьмо. Тело инстинктивно, помимо воли, уже начало уплотнять проклятую энергию в мышечных волокнах.       — Ладно, вас поняла, Идзити. Только разведка, в драку не лезу. Скидывайте координаты.       Через пять минут она уже заходила в ближайший строительный магазин. Продавец за кассой долго, с откровенным экзистенциальным недоумением смотрел ей вслед, когда эта статная женщина — возраста осязаемой зрелости — с непроницаемо-холодным лицом и в натянутой на крупную грудь белоснежной рубашке да явно дорогих брюках, с трудом сдерживающих мышечный рельеф мощных ягодиц, молча пробила самые высокие и уродливые жёлтые резиновые сапоги. Она переобулась прямо на тротуаре, небрежно швырнув лакированные туфли на заднее сиденье своего внедорожника. Там же остался стесняющий движения пиджак. Шикими расстегнула верхнюю пуговицу рубашки и резким движением закатала рукава, обнажая крепкие предплечья.       Спуск в старый коллектор мало напоминал глянцевые туристические буклеты о грандиозных токийских водоотводах. Эта техническая ветка была похожа на пищевод огромного, разлагающегося заживо левиафана. Запах здесь не просто стоял — он был одним большим физическим препятствием. Липкий миазм сероводорода, аммиака и сладковатой гниющей органики забивал лёгкие, оседая на корне языка тошнотворным привкусом старой крови.       Нелепые резиновые сапоги Шикими с чавканьем месили мутную жижу городского стока. Луч тактического фонаря выхватывал из темноты ребристые бетонные своды, густо покрытые склизким чёрным налётом, напоминающим прогрессирующий некроз тканей. По ржавым техническим трубам вдоль стен копошились клубки огромных крыс. Вскормленные на отходах мегаполиса, размером с хорошего котёнка, они даже не думали разбегаться — лишь нагло скалили жёлтые резцы и продолжали жрать какой-то бесформенный мусор.       Шикими была магом Первого ранга. Там, наверху, на вылизанных улицах, она бы почуяла проблему за десятки метров. Но токийская канализация — это гнойная артерия, по которой ежедневно смывалась не только физическая грязь, но и негативные эмоции миллионов людей. Их бытовой стресс, мелкие страхи и липкое отчаяние оседали здесь, в тесноте и сырости, образуя белый шум. Этот густой фоновый суп из эманаций гасил любые попытки точного обнаружения. Шестое чувство захлебнулось в этой грязи; идти приходилось буквально вслепую, полагаясь лишь на зрение и слух.       Луч фонаря мазнул по мокрой, сочащейся слизью стене, выхватив глубокую боковую нишу у главного водосброса… и Шикими замерла.       Там, во мраке, слепо копошились силуэты, запертые в нескончаемой агонии. Вернее, то гротескное биологическое варево, что когда-то было людьми. В точности как в закрытом медицинском отчёте Сёко по инциденту в кинотеатре: они напоминали толстые восковые свечи, забытые и оплывшие уродливыми мясными наплывами. Их конечности срослись в узлы, где хрящи пробивали натянутую кожу; лица растянулись, деформировав кости черепа в маски экстатического мучения. Они тихо булькали через непропорционально огромные рты, тщетно пытаясь вытолкнуть из изуродованных гортаней хоть что-то членораздельное. А после упали замертво.       «Просто супер. Множественные трансформированные биологические образцы с яростным остаточным фоном проклятой энергии. Идзити придётся дёргать за все доступные ниточки, чтобы выцепить свободных магов для зачистки, оцеплять два квартала наверху и выдумать захватывающую сказку для Департамента санитарного контроля. Ха. Действительно, не повезло», — эта циничная, насквозь пропитанная бюрократией мысль полоснула её разум скальпелем.       Желудок Шикими сжался в кислотном спазме. За почти двадцать лет службы она видела все мыслимые и немыслимые виды мясного пиршества, которые только мог предложить магический мир: разорванные в клочья тела, груды гниющей плоти, проклятия, сотканные из чистой, слепой ярости. Но это… это ощущалось иначе. Насилие совершенно иного порядка. Извращённое, по-детски пытливое любопытство, методично и жестоко воплощённое в человеческой плоти. Словно кто-то сумасшедший играл в кости, где вместо кубиков были чужие органы, страхи и истерзанные души.       Внешне Хиираги оставалась всё той же безупречной, равнодушной статуей. Она достала телефон и сделала вид, что фиксирует улики. Жалкий условный рефлекс, психологический якорь, призванный удержать рассудок от полного погружения в этот макабрический ад. Однако её техника, «Медоед», уже захлопнула внутренние границы. Мышцы под рубашкой налились свинцом, каждая клетка тела уплотнилась, превращая уязвимый человеческий каркас в непробиваемый монолит спрессованной массы, в режим абсолютной изоляции — «Сакоку». Она не могла позволить себе ни единой ошибки. Там, наверху, над этим склепом из бетона и нечистот, её ждал Рэн.       Она так и не почувствовала чужого приближения. Проклятый дух совершенно не прятался — он сам был этим густым запахом разложения, гулким эхом капающей воды и писком жирных крыс. Сидя на ржавой потолочной трубе, он свесил босые, бледные ноги и с невинным ангельским интересом наблюдал за женщиной. Он был абсолютно лишён эмпатии и человеческих концепций сострадания; чужая боль была для него не более чем забавным процессом. Как пытливый ребёнок, отрывающий крылья бабочке просто чтобы посмотреть как смешно её тельце будет корчиться, он изучал этот мир во всей красе. Препарировал его. Посему обычные люди на её месте кричали, молились, бились в истерике, в кровь раздирая ногтями собственные лица, лишь бы очнуться. Эта же стояла в утиных резиновых сапогах и с каменным лицом что-то строчила в заметках телефона.       «Ух ты… интересно, с каким звуком эта душа лопнет, когда я её коснусь?» — радостно, с предвкушением разворачивающего яркую конфету, подумал проклятый дух.       Он бесшумно соскользнул вниз, мягко приземлившись прямо за её спиной. Лицо, пересеченное грубыми, стягивающими плоть швами, расплылось в широкой, безгрешной улыбке. Он склонился к её уху, словно собираясь рассказать величайший в мире секрет, и ласково, почти интимно опустил холодную ладонь на её напряжённое плечо.       — Мутация бездействия, — нежно промурчал он.       И реальность захлебнулась, схлопываясь в единственный, бесконечный миг пульсирующей агонии. Мир Шикими разлетелся вдребезги. Это не было просто физическим ранением — чужеродное вторжение, прямое изнасилование самой сути её бытия, переписывание чертежей плоти. Хотелось по-звериному, до срыва связок выть, молить об исцелении через деформацию, позволить костям вывернуться наружу гнилым цветком, лишь бы этот зуд прекратился, или молить о немедленной смерти. Всё сущее смешалось в единый, пульсирующий, тошнотворный ком, забивающий органы чувств, отсекающий разум, но не волю.       Боль. Жгучая, невыносимая волна, пытающаяся переплавить ДНК, вскипятить лимфу и перелепить суть, как кусок дешёвого, засохшего пластилина в руках идиота. Взгляд. Длинные, пушистые, почти девичьи ресницы. Хлоп-хлоп. Голос. Громкий, журчащий, как весенний ручей, с подростковыми интонациями, пробивающимися сквозь рёв крови в ушах: «…форма… так скучно… давай сделаем тебе пять почек…» Состояние. Вестибулярный аппарат сошёл с ума. В глазах всё поплыло, желудок скрутило спазмом — казалось, её сейчас стошнит собственными внутренностями. Но «Медоед» держал, держал, держал. Рэн, Рэн, Рэн. Взгляд. Грубые, тёмные хирургические швы на неестественно бледной коже. Слишком, невыносимо близко. Боль. Сияющая неоновая вывеска, вбитая прямо в мозг: PAIN. Она физически чувствовала, как её душа вибрирует, истончается на границах, но наотрез отказывается поддаваться — и от этого дикого сопротивления боль становилась тысячекратно сильнее, приобретая новые, извращённые оттенки. Голос. «…хочешь посмотреть? Ну почему тебе не интересно?..» Взгляд. Разноцветные глаза. Это называли гетерохромией. Левый — голубой, потухший, пустой, как у мёртвой рыбы. Правый — серый, подёрнутый дымкой беспросветного безумия. Серый глаз приближается, заглядывает прямо в её левый зрачок, пытаясь разглядеть там хоть трещинку, пытаясь понять, ну почему этот кусок бетона всё не плавится. Ресницы щекочут её кожу, как лапки насекомого. Глаз в глаз. Состояние. Всё тлен. Всё мясо. Дышать, держать форму, сглатывать вязкую, горькую слюну, считать удары сердца. Медоед. Сакоку. Рэн, её мальчик. Голос. «… скучно, скучно, скучно… лопни, лопни, ЛОПНИ…» Боль. PAIN. PAIN. PAIN.       «Я недооценила его, переоценив себя. Что ж…»       Душа Шикими, напрочь лишённая романтики, обожжённая и закалённая десятилетиями циничной работы, отказывалась подчиняться сумасшедшему, бесчеловечному искусству проклятия, возомнившего из себя демиурга. Умноженное на глупый, несуществующий материнский инстинкт, её ядро — на языке проклятий — было напрочь лишено поэзии и оставалось тяжеловесной прозой. Техника «Медоеда», упразднённая от изящных дистанционных атак, превращала и тело, и саму концепцию её души в непреодолимый щит. Режим «Сакоку» захлопнулся намертво, отрезая чужеродное влияние.       Ей удалось стабилизироваться.       Проклятый дух удивлённо пошатнулся, словно наткнувшись на невидимую стену, и разорвал контакт. Он тупо посмотрел на свою ладонь.       «Испугался?», — с чудовищной тяжестью подумала Шикими. — «Удивился? Что из этого?»       Его длинные, бледные пальцы отзывались тупой, пульсирующей болью, словно он с размаху попытался согнуть титановую балку дешёвой пластиковой вилкой. Гетерохромные глаза распахнулись в чистом, незамутнённом восторге жуткого ребёнка.       Шикими попыталась подняться с колен. Окружающий мир всё ещё мелко вибрировал, отказываясь обретать чёткие контуры. Слепящий луч тактического фонаря в её руках ударил прямо в лицо существу. Сомнений больше не оставалось — перед ней стоял тот самый человекоподобный проклятый дух Незарегистрированного Особого ранга. Множественные грубые швы, похожие на латки на старом трупе, стягивали бледную, гладкую плоть. Мешковатые чёрные штаны, тёмная кофта. Длинные, серые волосы. Он стоял босыми ногами прямо в тёплой инфекционной слизи, впитывая её стопами, как растение.       Он походил на существо, которое только что осознало себя — в его ушах ещё гремели отголоски формирования, а на кончике языка стоял вкус недавнего рождения, молока человеческой злобы, но теперь ко всему примешивались совсем иные, громкие ощущения. Он вырос! У него были тяжёлые, способные лепить чужую жизнь руки, бездонные кишки и неутолимый голод к чужим формам.       Внутри Шикими колотило от адреналинового отката, лёгкие горели, требуя чистого кислорода, которого здесь не могло быть по определению. К горлу подкатывала кислая желчь от пережитой сенсорной перегрузки. Но Шикими знала нерушимое правило: покажешь страх — станешь пищей. В её же случае, покажешь слабость — станешь глиной. Она силой воли заставила эту пульсацию замереть, загоняя панику глубоко под бетонный фасад. Шикими брезгливо, словно увидела нечто глубоко оскорбительное, скользнула взглядом по собственному плечу, где на идеальной, дорогой белизне ткани расцвёл грязный отпечаток чужой ладони.       — Ты хоть понимаешь, — её голос прозвучал так сухо и буднично, словно она отчитывала нерадивого стажёра в офисе за пролитый кофе, пока её собственные нервные окончания кричали от пережитого насилия, — что эта рубашка стоит как твоя почка? При условии, разумеется, что она у тебя есть.       Проклятый дух склонил голову набок, издав звук, похожий на влажный хруст ломающихся хрящей. Смертельная угроза, застывшая в ледяных глазах Шикими, его совершенно не волновала — он не понимал концепции смерти. А вот анатомическое сравнение вызвало глубокий, почти научный интерес.       — Почка? — он снова хлопнул длинными ресницами и бесстыдно приподнял край кофты, обнажая живот. Плоть там вдруг зашевелилась, пошла рябью, как потревоженный гнойник, и начала вспучиваться пульсирующими буграми прямо из-под бледной кожи, напоминая сырые куриные потроха. С тихим чмоканьем он начал лопать эти пузыри пальцами, наслаждаясь звуком, что ему быстро наскучило. Улыбаясь, он опять посмотрел на Шикими. — Вы, люди, так забавно привязываетесь к своим внутренностям, что хочется их вытянуть наружу, приделать им маленькие ножки и заставить вас за ними бегать. Потому что форма — лишь условность. Я вот могу слепить себе кучу почек прямо сейчас. Хочешь посмотреть? Это так интересн…       Он не успел договорить.       Шикими не стала тратить драгоценный кислород на картинные боевые стойки. Её тело уже было взведённым курком. Этот удар не имел ничего общего со вспышкой ярости или благородным гневом. Это был исключительно тактический маневр сапёра, обнаружившего под занесенным ботинком противопехотную мину. Ей нужно было отшвырнуть угрозу, разорвать дистанцию и уйти. Бой без Соскэ она не выиграет, а подкрепление просто не успеет. Идзити, умолявший её не вступать в прямой контакт, всё же знал своё дело лучше всех.       Она сделала короткий, но невероятно тяжёлый шаг вперёд, вкладывая в удар всю сокрушительную массу своего тела. Кулак с влажным, неэстетичным стуком, похожим на звук удара мясницким молотом по туше, врезался точно в челюсть слишком болтливого проклятого духа.       Голова проклятия дёрнулась назад, позвонки хрустнули. Его тело оторвалось от земли, пролетело сквозь мрак добрых пять метров и с грохотом впечаталось в кирпичный свод коллектора. Звук был таким, словно оборвавшаяся с крана многотонная бетонная свая рухнула на мостовую. В мутную воду градом посыпалась каменная крошка и старая пыль.       Шикими уже развернулась, чтобы уйти, когда из оседающего облака кирпичной пыли раздался звук. Не стон боли, а смех — булькающий, абсолютно счастливый смех существа, познающего грани собственной жизни. Проклятый дух медленно сползал по стене, оставляя кровавый след. Его шея была сломана под невозможным углом, голова лежала на плече, левая рука вывернута наизнанку в локте, а из распоротой ударом щеки торчал белый, острый осколок челюстной кости. Но его круглый, уцелевший серый глаз радостно и безумно сиял в темноте.       — Ва… у-у-у, — прохрипел он сквозь булькающую в горле кровь, задыхаясь от больного восторга. Он сплюнул в грязную воду горсть выбитых зубов. — Как больно! Какая ты тяжёлая! Какая восхитительная плотность! Ещё! Пожалуйста, ещё!       Он неуклюже подтянул к себе ногу, пытаясь подняться. Шикими не стала тратить ни секунды на дополнительную оценку этого макабрического кошмара. Стряхнув с покрасневших костяшек его кровь, она с ледяной усталостью бросила через плечо:       — Я не собираюсь гоняться за тобой по канализации в этой обуви. Свободен.       Она пошла к выходу. Жёлтые резиновые сапоги мерно, не ускоряя шага, хлюпали по грязной, маслянистой воде. Лопатками Шикими чувствовала его пристальный, завороженный взгляд, слышала влажный хруст и чавканье — это дух радостно и неумело, как ломаную игрушку, вправлял себе сломанную шею, продолжая заливисто хихикать ей вслед. Она даже не повела плечом. Но как только чугунный люк с лязгом отсёк её от преисподней, а разгорячённое, грязное лицо обвеял свежий уличный ветер, гранитная броня рухнула ей же под ноги.       Шикими прислонилась к шершавой кирпичной стене глухого переулка, с хрипом втянула в себя воздух и грузно осела. Её била крупная, непрекращающаяся дрожь. Желудок свело спазмом, и она едва подавила рвотный позыв, выплёвывая на асфальт слюну. То, что под землёй казалось лишь глухим давлением, теперь вскрылось: плечо, которого коснулась тварь, не просто болело. Под кожей, казалось, копошились жирные, голодные черви, сами кости горели тупой фантомной болью, словно их облили кислотой и попытались скрутить в тугую спираль. Лишь со второй попытки непослушные, онемевшие пальцы смогли вытащить телефон из кармана брюк. Ей всё ещё было страшно. Впервые за долгие годы она физически ощутила ледяное дыхание абсолютного небытия — и с ясностью осознала, что находилась в одной секунде от того, чтобы её Рэн остался в этом мире совершенно один.       Стиснув челюсти до отчётливого скрипа эмали, она набрала номер. Гудки в трубке казались бесконечными, каждый удар пульса в виске отдавался молотом, пока на том конце не раздался запыхавшийся голос Идзити и его извинения. Шикими потребовалось несколько секунд, чтобы выровнять дыхание и заставить себя звучать как маг Первого ранга, а не как жертва, едва выползшая из ручной мясорубки. Она предельно сухо обрисовала ситуацию. Упомянула проклятие Незарегистрированного Особого ранга с латками на теле и чётко дала понять: отправлять туда кого-то без подготовки — самоубийство. На том конце было слышно, как менеджер с трудом сглотнул.       — Послушайте, Идзити, — прекрасно зная методы и цинизм Верхушки, Шикими резко оборвала не успевшую начаться речь менеджера, кривясь от новой вспышки пульсации в плече, словно там ворочалось что-то чужеродное. — Никаких зачистных групп из импульсивного молодняка. Никаких рядовых магов. Нужен кто-то с абсолютно холодной головой. Тот, кто не поддастся на провокации и будет действовать строго по протоколу. Нанами, — не задумываясь, назвала она. — Скажите Кэнто, чтобы ни при каких обстоятельствах не давал этой дряни к себе прикоснуться. Оно делает что-то странное… трудно объяснить терминологией, но мне будто душу пытались вывернуть наизнанку.       Как старшая, Шикими глубоко уважала безжалостный прагматизм Нанами. В отличие от того же гениального Сатору, Кэнто никогда не играл с едой — он её методично и спокойно уничтожал.       — Понял вас, Хиираги-сан. Немедленно свяжусь с Нанами-саном, — поспешно ответил менеджер; на фоне зашуршали перекладываемые бумаги. — Пожалуйста, ждите служебную машину и сразу возвращайтесь в колледж. Учитывая контакт, вам необходим срочный осмотр у Иэйри-сан и…       — Естественно, необходим, — холодно отрезала Шикими, опираясь дрожащей рукой о стену и с трудом поднимаясь на ноги. — Быстрее, пожалуйста, мне как-то нехорошо.       Она сбросила вызов, пряча телефон в карман. Но стоило ей отлепиться от кирпичной кладки и сделать всего два неуверенных шага к выходу из переулка, как мир перед глазами снова накренился. Шикими резко скрутило пополам, и её с хриплым, надрывным кашлем вырвало прямо на асфальт одной лишь горькой желчью.