Глава 2: «Я каменщик, работаю три дня»

Люминесцентные лампы прозекторской, и по совместительству кабинета медика токийского подразделения Сёко Иэйри, заливали помещение безжалостным белым. А ещё — дымом. Хронологически Сёко не курила лет пять, фактически — прямо сейчас густой сизый дым стоял такой плотной завесой, что его можно было разрезать скальпелем. Шикими сидела на столе из нержавеющей стали, свесив ноги прямо над сливным желобом. Испорченная рубашка сразу полетела в урну для биоотходов (Сёко было плевать на классификацию медицинского мусора — та просто стояла ближе всех), и Хиираги осталась в тактическом бра-топе, что стягивал рёбра дополнительным слоем брони из проклятых волокон.       Холодный свет выхватил на голом плече багровую гематому, что в точности повторяла отпечаток ладони — и выглядела так, словно под кожей разлагалась колония насосавшихся пиявок. ​Сёко меланхолично пальпировала воспалённый край. Трупные тени под глазами и накинутый поверх водолазки помятый белый халат делали её похожей на призрака, что живёт и спит на работе, видя вместо снов патологоанатомические галлюцинации. В быту она могла плевать на всё с пугающей беспечностью, однако над вскрытой плотью её разум превращался в холодный, сверхточный, страшный механизм. И хотя Шикими была старше на добрый десяток лет — выпускница самого первого, тестового помёта Масамичи Яги, — в кафельном чистилище иерархия попросту не выживала. Через Сёко прошло в сотни раз больше выпотрошенных магов, чем Хиираги видела за все свои зачистки. В магическом сообществе Иэйри была абсолютным монополистом на выживание — именно от её рук зависело, пойдёт человек обратно в строй или же в урну для праха.​       — А так больно? — скучающе поинтересовалась она, с садистским равнодушием вдавив большой палец в самый центр гематомы. Иэйри стряхнула пепел на пол. Концепция базовой санитарии её давно не волновала: когда ты способен регенерировать вывалившиеся кишки из позитивной энергии, правила асептики превращаются в унылую бюрократическую шутку для дилетантов.       — Как будто мусоровоз переехал, — сквозь зубы процедила Шикими. Её по-звериному тяжёлый взгляд упёрся в стенку с морозильными камерами, а слипшиеся от пота волосы липли к шее.​       — Мусоровоз? — Сёко хмыкнула, отходя к раковине. Включив ледяную воду, она принялась смывать с рук остаточную скверну. — Хиираги-сэмпай, только не льсти гравитации. Если бы в тебя на полном ходу влетел мусоровоз, то Идзити сейчас бы бледнел, оформляя протокол о разбитой всмятку кабине, а я собирала по кускам водителя. Твою физиологию законы кинетики не берут — смирись.       — Объяснишь, что это вообще за ненормальная техника такая? — перевела тему Хиираги.       Сёко вырвала бумажное полотенце из диспенсера и обернулась. В её потухшем взгляде ещё можно было словить какие-то эмоции. Например, циничная ирония, что мешалась с глубоким беспокойством.​       — Когда я проводила аутопсию тех людей из кинотеатра, — Сёко глубоко затянулась, выпуская струю дыма под потолок, — впервые столкнулась с таким. Манипуляция душой. Звучит возвышенно, как концепт из теологии, но на практике всё просто. Душа — это лекало. А тело — кусок мяса, который на это лекало натянут. — ​Она снова стряхнула пепел на кафель, и её взгляд потемнел ещё больше. ​— Проклятый дух меняет форму всего каркаса одним касанием. Плоть же вынуждена подстраиваться и ползти следом за изменениями. Умерщвление происходит у кого как, но не от самой проклятой техники, а от ненормальной биомеханики. — Сёко постучала пальцем по холодной нержавейке стола, в опасной близости от бедра Шикими. — Представь, что твой позвоночник внезапно решает завязаться в узел, а лёгкие раздуваются до размеров арбуза внутри грудной клетки. Представила? Правильно, ресурса эластичности не хватает. Кости не просто ломаются, а взрываются шрапнелью, прошивая внутренности. Органы лопаются, кровеносная система превращается в обжаренный фарш. Мозг отключается от болевого шока, пока анатомия с воем разрывает себя на куски, пытаясь налезть на новый фасон. Встретить такое проклятье — гарантированный билет на мой стол даже для элиты Первого ранга. Но ты же неспроста любимая чугунная болванка Яги.​       Сёко бесцеремонно кивнула тлеющей сигаретой в сторону изуродованного плеча Шикими.​       — Твоё «Сакоку» цементирует границы души, обволакивая её в сверхплотное ядро — это мы знаем. Поэтому для того духа пытаться деформировать тебя — всё равно что голыми руками лепить вазу из застывшего вольфрама. А этот синяк, — Сёко выдержала паузу, — вообще не травма от удара. Как и не следствие попытки деформации. Угадаешь?       Шикими скептически изогнула бровь, и на её вымотанном лице проступила тень сомнения. ​      — Ладно. Это термический ожог, — Сёко скомкала влажное бумажное полотенце и швырнула его в урну для отходов, но промазала. Бумага мокро шлёпнулась на пол. Поднимать она, естественно, ничего не стала. — Ожог из-за отторжения твоей техникой деформации. «Медоед» же в активной фазе работает как глухой бункер. В отличие от остальных магов, тебе не нужно тратить ресурс на осознанную защиту. Ты абсолютно цела, поздравляю.       — Но тогда почему меня так вывернуло? — Шикими брезгливо поморщилась, вспоминая тот позорный приступ рвоты в подворотне. В её горле до сих пор стоял привкус желудочной кислоты. — Я блевала прямо на асфальт одной желчью. Была на сто процентов уверена, что тварь зацепила внутренности. Запустила скрытый некроз или что-то в этом роде… ​       Сёко тяжело выдохнула, пуская плотную струю дыма прямо во вращающиеся лопасти вытяжки. Она посмотрела на Шикими из-под полуопущенных век тем самым потухшим, дохлым взглядом медика, который до экзистенциальной тоски устал от непроглядного клинического идиотизма токийской магической элиты.       — Хиираги-сэмпай. Когда ты в последний раз ела нормальную, твёрдую пищу? Не заливала в пустой желудок кофеин литрами, пока не начнёт трясти, не жрала горстями ибупрофен, чтобы заглушить мигрень, а именно жевала и переваривала кусок мяса, углеводы, клетчатку?..       Железобетонная броня дала позорную трещину перед младшей коллегой. Шикими виновато отвела взгляд, внезапно найдя въевшиеся, ржавые пятна в затирке на больничном кафеле невероятно увлекательными.       — Вчера днём. Но сегодня утром, перед заседанием суда, я выпила двойную порцию изолята сывороточного протеина.       — Бинго, — Сёко саркастично хлопнула в ладоши. Тлеющий пепел осыпался ей прямо на лацкан помятого халата. — Диагноз поставлен. Ты выжрала концентрат синтетического белка на абсолютно пустой желудок, потащилась на заседание, где твоя нервная система радостно сожрала последние запасы гликогена, а потом спустилась в провонявшую дерьмом канализацию, выкрутила свою технику до сверхвозможного и словила дичайший адреналиновый передоз. Твоя блевотина — не следствие проклятой мутации, Шикими. ​— ​Сёко шагнула вплотную, опираясь бедром о холодную нержавейку прозекторского стола, и заглянула старшей коллеге в глаза с беспощадностью терапевта со стажем в полвека. — Это твой собственный желудок попытался переварить сам себя, потому что ты жрёшь один порошок. Пропей курс лансопразола и, ради Тенгена, начни нормально питаться. Я до сих пор понятия не имею, что из проклятой магии вообще способно пробить твою защиту и прикончить. Но мне бы не хотелось, чтобы в официальном протоколе вскрытия главного неубиваемого танка токийского подразделения значилась банальная прободная язва.       Шикими ответила лишь глухим выдохом, признавая безоговорочную победу Сёко. Сползать с прозекторского стола пришлось с осторожностью инвалида — мышцы, залитые молочной кислотой, болели. Набросив на плечи поверх топа форменную куртку — из тех, что вечно валялись в лазарете на всякий случай, — она оставила Иэйри наедине. Гулкие коридоры давили на плечи, источая въевшийся за столетия запах старого дерева, пыли и смертей, которых не сосчитать. Двери с лязгом захлопнулись за её спиной.       Выскользнув из пыточной Сёко, Шикими вышла во внутренний двор колледжа. После миазмов канализации воздух казался сладким, как ледяная вода в сорокаградусное пекло. Она ступала по вымощенной камнем дорожке, петляющей между храмовыми павильонами, когда густая тень под старым камфорным деревом шевельнулась. Та была настолько огромной, что с лёгкостью сожрала солнце за спиной Шикими. Считывая контуры надвигающейся горы, любой другой маг с перепугу выкрутил бы проклятую энергию до предела, готовясь к столкновению с Первым рангом или, куда фатальнее, к воспитательной беседе с Масамичи Ягой на тему «почему ваш менеджер Идзити снова плакал в машине».       — Боюсь-боюсь. — Шикими подняла руки, и кривая усмешка дёрнула уголок её губ. Плечи, весь день сведенные судорогой, опустились. Это был единственный силуэт в проклятом Токио, рядом с которым её медоед мог позволить себе немного остыть и не ждать удара в спину.       — А вот и Хиираги-сан.       В полосу солнечного света, с утрированно кошачьей грацией, ступила когтистая лапа, покрытая густым чёрным мехом.       Для магического мира Панда был уникальным, а именно — уникальным Проклятым Трупом; пугающим, если препарировать саму суть, триумфом кукольного мастерства Масамичи Яги; ожившим самоосознающим оружием, сшитым из шерсти и трёх ядер. Для Шикими он давно стал кем-то сродни семьи. Впрочем, привязанность была взаимной. Сам Панда находил людей невероятно странным, вечно суетящимся видом и совершенно не горел желанием стать одним из них. Однако он искренне и глубоко уважал эту забавную, лысую форму жизни. А Шикими — особенно.       Она знала его ещё другим — крошечным, пускающим слюни тявкающим медвежонком, едва достающим ей до колена. Помнила, как часами сидела в глухом кабинете Яги, до мозолей стирая пальцы о бесконечные отчёты Верхушке, которые помогала ему писать. А этот плюшевый ужас кувыркался на впитывающей пелёнке в углу, окружённый своими пищащими игрушками, и с утробным урчанием грыз её деревянную тренировочную палку. Масамичи создал его, ювелирно сплетя три души. И для Шикими, которую Яга практически выкормил с рук и воспитал на залитых кровью полигонах, Панда оставался самым человечным, оптимистичным и по-настоящему живым существом в этом исконно проклятом месте.       — Ну привет, здоровяк. — Оказавшись в тени огромной пушистой фигуры, пахнущей сухими листьями, она позволила скрученным в морской узел мышцам живота расслабиться. — Таки дождался меня.       Но секунду спустя голос Шикими лишился остатков человеческой теплоты:       — Они приезжали?       Панда вздохнул. Огромная туша Проклятого Трупа грузно опустилась на каменные ступени. Он похлопал когтистой лапой по нагретому граниту, и Шикими села рядом.       — Угу… в шёлковых вуалях, лиц не видно. Представители Верхушки, — саркастично бросил Панда, глядя перед собой вглубь залитого солнцем двора. — Любят они прятать свою гнильцу в дорогие ткани. Забавные. Но всё было так, как вы и просили, Хиираги-сан. Я затаился в слепой зоне. Маки гоняла нас до кровавой рвоты, так что мне было легко притвориться выброшенной ветошью. Никто ничего не заметил.       — Рассказывай. Дословно.       Панда нервно поскрёб когтями за ухом. Лгать, юлить или смягчать удары не было в его природе, да и Шикими, выросшая на тех же принципах, этой снисходительности не потерпела бы.       — Да, это… сначала, как обычно, разводили свою любимую вонь. Возмущались, что директор Яга даёт студентам слишком много свободы. Выливали помои на Годжо-сенсея, потом переключились на вас. Один из стариков начал прям слюной брызгать, говорил: «Если ваша цепная сука Хиираги не может навести порядок в своей семье и упрямо прячет от нас столь ценный ресурс, мы изымем актив превентивно. Мы не позволим ей зарывать такой потенциал. Если она не хочет растить из него мага, это сделают старейшины». Директор Яга разбил кулаком стол через секунду после того, как за ними закрылась дверь…       — Так и думала. Ну, больше не рискуй, Панда. Этого достаточно. Спасибо тебе. Буду должна.       Шикими слишком долго работала мясным щитом Токийского подразделения, чтобы питать какие-либо иллюзии касаемо высокой морали старейшин. Она знала, что гнойник неизбежно лопнет, обдав её некрозом. Именно поэтому, многие годы балансируя на грани измены, она вела свой маленький проект под названием «Чёрный архив». Но не как попытку найти справедливость. Пользуясь статусом неубиваемого мага Первого ранга, она копировала засекреченные протоколы аутопсий, где раны «погибших на задании» магов поразительно совпадали с почерком штатных палачей Верхушки и систематизировала данные о продажах проклятых артефактов на чёрном рынке.       В этой структуре не существовало концепции увольнения по собственному желанию, если ты был магом высшего ранга. Заявление на стол здесь клали только вместе с оторванными головами, а списывали исключительно в чёрных мешках, когда мясо окончательно приходило в негодность. И чтобы вырвать свободу себе и навсегда ампутировать своего ребёнка от этой мясорубки, Шикими конструировала бомбу. Ей нужен был не просто компромат, а пакт о взаимном гарантированном уничтожении, который можно предъявить только в крайнем случае. Рычаг, от давления которого старейшины захлебнулись бы собственной блевотой и трясущимися руками выписали ей вольную на её же условиях.       Но безликая машина бюрократии уже почуяла запах крови. Вечно голодная, сшитая из параграфов и традиций многоножка сомкнула дряблые челюсти быстрее, чем Шикими успела заминировать все выходы. Пока она харкала кровью, рискуя душой и телом, консервативная падаль действовала — расставляла абсолютно легальные капканы на её шестилетнего сына, методично перекрывая кислород и давя на наставника.       Мохнатая лапа Проклятого Трупа легла на её напряжённое плечо.       — Всё будет хорошо, вот увидите, — мягко пообещал он. — Главное не волнуйтесь, Хиираги-сан. Если эти сморчки не отстанут, я на них сяду. Я очень тяжёлый, раздавлю. Мы с Масамичи на вашей стороне.       Шикими издала смешок, больше похожий на звук рвущихся связок, и спрятала лицо в ладонях. Она настолько чертовски, до тошноты устала, что прямо сейчас была готова с глубоким облегчением шагнуть с головой в промышленный чан с кипящей кислотой, лишь бы всё это наконец закончилось. Сдаться. Позволить своей проклятой плоти просто раствориться до обнажённых костей. Но кислота её бы не взяла. Она бы просто стояла на дне этого чана, неуязвимая, с обгоревшими волосами и абсолютно, совершенно несчастная.       Целых десять лет Шикими мариновали на низших уровнях, отказываясь давать статус Первого ранга по одной простой, но предельно циничной причине: Верхушка считала её технику ограниченной. В её арсенале не было того эстетичного, масштабного разрушительного потенциала, способного за секунды завоёвывать сердца кабинетных идиотов. Но когда до старейшин дошло, что уровень её выживаемости носит пугающе аномальный характер, их отношение резко изменилось. Благодаря запредельной плотности она могла выйти один на один с выблядком Особого ранга, принять на себя урон, от которого любого другого распылило бы на кровавый туман, — и выстоять. Верхушка смекнула, что Хиираги — это живой, неубиваемый кусок армированного бетона. И с того дня её безжалостно использовали как многоразовый щит для самых проблемных зачисток. Её кидали в проклятую мясорубку с одной лишь мыслью: «эта Хиираги выдержит всё, даже падение чёртова метеорита».       «А если нет — у неё есть сын».       Рэн, к несчастью матери, унаследовал непробиваемую проклятую физиологию, став для старейшин лакомой, сочащейся перспективами инвестицией. В их мутных бельмах Рэн был даже не человеком. Он был свежим, нетронутым куском элитного, многоразового мяса. Будущей идеальной боевой единицей, которую можно раз за разом, десятилетиями швырять в улей к плотоядным осам, твёрдо зная, что физически этот мальчик не сломается никогда: его хрящи не хрустнут, а органы не превратятся в фарш — прямо как у его мамы.       Но психика, запертая в таком теле-тюрьме посреди бесконечной бойни, рано или поздно сойдёт с ума и превратится в воющее, бьющееся в истерике ничто. И Шикими уже ощущала на себе этот след.

***

Круглосуточная прачечная самообслуживания полнилась утробным гудением центрифуг. Ритмичная вибрация неприятно отдавалась прямо в дёснах Шикими, тревожа корни зубов, изношенных за без малого сорок лет жизни. Два часа ночи. Бодрствование в такой час неминуемо обернётся утренней мигренью, но грязная рабочая форма и перепачканные вещи Рэна, неделю провалявшиеся на заднем сиденье машины, сами себя до утра не высушат. Помещение, залитое мертвенно-голубым светом мигающих ламп, напоминало Шикими кафельный морг для одежды. На стенах висели выцветшие пластиковые таблички: «Выворачивайте карманы», «Не стирать подстилки для животных», «300 йен за цикл», «100 йен за десять минут сушки». Она сидела здесь, словно единственный приглашённый на вскрытие некрополист, пришедший омыть саванны, — не считая дремлющего в тесной подсобке администратора. Едкий запах стирального порошка въедался в слизистую, тщетно пытаясь замаскировать затхлую вонь чьих-то забытых, а после переложенных в корзину вещей.       Шикими устроилась на жёстком пластиковом стуле, закинув ногу на ногу. Серые глаза бездумно наблюдали, как в барабане перемалывалась её форма. Пальцы до побеления сжимали алюминиевую банку кофе, купленную в конбини. Металл холодил пальцы. Внезапно колокольчик над входной дверью звякнул. Звук рассёк спёртый воздух, словно хирургический скальпель, со звоном брошенный на поднос.       В такие часы сюда забредали лишь полумёртвые от истощения саларимены — безликие кандидаты на смерть от переработки в помятых полиэстеровых костюмах. Масса, которой нужно было любой ценой отстирать собственную блевотину после обязательной корпоративной попойки или въедливый парфюм хостес, чтобы через пару часов снова натянуть эти рубашки на работу. Поэтому Шикими даже не повела плечом. Но мгновением позже её ноздри уловили это. Запах. Он не имел ничего общего с бытовой химией. Сладковатый, густой, обретающий в лёгких осязаемую плотность — так пахла паника, вывернутые наизнанку, пульсирующие, тонущие в собственной крови внутренности, выставленные на холодный кафель, как на аукцион. И этот мясной шлейф был ей до скрежета знаком. Именно через этот смрад она наконец ощутила проклятую энергию, которую оно до этого момента идеально скрывало.       Тело отреагировало в обход уставшего мозга. Фантомная боль прострелила левое плечо, сердце тяжёлым комом рухнуло в таз, а мышцы окаменели до состояния корабельной брони. Но ничего из ряда вон выходящего не последовало — лишь тихий шорох. В поле периферийного зрения Шикими появились ноги в белых ботинках, по-насекомьи ступающие по влажному полу.       Существо Особого ранга опустилось на корточки и замерло прямо перед работающей стиральной машиной всего в жалком метре от коленей Шикими. Он сплющил свой бледный, перечёркнутый стёжками нос о горячее стекло люка, завороженно наблюдая за кувыркающейся в мыльной пене одеждой. В мерцающем свете ламп он походил на сумасшедшего ихтиолога, прилипшего к гигантскому аквариуму, где вместо экзотических рыб в центрифуге бились, захлёбывались и переплетались освежёванные куски сукна и тонкого кевлара.       — Крутится… — с придыханием прошептал он. Из приоткрытого рта на стекле расползалось мутное пятно конденсата. — Всё перемалывается. Цвета, формы… сливается в один уродливый, бесформенный ком. Бурлит, как пережёванное мясо в кислотной среде желудка.       Его грудная клетка мелко затряслась, исторгнув короткий смешок.       — Вы придумали такой забавный блендер для своей второй кожи, правда же?       Шикими заставила панику внутри себя сдохнуть, безжалостно закатав её в самую тёмную нишу сознания. Мозг мага Первого ранга, всё же выдрессированный Верхушкой, начал с бюрократической отстранённостью перебирать параграфы должностных инструкций, за невыполнение которых её могли ожидать серьёзные проблемы.       Ситуация была клинически абсурдной. В замкнутом пространстве маленькой прачечной — один на один с этим — протокол предписывал тотальный паралич действий. Во-первых, храпящий в подсобке администратор классифицировался как гражданский в радиусе поражения, что намертво блокировало использование разрушительных техник. Во-вторых, проклятие Особого ранга пока что не проявляло прямой агрессии.       По протоколу бросаться на Особый ранг только потому, что он решил полюбоваться стиркой чужих носков, означало спровоцировать бойню, и прачечная вместе с половиной района превратилась бы в братскую могилу. Поэтому свод идиотских правил, не совсем работающих на практике, опускался к параноидальной осторожности: сидеть, держать лицо и молиться Тенгену, чтобы сшитой дряни не пришло в голову проверить, как хорошо и весело будет крутиться в барабане голова администратора.       Проклятый дух повернул голову; шейные позвонки щёлкнули с хрящеватым треском, словно кто-то перемалывал куриные кости. Гетерохромные глаза, горящие голодом, уставились на неё снизу вверх. Ими он препарировал её, анатомируя фигуру дюйм за дюймом. Его губы поползли вверх, обнажая зубы в жуткой ухмылке. В следующую секунду он выпрямился, подтащил к себе хлипкий пластиковый стул и уселся прямо напротив Шикими. Его взгляд сфокусировался на банке кофе «Starbucks» из конбини, которую она как раз поднесла к губам. Пальцы рефлекторно сдавили алюминий, отчего металл хрустнул, и несколько капель выплеснулись наружу, дорожками стекая по стенкам.       Шикими замерла, превратившись в изваяние. Существо подалось вперёд, нагло вторгаясь в личное пространство; так близко, что она видела натяжение хирургических скоб на его щеке и воспалённые края кожи на месте стыков. Не отрывая немигающего взгляда от её зрачков, дух приоткрыл рот. Из недр его глотки выскользнул язык — влажный, розовый, неестественно гибкий мышечный жгут. Шикими тут же вцепилась в сухие факты бестиария. Проклятые духи не размножаются. У них, в целом, не существует гормонов. В их гнилой, сотканной из негатива природе концепция похоти и эротизма была слепым пятном. Шикими прекрасно понимала: проклятие не заигрывает, и в мерзком жесте нет ни капли вожделения. Но то, как этот длинный, сочащийся слюной мышечный орган коснулся холодного алюминия, выглядело двусмысленно. Томительно медленно, мазнув шершавым кончиком снизу вверх в миллиметре от её пальцев, он слизал капли кофе, что стекали с банки.       Мгновение он перекатывал слюну во рту, а затем сморщился. Казалось, его плоть вот-вот лопнет по швам, и он изрыгнёт на Хиираги поток проклятой гнили. Но вместо этого он громко сплюнул в сторону и брезгливо вытер рот тыльной стороной ладони.       — Какая горькая, невкусная вода, — прошипел он. — Как вы, куски скоропортящегося мяса, вообще можете вливать это в себя? Фу.       Лицо проклятого духа скользнуло вбок, почти касаясь скулы Шикими. Влажные ноздри дрогнули у её шеи. С шумом, похожим на хрип пробитого лёгкого, они втягивали воздух. Шикими перестала дышать. Сердце пропустило удар, а после забилось тяжело и гулко, отдаваясь в горле комом. Волоски на руках встали дыбом, пот заледенел между лопаток.       — М-м-м… — протянул он. Дыхание обдало Шикими могильным холодом. — У тебя даже пот пахнет, как эта жестянка — бе.       И прежде, чем её скованный протоколами Верхушки рассудок успел заблокировать рефлексы, этот влажный, длинный язык щедро мазнул по её шее. Шершавая, как наждачная бумага плоть оставила мокрый, холодный след прямо от края ключицы до челюсти. И выдержка Шикими треснула с оглушительным внутренним грохотом. Рука взметнулась вверх, и алюминиевая банка с хрустом впечаталась прямо в голову духа. Остатки кофе брызнули грязным фонтаном, пачкая серые волосы и лицо. Проклятый дух отшатнулся, издав тонкий, щенячий вскрик, и закрыл голову обеими руками. Он сжался на стуле, имитируя травмированного, забитого ребёнка — на долю секунды Шикими даже стало его жаль. Вот только сквозь переплетенные пальцы на неё неотрывно пялились два горящих, счастливых глаза. Удар, способный проломить череп обычному человеку, не причинил Особому рангу ни малейшего вреда — лишь распалил извращённый, садистский аппетит.       Тишину прачечной, нарушаемую лишь гудением центрифуг, разорвал раскатистый храп прямо из открытой двери подсобки.       И Шикими, и проклятый дух синхронно повернули головы на звук. Но разница была колоссальной: рот проклятия мгновенно распахнулся в немом, кровожадном восторге — словно у почуявшей свежую плоть бешеной псины, — тогда как Шикими прошибло током. Дремлющий администратор с мокрым шумом втянул воздух, грузно заворочался на продавленном кресле и что-то невнятно промычал, не просыпаясь. Гражданский кусок мяса на разделочной доске всё ещё спал, даже не подозревая…       Всё под свитером мгновенно покрылось испариной. Если гражданский проснётся от шума, вывалится в зал и привлечёт внимание Особого ранга, вымытый кафель в ту же секунду украсится вывернутой наизнанку грудой разорванных органов и раздробленных костей. Тогда никакой протокол Верхушки её не спасёт. Тотальная неподвижность Шикими не имела ничего общего с трусливым параличом жертвы — сейчас её единственной задачей было оставаться приманкой, тяжеловесным монолитом, способным заякорить на себе всё его гиперактивное внимание. Лично с ней он сделать ничего не мог — техника надёжно запирала душу и плоть от любых мутаций. Но хрупкая анатомия администратора за гипсокартонной стенкой такой брони не имела. Стоило Шикими дёрнуться, выдав панику или попытку серьёзной атаки, как фокус этого инфантильного садиста неминуемо сместился бы. В противном случае, утратив интерес к непробиваемой стене в виде Шикими, он исключительно ради забавы перекроил бы гражданского в булькающий ком биомассы, превратив круглосуточную прачечную в филиал скотобойни. Шикими была обязана поглощать его лихорадочный интерес без остатка, не давая ни единого повода оглядеться по сторонам.       Контролируя каждый миллиметр телодвижений, она стёрла с шеи след от слюны. Вязкая скверна, казалось, въедалась сквозь поры прямо в лимфу, пачкая само понятие чистоты и оставляя после себя ощущение трупного гноя, который с лёгкостью отравил бы любого не мага. Проклятый дух, ничуть не расстроенный ударом алюминиевой банки, приглушённо захихикал, и его внимание предсказуемо перескочило.       — А ты живучая, женщина-камень, — бодро констатировал он. Теперь его голос звучал намного более расторопно. Взгляд скользнул по её открытому плечу, где после стараний Сёко цвела уже жёлтая гематома. — А где твоя дорогая блузка?       — В мусорном ведре, — её голос прозвучал так же ровно, как монотонное гудение центрифуги, обрубая попытки выстроить фамильярность. — Скверну от твоих рук не возьмёт даже пятновыводитель за пять тысяч йен.       — Правда? Не знал, — проклятый дух не оскорбился. Напротив, его зрачки маниакально расширились от бытовой, почти интимной подробности его разрушительного следа в чьей-то жизни. — Ты такая… твёрдая.       Он поднял правую руку. Прямо на глазах у Шикими его бледные пальцы начали трансформироваться: кожа лопалась с чавкающим звуком, фаланги вязко перетекали друг в друга, кости удлинялись. Через несколько мгновений его ладонь превратилась в пучок длинных, влажно поблескивающих игл, с кончиков которых капала какая-то проклятая субстанция. На задворках сознания Шикими мелькнула ассоциация со старым фильмом про Терминатора из видеопроката девяностых — там антагонист из жидкого металла формировал из своих конечностей заточенные клинки, а герой Шварценеггера мужественно принимал удары. Шикими прекрасно осознавала свою роль в эту секунду: неуязвимая груша для битья, отвлекающая внимание от храпящего за стенкой администратора.       «Ну давай, попробуй», — холодно подумала Шикими, не дрогнув ни единым мускулом на лице.       Выпад был резким, она едва успела зафиксировать ту смазанную бледную дугу. Существо вбило пучок игл прямо ей в грудь. Звук оказался сухим и коротким — глухой тхук, словно отбойным молотком по стенке. Острия прорвали крупную вязку свитера, но, достигнув кожи, не смогли продвинуться ни на микрон вглубь. Проклятый дух с видимым усилием надавил всем телом, но иглы начали гнуться, трескаться и осыпаться осколками костной крошки прямо на колени Шикими. Скобы на его предплечье натянулись. В разноцветных глазах не было ни капли разочарования или боли. Там вспыхнул чистый, абсолютный экстаз.       — Действительно… — прошептал он с придыханием, завороженно глядя, как с хрустом ломается его собственная плоть о её защиту. — Совершенно неуязвима! И снаружи, и внутри… вы что, там все такие?       Шикими неотрывно смотрела в эти нечеловечески-радостные, пылающие нездоровым восторгом глаза. Шесть лет назад, вынашивая сына, она поглощала горы литературы по детской нейробиологии и психологии, изучая формирование растущего разума. И то, что сидело сейчас перед ней на хлипком пластиковом стуле, с пугающей точностью ложилось на паттерны развития условной трёхлетки на стадии раннего сенсорного познания. Дети отрывают лапки кузнечикам или с интересом давят толстых жуков не из осознанного садизма или злобы. Для них это примитивный сбор данных о причинно-следственных связях: «Что будет, если я потяну сильнее?», «Как оно хрустнет?», «Почему перестало шевелиться?». У них ещё нет ни эмпатии, ни морального компаса, потому что зоны мозга, отвечающие за сострадание, физиологически не сформированы. Осознанное сострадание не является врождённой опцией, ведь это искусственный социальный конструкт. Именно родители годами работают внешним тормозом, раз за разом навязывая ребёнку концепцию чужой боли, пока этот запрет не врастёт в его подкорку.       Но разница была лишь в том, что ребёнка можно было научить границам. Эту же сшитую из чужих страхов тварь — нет. Он существовал тотально вне человеческих категорий, и ожидать от проклятия понимания этики было клиническим абсурдом. Слова вроде «жестокости», «милосердия», «хорошего» или «плохого» отсутствовали в его архитектуре познания как класс. Чужая агония была его песочницей, а выворачивание человеческих душ наизнанку — увлекательной игрой в конструктор. Пытаться воззвать к его совести или логике было так же бессмысленно, как читать лекции по гуманизму работающей на полных оборотах циркулярной пиле. От осознания того, что за больной жестокостью проклятия кроется разум, Шикими становилось до дурноты жутко. Он не был безмозглым зверем. Это — пугающе адаптивный дух, что лепил кровавые куличики из человеческих кишок, используя оторванные конечности вместо лопаток.       — У меня осталось десять минут до конца цикла отжима, — произнесла Шикими одним движением губ. Она не спускала глаз с духа, но говорила настолько тихо, чтобы слова тонули в ритмичном гуле барабана и гудении ламп. Если дремлющий за стенкой администратор проснётся и услышит её голос, в лучшем случае подумает, что очередная выгоревшая офисная нимфа разговаривает со стиральной машиной. А в худшем — выйдет проверить и превратится в кровавое конфетти. — Я очень хочу провести эти десять минут без проклятий. Как ты на это смотришь?       Иглы с чавканьем всосались обратно под кожу. Разорванный эпидермис сросся мгновенно, сомкнувшись, словно биологическая застёжка, не оставив после себя ни рубца, ни крови. Так как внимание существа переключалось непредсказуемо, его взгляд зацепился за пластиковую корзину для белья, стоящую на соседнем от Шикими стуле. Длинный, ещё не до конца вернувший анатомическую форму палец бережно подцепил маленький пиджак Рэна с вышитой эмблемой частной школы.       — Какая крошечная! — восхищённо выдохнул он. Он поднёс детскую вещь к лицу и прижался к ней щекой. — И пахнет… мылом, наверное, карамелью и-и… чем-то ещё. О! У тебя есть свой собственный маленький человек? — его глаза округлились. — Он такой же твёрдый, как ты? Его душа тоже не плавится?       Что он сейчас сказал? Время для Шикими перестало течь. Липкий, флуоресцентный ужас круглосуточной прачечной мгновенно истлел, сменившись чем-то абсолютно безжалостным. Незарегистрированный Особый ранг прямо сейчас держал в руках вещь её ребёнка и знал её запах. Но она не стала концентрировать проклятую энергию, чтобы инстинкты проклятия не сочли это приглашением к бойне. Не стала также сыпать истеричными угрозами.       — Лучше положи. Вещь. На место.       Её голос рухнул на октаву, обретая плотность. Привыкший играючи лепить из человеческих жизней воющие комки плоти, дух замер. Рука так и осталась висеть в воздухе. Там, в его животе — где у людей была перерезана пуповина, — дёрнулся щекочущий спазм. Из горла этой женщины-камня не вырвалось ни капли сладчайшей паники, которой он привык питаться — лишь раздавливающее в мясо первобытное доминирование; тяжёлый, животный авторитет хищницы, защищающей выводок. Горькая властность ударила по вкусовым сосочкам, как концентрированная кислота. Вместо привычного приступа агрессии он почувствовал дезориентирующую дрожь — и она пугала неизвестным. Существо, не имевшее ни родителей, ни концепции подчинения, столкнулось с иной гравитацией. Желание немедленно вспороть эту бетонную оболочку мутировало, смешалось с больным, извращённым зудом — и до одури, до судорог в мышцах захотелось узнать, а что же он почувствует, если на одну жалкую секунду станет послушным.       Проклятый дух моргнул, словно сломанный фарфоровый болванчик. Маниакальная улыбка сползла, уступив место растерянности. С преувеличенной, неестественной бережностью он опустил детскую вещь обратно в корзину. Затем чинно сложил пальцы на коленях, безупречно копируя позу примерно наказанного первоклассника.       — Какая ты строгая женщина, — капризно протянул он, склонив голову набок, точно любопытный щенок. Только вот щенком он не был — скорее сверх хищником, что добровольно примерял ошейник исключительно ради того, чтобы отыскать уязвимое место держащего поводок; а в самом финале найти способ, как его раздавить, словно это было гноящимся фурункулом. — Сидишь в этой душной кишке возле гудящей коробки, пьёшь свою горькую воду и ругаешься на меня из-за тряпок, — он обиженно надулся. — Ты и твоя душа такие странные… вообще ничего не дрожит. У меня от твоего страшного голоса внутри всё сжалось, а ты даже не моргаешь. Почему ты не мочишься от страха, а, женщина-камень? Разве мамочки не должны плакать, когда я держу вещи их детей?       Шикими немного сползла со стула. Внешне она казалась расслабленной, но тело оставалось сжатой пружиной, готовой превратиться в таран, вздумай он снова потянуться к корзине.       — Я работаю по восемьдесят часов в неделю, сужусь и сплю четыре часа в сутки. Из этого тебе хоть что-то понятно, концепция ты, рождённая из человеческого дерьма? У меня нет ресурса плакать. И уж тем более нет желания разносить эту прачечную в щепки, а потом писать объяснительную. Если ты пришёл меня убить — давай выйдем на улицу, я поставлю Завесу, и мы решим это. Если нет — заткнись и не мешай мне стирать.       Он вдруг рассмеялся — звонко, радостно, с совершенно ненормальной психотической искренностью. Счастливо обхватив колени руками, он стал раскачиваться взад-вперёд, высекая из пластикового стула страшные скрипы.       Но смех оборвался так же внезапно, как и начался.       — Стирка имеет для тебя сакральный смысл, я понял, — с нотками шекспировской грусти произнёс он, вновь уставившись на крутящийся барабан. — Вы, люди, стираете одежду, потому что она пачкается. Но раз ты такая умная, ответь мне… что делать, если испачкалась сама душа? Если она гниёт изнутри, покрывается язвами, сочится чёрной слизью и воняет так, что тошнит? Её можно засунуть туда? Способна ли эта гудящая коробка отстирать человеческую гниль?       Шикими почувствовала, как дёрнулась жилка на её виске. Слова проклятого духа, претендующие на глубину библейского откровения, вызвали у неё до скуки тривиальное раздражение. К своим почти сорока она заработала абсолютный иммунитет к подобной псевдофилософской блевотине. Мнило ли оно себя злым гением, препарирующим пороки? Шикими было плевать. Но сейчас он звучал как инфантильный, пубертатный подросток-нигилист, начитавшийся комиксов про маньяков. Он с восторгом ковырялся в концепциях гнили и грязи, словно открыл некую великую, леденящую кровь истину. В то время как для Шикими чужие пороки — как и свои собственные — были бытовой рутиной. Обыденным, смердящим осадком на дне мусорного бака, который даже не заслуживал рефлексии.       — Слишком много философии для двух ночи, — отозвалась Шикими. Она даже не посмотрела на него, не сводя уставших глаз с красного цифрового таймера, монотонно отсчитывающего минуты до конца цикла. — Но если бы эта гудящая коробка действительно могла отстирать человеческую гниль, я бы первой засунула в неё одного уважаемого хирурга. На режим интенсивной стирки с кипячением. И добавила бы двойную порцию хлорного отбеливателя…       Ответом ей стал смех. Проклятый дух радостно всплеснул руками, и этот жест отозвался в воздухе влажным шлепком падающего на кафель сырого мяса. Жутковатое эхо заметалось по лиминальной прачечной, перекрыв гудение стиральных машин.       — Надо как-то испробовать и этот способ. — Он пружинисто вскочил на ноги и тут же сладко, по-кошачьи потянулся. Кофта задралась, обнажая мертвенно-бледный живот. Кожа там тоже была стянута скобами, под которыми, словно паразит, аритмично пульсировала густая проклятая энергия. — Ладно, забавная женщина-камень. Прямо как Ханами, только без милых цветочков и занудства про защиту леса. Она бы точно оценила твою гранитную физиономию… ну, не смею больше прерывать твой великий человеческий ритуал очищения. — Он с издевательской грацией склонил голову, рассыпая длинные волосы по плечам. — Поищу кого-нибудь, кто умеет громко кричать. Но я ещё вернусь к тебе. Обязательно. Пока-а-а!       Проклятый дух дурашливо помахал ей рукой и лёгкой, подпрыгивающей походкой направился к выходу. Колокольчик над входом звякнул во второй раз. Стеклянная дверь захлопнулась, впуская внутрь сквозняк ночного Токио и отсекая удушливое, сочащееся скверной присутствие духа от её реальности.       Шикими сидела абсолютно неподвижно ещё три минуты. Только когда стиральная машина издала электронный писк, сигнализирующий об окончании цикла, она наконец очнулась. Сакоку рухнуло. Плечи резко опустились, позвоночник обмяк. Она уронила лицо в дрожащие ладони, со свистом втягивая отравленный фосфатным порошком воздух. Между лопаток, пропитывая свитер, катился пот.       «Ханами? О-о, Тенген… он такой не один, у них есть имена, они общаются между собой. Я же даже не могу взять долбанный отпуск…»       Сквозь адреналиновый откат и дрожь в коленях пробивалось кристально ясное осознание надвигающейся катастрофы. Ситуация была дерьмовой — абсолютно, беспросветно дерьмовой. Низшие проклятия действовали на голых инстинктах: жрали страх или убивали то, что в пределах досягаемости. Проклятия посильнее могли примитивно мыслить, связывать несколько слов или защищать свою территорию. Но никто из них не имел предрасположенности возвращаться к выжившей жертве, как долбанный сталкер. То, что Особому рангу она показалась забавной, означало одно: возможно, он воспринял её технику, как головоломку, игрушку, которую он будет ковырять до тех пор, пока не сломает. А если всё же та выдержит, то неизбежно переключится на мишень, что заставит её уничтожить себя собственноручно.       Либо так, либо она окончательно погрязла в тревоге за сына, превратившись в классическую параноидальную мать.       Трясущимися пальцами Шикими достала из сумки телефон. Она сглотнула кислую слюну, выровняла дыхание и набрала Идзити, чтобы абсолютно безупречным, протокольным голосом отчитаться о контакте с незарегистрированным субъектом Особого ранга. И о какой-то Ханами.