Глава 4: «Житие у нас тогда, в шестнадцать лет... тяжкое было»

Шикими не тешила себя тем, что раньше было лучше. Раньше — начиная с того самого девяносто шестого — было иначе.       Яга Масамичи, которому едва исполнилось двадцать пять — а до солидного статуса директора оставались долгие годы, — стоял у обычной меловой доски, нервно комкая край пиджака. Всю минувшую ночь он не сомкнул глаз, таращась в темноту, пока внутри него колючим комом ворочалось осознание совсем иного рода ответственности. И если говорить предельно честно, то прямо сейчас этот угрюмый, похожий на якудзу мужчина пребывал в состоянии внутренней истерики и больше всего на свете ему хотелось сбежать в туалет.       Внешне он производил впечатление человека, который в принципе не умел улыбаться. Высокий, массивный мужик в тёмной форме колледжа, с короткой стрижкой и усами, переходящими в бородку — кто угодно, медведь в посудной лавке, но точно не учитель. Глядя на него казалось, что человек этот органически не переваривал юмор и готов был сломать тебе ключицу просто за то, что ты слишком громко дышишь. Благодаря откровенно бандитской роже, талантливый мастер Проклятых кукол был ещё и гениальным мастером оптических иллюзий, ибо на деле Яга являлся на редкость добрым парнем прогрессивных взглядов. Спустя много лет именно эту суровую манеру заботы один в один переймёт повзрослевший Куросава Соскэ. Но прямо сейчас Масамичи, скрестив на груди мощные руки, изо всех сил старался оправдать свой пугающий фасад. Он понимал: стоит ему дать хоть малейшую слабину, проявить хоть каплю мягкости — и этот зверинец сядет ему на шею в первый же день.       Перед ним сидели трое подростков — один краше другого: два пацана и девочка; причём язык бы ни у кого не повернулся назвать её девочкой-девочкой. Глядя на эту компанию, Масамичи с тоской осознавал расклад сил: ему на попечение досталась пара малолетних чертил и один «рыцарь цветов», который по какому-то недоразумению ошибся жанром. Это был его первый в жизни класс. Три сырые заготовки, из которых предстояло выточить либо великих магов, либо качественный фарш. Яга не хотел ни того, ни другого, прекрасно понимая нехитрую арифметику их ремесла: первое неизбежно вело ко второму. Нахмурившись ещё сильнее, он обвёл троицу уничижительным взглядом, расставляя точки над «i» и показывая, кто здесь, чёрт возьми, главный. И Яга честно пытался. У него даже была заранее подготовленная глубокомысленная речь о бремени долга, но в итоге он плюнул и просто предложил им познакомиться, рассказать о себе, найти общие интересы — совсем как в нормальных старших школах, где девочки ходили в сползающих белых гетрах, а мальчики слушали кассетные плееры на переменах.       Но весь его педагогический порыв размазался о бетонную стену пубертата. Глядя на этих троих, Яга мысленно вздохнул. Казалось, боги, тасующие колоду судеб, в этот день решили откровенно смухлевать.       Слева, у окна, восседал Куросава Соскэ. Он вальяжно откинулся назад, опасно балансируя на двух задних ножках стула. В свои пятнадцать парень уже раскачался до габаритов канадского лесоруба и выглядел скорее как вышибала из клуба на Роппонги, которому просто забыли сообщить, что жизнь — штука трагичная. Тёмные пряди густых волос в лёгком беспорядке падали ему на лоб, придавленные небрежно сдвинутыми на макушку красными очками. Выглядел этот малолетний бандит весьма специфично: вырядился в широченные мешковатые штаны и нелепую майку, обрезанную ровно настолько, чтобы абсолютно бесстыдно светить перед окружающими мышцами пресса. При этом на лице самого Соскэ застыло выражение эталонного, непробиваемого дзен-буддистского безразличия ко всему сущему. Он крутил в пальцах карандаш, смотрел в окно на лениво плывущие облака и думал о том, как побыстрее отсюда свалить. В планах на день значились вещи куда более важные: полистать свежий каталог подержанных спорткаров, прочекать пейджер на наличие сообщений от подружек, готовых пустить на ночёвку, ну и стрельнуть сигарету у кого-нибудь из старшекурсников.       Следующая юная камелия, занявшая парту по центру, возможно, и умилила бы душу несчастного сенсея, если бы не выглядела так, будто последние пару лет не вылезала из кабинетов по делам несовершеннолетних. Хиираги Шикими была болезненно бледной, с россыпью мелких веснушек на щеках и переносице — словно кто-то неосторожно стряхнул ей на лицо сигаретный пепел. На ней был растянутый чёрный джемпер, чокер и короткая тёмная юбка, а жёсткие растрёпанные волосы топорщились во все стороны, напоминая взъерошенные вороньи перья. С виду — хрупкая, угловатая девочка, но с пугающе серьёзным лицом. И, к глубокому сожалению Яги, в окно она не смотрела. Она смотрела прямо на него, вдавливая молодого учителя в скрипучий паркет своим немигающим взглядом исподлобья так тяжело, словно собиралась заживо закатать его в бетон. Тоненькие руки были скрещены на груди в защитном жесте, а челюсти ритмично двигались, пережёвывая жвачку. Шикими надула огромный розовый пузырь, и тот лопнул с таким звуком, будто в соседней префектуре разорвало автомобильную шину. С первой же секунды она показалась Масамичи колючей, как моток ржавой проволоки, и уже тогда оценивала обстановку с прищуром куньего зверька, абсолютно уверенного в том, что в его порцию риса подмешали яд. Яге на мгновение отчаянно захотелось выйти за дверь, выкурить сигарету-две и зайти ещё раз, чтобы удостовериться, что это всего лишь дурной сон, а не класс, для которого он должен был стать чуть ли не вторым отцом.       Светлым пятном, теоретически спасавшим Ягу от полного педагогического фиаско, был сидящий справа Такаги Шин — их личный «Ланселот». Этот высокий, худосочный блондин с длинными прямыми волосами, рассыпанными по плечам, выглядел точь-в-точь как фронтмен западной глэм-рок группы, которого принудительно отправили в христианский рехаб. В отличие от своих пугающих соседей по партам, Шин буквально лучился безобидной добротой. На его лице сияла нелепая, но до странности искренняя и обезоруживающая улыбка, а сам он оказался единственным человеком в классе, чьи принципы позволили надеть уставной форменный пиджак. Минуту назад, когда розовый пузырь Шикими звонко лопнул, Куросава даже ухом не повёл. Зато Шин смешно подпрыгнул на месте, повернулся к девочке и рассмеялся — так искренне и тепло, как смеётся человек, внезапно нашедший купюру в кармане старой куртки. Шин буквально излучал ту необъяснимо лёгкую энергию, которая, как бы абсурдно ни звучало, должна была стать алхимическим раствором, клеем, скрепляющим этот зверинец из двух малолетних демонов и одного святого. Глядя на него, Масамичи с тяжёлым сердцем осознал: мальчишка был слишком хорош для той грязи, в которую Яге предстояло их швырнуть.       Масамичи вздохнул с обречённостью человека, наблюдающего за тем, как его любимая виниловая пластинка летела вниз с тридцатого этажа.       — Хорошо, оставим лирику, — Яга шумно выдохнул. Шириной плеч он мог соперничать с хорошим промышленным холодильником, а без солнцезащитных очков — которые начнёт носить лишь годы спустя — его лицо выглядело так, будто суровый ветер тысячелетиями выдувал его из цельного куска скалы. Из-за того, что внешне Масамичи походил на босса криминального синдиката, пришедшего выбивать карточные долги, его попытки пошутить стабильно вызывали у людей ужас, и подростки не стали исключением. — Будут ли у вас какие-то вопросы по уставу колледжа, тренировкам или… вообще любые вопросы? Как правильно заваривать кофе в пуровере? В чём смысл бытия? Как ипотечная ставка влияет на миграцию лосося? Каким швом лучше пришивать глаза плюшевым медведям, чтобы они не выглядели как исчадия ада? Не держите в себе, спрашивайте.       Его лицо при этом оставалось абсолютно непроницаемым, отчего в классе повисла неловкая — но исключительно для самого Яги — пауза. Троица перед ним напряжённо молчала, явно решая, убьёт ли он их прямо сейчас или даст фору в пару секунд. Тем временем за окном проехала машина, откуда-то издалека донёсся бит модного в те годы транса. Куросава, всё так же нагло балансируя на двух задних ножках стула, лениво убрал одну руку за голову, а вторую поднял в воздух.       — У меня, шеф.       Яга с надеждой кивнул. «Возможно, — мелькнула мысль, — этого лба всё-таки интересует природа проклятых барьеров или классификация заданий…». Это здорово облегчило бы Масамичи составление плана их обучения…       — Слушаю тебя внимательно, Куросава.       Соскэ опустил передние ножки стула на старый паркет. С грацией сытого, разомлевшего на солнце леопарда он подался вперёд, опёрся локтями о парту и повернул голову к Шикими. Не отрывая взгляда от колючей однокурсницы, он пару раз ритмично и абсолютно осознанно дёрнул грудными мышцами — в точности как самец гориллы, решивший козырнуть перед самкой безупречной анатомией.       — У Хиираги есть парень? — поинтересовался он тоном человека, выбирающего между светлым и тёмным пивом в меню идзакаи.       Шикими перестала жевать. Было слышно, как за окном осыпались лепестки сакуры. Она повернула к нему голову, серые глаза сузились, и Соскэ один на один столкнулся со взглядом беспощадного монгольского воина, который только что спалил половину степи, выпил айраг из черепа поверженного вождя и прямо сейчас размышлял: содрать с пленника кожу заживо или просто снести голову, чтобы не тратить время.       — Пошёл нахуй, — без малейших интонационных колебаний произнесла Хиираги. — Скажи честно, давно по хлеборезке не получал?       — Ну от тебя бы получил. — Соскэ расплылся в широченной, абсолютно бессовестной улыбке. Ледяной тон Шикими не просто не сработал — он его откровенно позабавил. Куросава вальяжно подался вперёд и демонстративно подставил челюсть, призывно постучав по ней пальцем. — Могу даже наклониться.       Стул Шина с грохотом отлетел назад. Блондин поспешно вскочил, неловко взмахнув длинными руками, словно ветряная мельница, и нервно рассмеялся. Он влез ровно между ними, перекрывая собой линию огня.       — Эй-эй, народ, брейк! Аха-ха! — Шин торопливо выставил перед собой ладони, словно пытаясь разнять двух бойцовых псов, и перевёл взгляд с готовой убивать Шикими на сияющего, как начищенный таз, Соскэ. — Такой отличный день пропадает! Весна девяносто шестого, второго такого апреля у нас уже не будет. Давайте просто… поговорим, а? Нам тут куковать вместе четыре года, а то и дольше, так почему бы попытаться стать нормальной командой? И вообще, имейте совесть, посмотрите на Ягу-сенсея — у него же это самый первый класс в жизни! Думаете, ему легко? Человек старается, нервничает, а вы…       Масамичи протяжно выдохнул. Патлатый блондин со своей проклятой эмпатией раскусил его с полпинка, бесхитростно вывернув весь мандраж наизнанку. Потерев переносицу двумя пальцами и смирившись с тотальным крушением своего сурового имиджа, Яга принял единственно верное педагогическое решение, на которое вообще был способен в этот момент.       ​— Ясно всё с вами, — констатировал он с непроницаемым лицом. — Вы безнадёжны. Собирайтесь. Поедим, что хотите. Я угощаю.       Куросава хмыкнул. Лениво поднявшись во весь свой пугающий для подростка рост, он закинул спортивную сумку на одно плечо и бесцеремонно поправил штаны в области паха.       — Не, дядя, у меня дела, — расслабленно бросил он сенсею. — Половые. Пейджер разрывается. Аста ла виста.       С этими словами Соскэ вальяжно вырулил из аудитории, оставив за собой стойкий шлейф резкого одеколона с ароматом морского бриза.       Когда за ним щёлкнула дверь, в классе повисла настолько плотная тишина, что неуместный свежий запах казался в ней единственным реальным явлением. Масамичи капитально завис, силясь переварить тот факт, что пятнадцатилетний пиздюк припечатал его словом «дядя» и прямолинейно слился ради потрахушек. Бедный Шин, чья нежная психика к подобному мачизму была совершенно не готова, вспыхнул до цвета пожарной машины и отчаянно искал взглядом пятый угол. И лишь Шикими продолжала буравить закрытую дверь с неизменным ледяным спокойствием. В её голове билась одна-единственная мысль: этого огромного придурка убьют не проклятия, нет — его прикончит собственная тупость.       В крошечной раменной неподалёку от техникума стоял привычный гул. Помещение тонуло в тусклом, болезненно-жёлтом свете старых ламп, пахло наваристым бульоном и жареным чесноком. У входа мерцал автомат: кто-то долго возился с монетами, прежде чем тот выплюнул бумажные билетики на еду. За стойкой, в клубах белого пара, мелькали белые повязки-хатимаки поваров, выкрикивающих заказы. Под потолком на шатком кронштейне хрипел пузатый телевизор, транслируя бейсбольный матч — «Йомиури Джайентс» против «Хансин Тайгерс». Яга Масамичи, Шикими и Шин разместились за липким деревянным столом в углу, и Шин сразу же потянулся к стопке пластиковых стаканов, чтобы налить всем ледяной воды из запотевшего кувшина. Как выяснилось, Такаги оказался не просто общительным — он представлял собой концентрат кипучей, неугомонной энергии, напоминая кассету, запущенную на ускоренной перемотке. С феноменальным аппетитом втягивая лапшу, он умудрялся активно жестикулировать палочками и без умолку тараторить даже с набитым ртом. Блондин бомбардировал Ягу вопросами обо всём на свете: от механики установки барьеров до обсуждения того, что сейчас крутят в кинотеатрах из Такеши Китано. Шин заполнял собой всё крошечное пространство заведения. Он улыбался так широко и по-щенячьи светло, что злиться на него было физически невозможно — даже Масамичи, у которого от этой словесной лавины уже начинала пухнуть голова.       Хиираги молчала. Яга благоразумно её не дёргал: у него было стойкое предчувствие, что стоит лишь попытаться залезть ей в душу, и этот дикий зверёк отгрызёт ему руку по самый локоть. Она сидела нахохлившись, спрятав взгляд, и методично закидывала в себя якисобу, словно выполняла армейский норматив по калориям. Шикими ни разу не вступила в общий разговор, ограничиваясь коротким мычанием, когда к ней обращались напрямую. В какой-то момент Шин — видимо, по своей светлой наивности решив, что девочке просто неловко в новой компании — взял инициативу на себя. Подавшись вперёд, он закинул удочку с какой-то безобидной темой, пытаясь втянуть её на свою орбиту абсолютного позитива.       Шикими аккуратно, миллиметр к миллиметру, выровняла палочки на краю пиалы, затем выпрямилась, стряхивая с себя образ сгорбленного подростка, и вонзила в Шина свой фирменный, колюще-режущий взгляд.       — Раздражаешь, — припечатала она, одним словом убивая любую, даже самую призрачную надежду на беседу.       Улыбка Шина дрогнула, и он виновато опустил взгляд в тарелку. Шикими же, проигнорировав его сбитый настрой как нечто совершенно несущественное, повернула голову к учителю.       — Так что, когда начнутся практические занятия, Яга-сенсей? — спросила она строго по существу. — Хотелось бы приступить как можно раньше, а не ждать, пока эти двое соизволят раскачаться. Сенсей? Вы меня слышите, сенсей?       Масамичи замер, так и не донеся ложку до рта. Большинство малолетних идиотов в колледже маялись дурью ровно до тех пор, пока не начинали харкать кровью на миссиях. На их фоне целеустремлённость Шикими сработала как слабое обезболивающее — примерно четыреста миллиграмм ибупрофена на рост и вес Масамичи. Он смотрел на эту колючую девочку и физически ощущал, как утренний мандраж потихоньку отступал. Да, Хиираги была дикой и абсолютно нелюдимой, зато она единственная пришла сюда не отбывать срок, а ради какой-то цели. А с таким материалом он уж точно знал, как работать. По крайней мере, Масамичи хотел в это верить.

***

К концу июля девяносто шестого учёба в столичном техникуме окончательно превратилась в сплошную рутину из пыли, пота и бесконечных ссадин. Лето стояло безжалостное, жара плавила воздух над прорезиненным покрытием стадиона, превращая пространство в дрожащее желе. В кронах деревьев сходили с ума цикады — их стрекот сверлил череп с монотонностью циркулярной пилы. Масамичи гонял троицу по основам тайдзюцу, буквально вколачивая в них рефлекс концентрировать энергию в кулаках прямо в момент удара. Для подростков такие нагрузки балансировали на грани выживания, и каждый справлялся с ними по-своему.       Шикими тренировалась так же, как и жила: стиснув зубы и не ожидая похвалы. Хроническое недоедание и маргинальное детство украли у неё мышечную массу, но то, чего ей не хватало в габаритах, она компенсировала выверенной техникой и клинической отбитостью. Агрессией это назвать было сложно, скорее каким-то больным равнодушием к самой себе — когда с пелёнок к тебе относились как к пустому месту, инстинкт самосохранения просто атрофировался. Привыкшая к тому, что её тело не представляло ценности, Шикими брала измором: пёрла напролом, эксплуатируя себя как расходный материал, и упрямо поднималась на ноги даже тогда, когда у нормальных людей отключалось сознание.       Шин, задыхаясь и то и дело смахивая липкий пот со лба, старательно, но абсолютно неуклюже повторял за сенсеем. Физически он откровенно не тянул. Если худоба Шикими была вызвана нищетой, то слабость Шина происходила от избытка тепличного комфорта: сытое детство под крылом влиятельного отца-мага не оставило на нём ни единого шрама уличных драк. Его мышцы просто не были приучены к насилию, из-за чего он выглядел неправдоподобно хрупким, словно коллекционный фарфор на фоне кирпичей. Но каждый раз, когда Шин предсказуемо не успевал поставить блок и ловил удар лицом, он даже не думал злиться, лишь тёр ушибленное место и виновато улыбался из-под отросшей чёлки — вылитый породистый золотистый ретривер, который нечаянно разбил хозяйскую вазу.       Что до Соскэ, то он откровенно маялся дурью. Его тело — уже тогда представлявшее собой биологическую аномалию — в принципе не знало усталости. После ухода отца, его мать пошла по рукам, и Соскэ стал её неизменным прицепом; ей пришлось зарабатывать на жизнь телом, таская мелкого за собой. Пока остальные плавились на стадионе, выхаркивая лёгкие, Куросава демонстрировал чудеса феноменального стоицизма и просто делал то, что умел лучше всего в этой жизни — ждать. Человека, который в раннем детстве мог часами сидеть под чужими дверями, монотонно катая по полу машинку, или мёрзнуть на ночных улицах, дожидаясь, пока мать обслужит очередного клиента, было невозможно пронять какой-то тренировкой. По сравнению с тем страшным, бесконечным ожиданием, беготня под палящим солнцем была сущей ерундой. Он вразвалочку шаркал по выжженному солнцем газону, уходил от атак с грацией сонного медведя, которому было лень отмахиваться от комаров, и просто по привычке отбывал время, ожидая, когда Яге наконец надоест эта возня и их отпустят в душ.       Инцидент как раз произошёл во время короткого перерыва.       Яга отвёл Шина на край поля, чтобы поправить тому стойку и наглядно объяснить механику переноса веса. Шикими в это время возилась у брошенных на траву вещей: она стояла спиной к центру стадиона, низко наклонившись в поисках бутылки с изотоником Pocari Sweat. Её намокшая спортивная футболка чуть задралась, оголив бледную, блестящую от пота поясницу. Соскэ как раз лениво брёл мимо неё в спасительную тень трибун и в этот момент повиновался какому-то абсолютно дебильному импульсу, который мог зародиться только в голове пятнадцатилетнего тестостеронового идиота. Его широкая, тяжёлая ладонь описала дугу и смачно, наотмашь приложилась Шикими прямо по заднице.       Шикими не завизжала — как того, вероятно, ожидал Куросава, — не залилась краской и уж тем более не стала читать морали. Девочка с холодными серыми глазами совершенно буднично переключилась в режим ликвидации. Из-под её кроссовок брызнула сухая земля. Шикими развернулась и бросилась на Соскэ. Она не стала тратить время на удары в стойке — вместо этого влетела в него всем весом, сбивая с ног жёсткой подсечкой. Инерция и фактор неожиданности сделали своё: Куросава рухнул на спину, сминая газон. В ту же секунду Шикими оседлала его, зафиксировав бёдрами торс, и принялась рихтовать тому физиономию.       Кулаки, напитанные проклятой энергией, мелькали с пулемётной скоростью. Костяшки с хрустом впечатывались в скулы, разбивая губы в кровь. Звук глухих ударов плоти о кость оказался до того ритмичным, что напоминал ровный стук метронома. Шикими сидела на нём верхом и молча, с предельной концентрацией пыталась вбить эту наглую, красивую рожу глубоко в землю. Но самым жутким во всём этом была не её жестокость, а реакция Соскэ. Он даже не пытался её сбросить. Здоровенный амбал лежал на лопатках, расслабленно раскинув огромные руки по траве, подставлял лицо под её налитые свинцом удары — да раскатисто, от души ржал.       — Эй! — рявкнул Яга, срываясь с места. Шин в панике бежал следом, нелепо размахивая руками.       Подлетев к ним, Масамичи сгрёб эту хрупкую, как колосок, фурию поперёк туловища и оттащил назад, чудом избежав удара локтем в челюсть. Шикими рычала, извиваясь в железном захвате сенсея, и отчаянно пыталась достать Куросаву хотя бы носком кроссовка. Её руки были измазаны в пыли, а на сбитых костяшках ярко блестела свежая кровь.       — Убью, дегенерат! Только подойди!       — А подойду, — весело прохрипел Соскэ с земли. Он неспешно перекатился на бок, сплюнул на траву кровавый сгусток, утёр лицо тыльной стороной ладони и снова раскатисто заржал.       С обречённой нежностью кормильца зоопарка Яга держал вырывающуюся Шикими, физически ощущая, как у него начинают сдавать нервы. Сенсей переводил взгляд с окровавленного, но бесконечно довольного дебила Куросавы на бледного, готового упасть в обморок от вида крови Шина. А затем и на саму Шикими, которая в своём воображении уже распилила их всех на ровные куски.       Да. Определённо, это был его класс. Это были его дети.       Масамичи в тот день знатно оттаскал Соскэ за шкирку прямо на стадионе. Его рёв распугал всех ворон в округе и долетел до самых дальних корпусов техникума. Куросава стоял перед сенсеем с разбитой губой и распухшей физиономией, наливающейся цветом переспелой сливы, но в прищуренном взгляде так и плескалась та невыносимая, наглая ветреность. Никакого стыда, ни капли раскаяния — лишь чистый, незамутнённый кайф от того, как качественно его отделала девушка.       Спустя несколько недель пыль вокруг инцидента окончательно улеглась, но на смену одной проблеме пришла другая, куда более прозаичная: годовая контрольная по физике. Никто не освобождал студентов магического техникума от стандартной школьной программы; математика, литература, естественные науки — им приходилось грызть гранит базового образования наравне со всеми, даже с учётом того, что они ежедневно рисковали жизнями и испытывали куда больше стресса, чем среднестатистические японские подростки.       Студенты сидели с раскрасневшимися и блестящими от испарины лицами; форменные рубашки прилипали к их спинам. В давящей тишине монотонный скрип шариковых ручек по чуть влажной от пота бумаге смешивался с измученными вздохами и тихим шелестом бланков, которыми подростки пытались обмахиваться. За длинным столом комиссии восседал преподаватель физики, а также Яга Масамичи; рядом с ними — приглашённый проктор, сморщенный старик, чьё лицо поразительно напоминало сушёную сливу.       С учёбой у Шикими проблем не было. Даже почерк у неё был ровным и строгим, а физические формулы ложились на бумагу с точностью аптекарских весов. Она сидела ровно по центру длинной парты. Слева, развалившись на стуле так, будто потягивал коктейль в окинавском шезлонге, безбожно косил в её листок Соскэ. Справа, вытянув шею, как дёрганная цапля, то же самое делал Шин, для отвода глаз прикрывающий рот ладонью. Сохраняя лицо каменного сфинкса, Шикими просто сдвинула свой бланк вперёд, позволяя двум оболтусам списывать подчистую.       Однако старый проктор не дожил бы до седины в мире магов, не обладай он зрением голодного ястреба. Жёлтые белки глаз хищно блеснули. Старик резко поднялся, и противный звук отодвигаемого по паркету стула заставил студентов разом перестать дышать.       — Куросава, встать!       Соскэ лениво, с хрустом суставов, поднялся во весь свой необъятный рост.       — Что вы только что шептали на ухо студентке справа от вас? — проктор надвинулся на него, узловатые пальцы подрагивали в сладостном предвкушении расправы. — Списывали? Нарушение академического регламента влечёт за собой аннулирование работ всей парты и отстранение от миссий на полгода.       Шин побледнел до цвета рисовой бумаги, а Шикими даже не подняла головы от своего бланка, — но костяшки пальцев, сжимающих ручку, побелели. Аннулирование миссий означало для неё катастрофу. Под удар попадали стипендия, получение ранга и репутация, которую она с первых же дней выстраивала перед консервативными старейшинами со своей несчастной техникой. Наказание для всей тройки казалось неминуемым. Соскэ неторопливо перевёл взгляд с кипящего старика на помрачневшего Ягу, затем скользнул по профилю Шикими. И тут на его губах расцвела та фирменная, абсолютно бесстыжая ухмылка. Куросава понял, что пришло время расчехлять артиллерию.       — Вы уверены, что хотите это услышать, господин проктор? — невинно поинтересовался Куросава, выразительно играя бровями.       — Говорите немедленно.       — Ну, ладно, ладно… — Соскэ театрально вздохнул, почесал затылок и выдал на всю аудиторию с интонацией человека, заказывающего порцию удона: — Виноват. Я повернулся к Хиираги и сказал: «Слышь, малая, го секс по дружбе после контрольной? А то у меня чё-то чакры поджимает». Это всё, господин проктор.       Аудитория рухнула в бездну — и Яга Масамичи полетел туда первым. На галёрке кто-то из первокурсников подавился слюной и зашёлся кашлем. Старик-проктор буквально поменял цвет лица с красного на бледно-зелёный. Его нижняя челюсть мелко задрожала от столкновения со столь небывалой пошлостью. Шин спрятал лицо в ладонях, беззвучно содрогаясь — то ли от ужаса последствий, то ли от смеха, сказать наверняка было невозможно. Шикими впервые за всю контрольную повернула голову к Соскэ. В её серых глазах полыхал огонь верховного ацтекского жреца, который прямо сейчас — в эту самую секунду — твёрдо решил кастрировать жертву тупым канцелярским ножом во славу бога Солнца.       Тяжёлая, как кувалда, ладонь Масамичи с оглушительным треском обрушилась на стол. Карандаши комиссии подпрыгнули в воздух. Будущий директор столичного магического техникума поднялся, тяжело и рвано дыша.       — Куросава… с меня хватит твоего идиотизма! — сокрушительно проревел Яга, физически чувствуя, как от гнева у него лопаются капилляры в глазах. — Вон из аудитории! Быстро! Быстро, я сказал!       Соскэ вальяжно пожал широкими плечами, заговорщически подмигнул едва не схватившему инфаркт проктору и неспешно направился к выходу, насвистывая какой-то прилипчивый мотивчик Тэцуи Комуро. Факт списывания был виртуозно сокрыт под тоннами первосортного позора. И хотя репутация парты была спасена, самого Куросаву, в отличие от Шикими и Шина, ожидаемо отправили на осеннюю пересдачу.       Три дня спустя Токио накрыло мелким, но навязчивым дождём. Яга вызвал Шикими в свой кабинет и, не говоря ни слова, двинул к ней по столу странное, наспех сшитое из грубой ткани существо с пуговицей вместо пары глаз. Это был самый первый прототип Бисквитика — пока ещё неказистый, но вполне функциональный. Масамичи хмуро пояснил, что исключительно ради сохранения его собственного душевного спокойствия ей теперь необходим личный телохранитель. Проклятая кукла должна послужить надёжным барьером от излишне ретивого спермотоксикоза некоторых её однокурсников — называть конкретные имена — точнее, имя, — сенсей деликатно не стал.       Время шло. Яга, обрастая броней преподавательского опыта, начал плотно работать над боевым потенциалом своего зверинца, распределяя подростков по трём строго индивидуальным траекториям.       В Шикими он разглядел феноменальную защитную базу. Аналитический ум, врождённая способность возводить ментальные барьеры и психическая устойчивость стали фундаментом для боевого стиля «Медоеда». Яга учил её не просто правильно принимать урон, а сплетать свою проклятую энергию в вакуум, который со временем закономерно эволюционирует в технику «Сакоку» — её «Закрытую страну».       С Куросавой дела обстояли диаметрально противоположно. Пытаться вылепить из этой горы тестостерона утончённого тактика было так же бессмысленно, как научить кота стирать бельё. Поэтому Яга прагматично поставил всё на его аномальную физическую силу, звериные рефлексы и внезапно проснувшийся фанатичный интерес к холодному оружию. Соскэ натаскивали как неутомимого мясника ближнего боя — учили концентрировать проклятую энергию в лезвиях тяжёлых армейских ножей так, чтобы в перспективе один небрежный взмах мог перерубить плоть проклятия высшего ранга.       Но вот с Такаги Шином задача переходила в разряд ювелирных. Физически парень оставался хрупким и быстро покрывался живописными синяками даже после спаррингов с худенькой Шикими, а о том, чтобы ставить его в пару с Куросавой, Яга не смел даже заикаться — это было бы равносильно убийству. Его мышцы совершенно не держали удар, однако Масамичи заметил другую, крайне редкую аномалию: проклятая энергия Шина оказалась невероятно текучей, пластичной и послушной, точно жидкое серебро. Именно эта особенность легла в основу его уникальной техники — «Зеркальной Антифазы».       Будучи глубоким эмпатом по своей природе, Шин бессознательно проецировал это свойство на магию, которая работала по принципу абсолютного волнового глушения. Ему не нужно было ставить физические блоки или пытаться увернуться. За счёт колоссальной чувствительности парень безошибочно считывал «частоту» и кинетику любой входящей угрозы — будь то летящий в лицо таранный кулак Соскэ или сгусток чужой энергии, — а за долю секунды до контакта генерировал зеркальную противоволну. Столкнувшись с его полем, любая проклятая техника аннулировалась. Потенциал до дрожи интересовал старейшин. При должном контроле Шин мог бесконтактно глушить проклятую энергию врагов в радиусе нескольких метров, превращая сильнейших магов в обычных, растерянных людей, и заставляя их собственные техники разрушаться внутри собственных тел из-за критического нарушения частотного баланса.       К началу третьего курса их безумная геометрия наконец-то выровнялась в сносный равносторонний треугольник. Соскэ оставил дегенеративные попытки кошмарить Шикими низкосортным флиртом, окончательно смирившись с мыслью, что пытаться её соблазнить — всё равно что заигрывать с бетономешалкой. Шикими перестала скалиться на каждое движение в свою сторону, впервые позволив себе немыслимую роскошь — не ждать от них и сенсея ножа в спину. Шин же завязал с попытками исцелить их травмы, приняв отбитость товарищей как данность. Дисфункциональная троица срослась во что-то пугающе прочное: они стали стаей.       В один из тех ленивых субботних вечеров, какие бывают только на исходе августа, друзья завалились в тесную комнатушку Шина в общежитии. На татами валялось различное говно, традиционно составляющее основу рациона магов-подростков: открытые пачки из-под чипсов, смятые жестянки из-под кока-колы и пластиковые контейнеры с уже остывшей якисобой из ближайшего FamilyMart. В углу, меланхолично поворачивая голову влево-вправо, натужно гудел напольный вентилятор, вхолостую гоняя по комнате застоявшийся воздух уходящего лета.       Шин, полусидя на груде подушек, с увлечением чертил в воздухе обгрызанной палочкой невидимые схемы, рассуждая об их командной синергии.       — Логика элементарная, народ, — вещал Шин. — Шикими закрывает нас собой, я даю «Антифазу» и глушу всё на подлёте, а Соскэ потом просто вкатывает в асфальт всё, что шевелится и не шевелится. Мы же идеальная машина, а… — ​Шин вдруг запнулся на полуслове. Рука с зажатой палочкой замерла в воздухе, так и не закончив жест, а взгляд потеплел той пронзительной и беззащитной искренностью, от которой обычно становилось не по себе. Такаги посмотрел на сидящих напротив друзей так, словно впервые осознал, кто перед ним находится; словно пересчитывал самое ценное, что у него вообще когда-либо было: один и два. — Я просто… меня что-то накрыло, — он смущённо потёр шею сзади, и его щёки предательски порозовели. — Просто со мной раньше, до техникума, никто не хотел дружить, вообще никто. Я всегда смотрел на чужие компании со стороны и думал, каково это — быть с друзьями. А сейчас я сижу здесь, рассказываю план, и до меня вдруг дошло, что я наконец-то нашёл своих людей. — ​Он робко улыбнулся, глядя на них из-под отросшей чёлки, и выпалил на одном дыхании, словно боясь, что его перебьют: ​— Мне так чертовски с вами хорошо, ребят, я вас так люблю!       Слышен был только гул лопастей вентилятора. Соскэ, сидевший по-турецки, замер, перестав катать в зубах незажжённую сигарету Seven Stars. А затем на его лице расплылась ухмылка. Поднявшись с грацией слона, он в два шага оказался рядом с Шином, по-хозяйски сгрёб его за затылок огромной пятернёй и смачно, с громким звуком впечатал поцелуй ему прямо в лоб.       — Братан, ты лучший! — пробасил Соскэ, падая обратно на татами под смущённый смех Шина, который отчаянно тёр лоб рукавом.       Шикими, подперев подбородок острыми коленями, не сдвинулась с места. Она невозмутимо надула пузырь из жвачки, дождалась хлопка и закатила глаза.       — Фу, блять, ещё потрахайтесь.       Но там, глубоко внутри, за плитами ментальных барьеров, разлилось непривычное тепло — как глоток горячего молочного чая стылым утром. В лексиконе Шикими не существовало подходящих слов для откровенных признаний: она не умела говорить о чувствах, хотя и любила этих придурков больше жизни, что в её голове уже являлось не требующим доказательств фактом — чем-то вроде гравитации.       Но улыбка внезапно исчезла с лица Соскэ. Его зрачки сузились, а во взгляде полыхнул адреналиновый азарт, который в девяноста процентах случаев заканчивался экстренной госпитализацией. Он вспомнил про архивную выписку, которую Шин на днях откопал в библиотеке техникума.       — Слышь, Хиираги, — Куросава подался вперёд, уперев локти о колени. — Раз уж у нас выходной… Шин же вычитал, что защитные техники типа твоей переходят на следующий уровень только через критический стресс. И я тут подумал, что тебе нужен жёсткий тест-драйв. Пойдём потренируемся, а? У меня как раз тачка на парковке.       Эту машину Куросава маниакально собирал по кускам последние полгода, сливая в неё под ноль все стипендии и бонусы за миссии. Тонированный седан внешне выглядел как потрёпанное жизнью ведро с болтами, так как Соскэ экономил на внешнем лоске, предпочитая вливать деньги в самое сердце: он собственноручно перебрал движок, собрав из старого хлама и дорогих японских деталей настоящего уличного монстра, «слипера», что выглядел как старый хлам, но обгонял спорткары. От самой машины вечно пахло жжёным маслом, бензином и освежителем, а её выхлоп было слышно за три квартала.       — Эй-эй, тормознись! Ты совсем уже? — лицо Шина моментально побледнело до оттенка свежего тофу. — Соскэ, это совсем больная идея. В тебе самом центнер веса, плюс тонна железа! Нет, даже не думай. Шики, пожалуйста, не слушай этого придурка.       — А чё он хочет вообще? — непонимающе уточнила Шикими.       — Да расслабься, Шинни, — беспечно протянул Куросава. — План надёжен, как швейцарские часы. Я разгоняюсь с другого конца полигона и на полном ходу влетаю в Хиираги. Ты, малая, вливаешь всё в свой щит. А если запахнет жареным, Шин постарается погасить кинетику своим антифризом.       — Антифазой…       — Один хуй. Ну так что, рискнём ради прогресса?       Шин уже набрал в грудь воздуха, чтобы высказать всё, что думает об умственных способностях своего друга, но наткнулся на взгляд Шикими и подавился словами — спасать ситуацию было поздно; страха в её глазах не было. Там вообще ничего не было.       Её «Медоед» в последнее время и впрямь буксовал. Техника упёрлась в потолок, о чём старейшины напоминали при каждом удобном случае. Прагматичный мозг Шикими выдал единственно верное уравнение: если для эволюции техники нужно поймать грудью несущийся локомотив — значит, она его поймает.       — Я в деле, — коротко бросила она, поднимаясь с футона. — Заводи своё корыто.       В синих вечерних сумерках полигон техникума походил на безжизненную марсианскую пустошь. Воздух заметно остыл. Шин остановился в паре десятков метров от центра, сжав кулаки до побелевших костяшек, готовый в любую микросекунду выплеснуть свою серебряную энергию, чтобы не дать этим двоим совершить самое тупое двойное самоубийство в истории колледжа. Чёрный седан Соскэ стоял на дальнем краю бетонной полосы. Двигатель взревел. Шикими заняла позицию ровно по центру дорожки — ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Она дышала ровно и глубоко, как спящий ребёнок, пока её магия стягивала воздух вокруг тела в плотный кокон «Медоеда».       Машина сорвалась с места под визг жжёных покрышек. Высунув локоть в открытое окно и подставив лицо встречному ветру, Соскэ во всё горло фальшивил какую-то сентиментальную балладу группы SMAP, пока его нога до упора вдавливала педаль газа в пол. Стрелка спидометра уверенно перевалила за сотню и ползла к ста двадцати.       Оставалось сто метров.       Пятьдесят.       Десять.       В самую последнюю, немыслимо крошечную долю секунды перед неизбежным ударом — когда хромированная радиаторная решётка уже должна была превратить её колени в костную муку, — проклятая энергия Шикими совершила квантовый скачок. «Медоед» резко схлопнулся внутрь себя, и вокруг неё соткался иной вакуум — предтеча будущей «Закрытой страны». Пространство затвердело, единым махом вычеркнув себя из законов физики — собственно, как и машину Куросавы.       Хруст сминаемых человеческих костей слился со скрежетом разрываемого на куски металла. Чёрный седан на полном ходу влетел в пустоту нового щита Шикими и в одно мгновение смялся в гармошку, словно пивная банка под тяжёлым сапогом. Шин не успел. Лобовое стекло брызнуло фонтаном стеклянной крошки, капот выгнулся домиком, а двигатель с шипением вмяло в салон. По инерции Шикими отбросило на пару метров назад. Барьер выстоял, но отдача вышибла из лёгких весь воздух. Сквозь клубы дыма она подняла голову и вдруг поняла: её проклятая энергия заметно изменилась. Чувство триумфа оказалось настолько всепоглощающим, что на одну жуткую секунду она напрочь забыла о том, что внутри сплющенной машины вообще-то был Куросава.       — Соскэ! — не своим голосом закричал Шин, бросившись к дымящейся груде металла.       Там он увидел, как Куросава был зажат между вдавленной рулевой колонкой и креслом. Из глубокой раны на лбу толчками била кровь, заливая лицо. Правая рука была выломана под совершенно невозможным углом, а из сломанной грудины при каждом вдохе доносился булькающий свист. Когда прибежавшая Шикими рванула на себя заклинившую дверь, выдирая её вместе с петлями, двухметровый кретин внутри салона едва нашёл силы приоткрыть один заплывший глаз. Сквозь кровавую юшку на разорванных губах он слабо, но искренне рассмеялся.       — Ну чё… — хрипнул Соскэ, выплёвывая осколок зуба на руль. — Получилось же… работает техника-то, малая…       В больничное крыло техникума его доставили в состоянии пазла для продвинутых. Куросаву собирали по кускам до самого рассвета, сшивая разорванные внутренности и сращивая кости. Ту субботу их троица запомнила на всю оставшуюся жизнь.

***

Пока Соскэ прохлаждался в лазарете, замотанный в бинты до состояния египетской мумии, Шикими с Шином навещали его ежедневно. И надо сказать, статус мумии ничуть не мешал Куросаве отпускать сальные шуточки сквозь марлю, доводя до нервного тика дежурных магов, более-менее владеющих базовой ОПТ.       В один из таких вечеров, оставив Куросаву спать под лошадиной дозой обезболивающего, они возвращались в общежитие вдвоём. Улица приятно пахла остывающим асфальтом и сладкими жареными каштанами — ароматами той нормальной жизни, в которую маги заглядывали через мутное стекло. Шин брёл чуть сбоку от Шикими, засунув руки в карманы безразмерной толстовки, и разглядывал ночные огни с какой-то тихой, чуть ли не старческой обречённостью.       — Знаешь, мой старик ведь всю жизнь батрачил на Верхушку, — глухо произнёс Шин, рассеянно пнув камешек. — И он был готов живьём содрать с себя кожу, лишь бы не пустить меня в техникум. Так вот. Однажды он влил в себя столько пойла, что его вырвало на ковёр гостиной, и прямо в этой луже начал рыдать. Я хорошо помню момент, когда отец выдал, что средняя продолжительность жизни мага — это просто статистическая погрешность, что мы дохнем в первые годы службы, как мухи на морозе, и что это в итоге не стоит никаких денег, которые им платят. Он лет пять просыпался с криком чуть ли не каждую ночь, потому что ему снилось, как он застёгивает чёрный пластиковый мешок, доверху набитый моими кусками.       Шикими шагала рядом в абсолютном молчании, вслушиваясь в мерный, шаркающий ритм шагов Такаги.       — Но Верхушка умеет выжимать досуха — так всегда говорил отец, — Шин усмехнулся, и его лицо исказилось в надломленной, больной гримасе. — Мне нельзя это рассказывать, но и держать в себе — больше невозможно, Шики. Когда они пронюхали, что моя нервная система способна воспроизвести технику отца, то не стали разбрасываться угрозами на отказы отца — они просто прокляли мою мать. Маму, Шики, она даже магом не была. Сначала всё выглядело как обычная сыпь, а потом её поры начали сочиться чёрной слизью. Кожа буквально отслаивалась и сползала на простыни. Мама страшно задыхалась, потому что её лёгкие гнили. Старейшины же просто смотрели, как она умирает в собственной постели, и сказали отцу, что дадут антидот, только если я пойду учиться. Сейчас она в порядке — всё забыла, — а я вот третий год здесь.       Его слова проникли в мозг Шикими, словно две уховёртки. Она и представить не могла, что в арсенале Верхушки скрывались инструменты для столь садистской, изощрённой вивисекции человеческих жизней. К горлу подкатил ком, глаза защипало. Ей хотелось протянуть руки и как-то забинтовать, склеить психику Шина, пережившего этот ужас, но её пальцы были созданы для того, чтобы ломать — и она боялась сделать хуже.       Шикими остановилась у пешеходного перехода. Красный свет светофора залил её лицо, превращая россыпь веснушек в брызги артериальной крови на кафеле морга. Она впилась взглядом в высокого, болезненно тощего Шина. В этом мареве он казался не человеком, а анатомическим макетом — переплетением ломких костей и дрожащих нервов, едва прикрытых полупрозрачной кожей. Невинная жертва для алтаря проклятий, которой здесь было совсем не место.       — А сам ты? — тихо выдавила она, не в силах оторвать взгляд от пульсирующей венки на его шее. — Чего хотел ты, Шинни?       Шин замялся. Его лицо пошло пятнами, как от быстротекущей аллергии. Он уставился на свои кроссовки, словно готовился признаться в чём-то глубоко постыдном, наивном или наоборот — крайне порочном.       — Петь, — связки дрогнули, издавая едва слышный сип. — Я всегда мечтал стать певцом, выходить к людям, петь для них песни, чтобы им становилось… ну, хорошо. Глупая блажь, правда? Мечта идиота, которого всё равно пустят на мясо.       Шикими не пыталась имитировать подобие улыбки. Она вперилась в него взглядом столь тяжёлым, что Шин физически ощутил, как её глаза выламывают его грудину, грубо перебирая под рёбрами внутренности.       — Ни хрена это не глупо, — отрезала она. — Я слышала, как ты пел у себя в комнате. Это было так красиво, Шин, что меня едва не вывернуло от осознания, в каком конченном дерьме мы оказались. А если ты не хочешь сдохнуть магом — как это рано или поздно случится со мной и Куросавой, — то давай придумаем, как тебя отсюда вытащить. Хотя бы попытаемся.

***

К четвёртому курсу они окончательно переросли статус обычных студентов, превратившись в тот самый механизм, о котором так восторженно рассуждал Шин. Яга смотрел на свою троицу — на абсолютную непробиваемость Шикими, сокрушительную мощь Соскэ и серебряную магию Шина — с отцовской гордостью. Они были его творением, его детьми, и он любил их так сильно, как только мог любить суровый человек, чья работа — это ежедневно отправлять едва оперившихся юнцов на смерть.       Их слаженной команде поручили зачистку строящейся «Сайтама Супер Арены». По бумагам миссия значилась рутинной ликвидацией большого скопления проклятий третьего ранга, и подростки восприняли её не больше лёгкой прогулки перед ужином — какой она и должна была быть, — даже не думая волноваться. Распределение ролей прошло с чёткостью ветеранов. Шикими шла в авангарде. Она была единственным в колледже танком, стягивающим на себя всю агрессию проклятий и принимающим первый удар. Куросава, сжимая в руках массивные армейские тесаки, скользил в слепых зонах — хладнокровный убийца, выжидающий момента для атаки. Шин же замыкал формацию, готовый накрыть сектор волновой «Антифазой».       Всё работало как часы. До поры до времени.       Верхушка, как это часто бывало, либо фатально ошиблась в оценке, либо намеренно швырнула их в пасть аномалии. Спустя добрую часть уже проделанной работы Завеса содрогнулась, пространство исказилось, и реальность сменилась месивом из проклятой мышечной ткани, зубов и многосуставных конечностей. Команду затянуло в Домен незарегистрированного Особого ранга с техникой биологической ассимиляции.       Счёт пошёл на секунды.       Тесаки Соскэ пели неистовую песнь, без устали вспарывая скверну. Парень был уже по уши залит липкой фиолетовой дрянью; щупальца же, жаждущие его плоти, тянулись отовсюду, и он едва успевал отсекать склизкие отростки, постепенно утопая в океане судорожно вздымающегося мяса. Шикими, запертая в коконе своей техники, ломала черепа ассимиляций голыми руками, вколачивая их в кашу весом собственного тела. Ей не было больно, нет, это было нечто худшее в их работе — запредельное чувство тревоги. Она ощущала, как чужой Домен, словно огромная ладонь, сминал её барьер, как пивную жестянку.       А Шину повезло меньше всех. Дерьмо всегда случалось с наилучшими.       Его «Антифаза» отлично глушила направленные магические атаки и прекрасно показала себя в начале, но она не была рассчитана на многомерное искажение самого пространства. За долю секунды пол под его ногами обратился в чавкающую пасть. Истекающие кислотой лозы, похожие на дождевых червей-переростков, оплели его ноги, пробивая кожу и мышцы до костей. Шин закричал, когда оно начало затягивать его внутрь своей массы.       — Шики! Соскэ!       — Шин! — Куросава заорал так, что сорвал голос, пытаясь прорубиться к нему сквозь стену из дерьма и мяса. Но удар гигантской клешни, пахнущей тухлой рыбой, просто отшвырнул стокилограммового Соскэ, как несчастную тряпичную куклу.       Звук для Шикими исчез. Она фиксировала каждое мгновение этой заведомо проигранной, безнадёжной бойни. Математика выживания сошлась в нулевую точку: они сдохнут. Грубая сила здесь не властвовала, как и любая другая, да и Куросава — их основной физический ресурс — истекал кровью чёрт знает где. У Шикими оставался ровно один козырь: сырой, нестабильный секрет её магии, до конца не изученный из-за тех жутких штук, которые он вытворял — её Расширение Территории.       Выбора не было. Отчаяние — тоже своего рода попытка. Они умрут в любом случае, даже если она опустит руки.       Шикими сложила перемазанные скверной пальцы в печать, чтобы спровоцировать столкновение Доменов. Но Территория не возвела барьер — она превратилась в живую, абсолютно автономную воронку обнажённого мяса внутри гигантского хищного цветка. Её собственный Домен с голодным хлюпаньем стал пожирать окружающие проклятия. Он стягивал всё живое и мёртвое в свой эпицентр слепо и жадно, как гигантская яйцеклетка — семя. Её Территория явилась миру дефектной, проклятой богами плодородия — «Утробой Слепой Росянки».       По мере того как Утроба захлёбывалась от чудовищного обжорства, переваривая чужой Домен в дымящуюся слизь и отрыгивая его распадающиеся куски, Шикими пронзило озарение, от которого кровь в жилах обратилась в лёд. Неконтролируемый Домен зацепил не только проклятия. Воздух стал густым от сладковатой вони пережёванного мяса, жжёного сахара и желчи. Шин оказался слишком близко к эпицентру выброса. «Антифаза» пала. Шикими рванулась к нему, едва не ломая собственные пальцы в отчаянной попытке разорвать печать, вернуть всё назад, но маховик аутофагии уже закрутился, засасывая материю внутрь горячего тракта. Утроба истекала ферментами, требуя плоти — ещё, ещё и ещё, — и её пищевод уже раскрывался навстречу Шину.       Шикими впилась взглядом в постепенно гаснущие глаза Такаги, задыхаясь от вони собственной магии. Это было отвратительно и завораживающе одновременно. Она созерцала величайшее таинство предательства: то, что должно было служить щитом, обернулось всепожирающей кислотой. Её сила сработала как нож в руках маньяка, что заживо сдирал с Шина плоть, превращая его белую кожу в хлюпающее месиво. Жизнь утекала из него вместе с лимфой, сочившейся из лопающихся пузырей на месте, где совсем недавно было миловидное лицо. Шин не кричал — его горло, вероятно, уже превратилось в кровавый кисель. Во взгляде, стремительно стекленеющем под плёнкой подступающей смерти, не было ненависти — лишь бесконечная усталость и вопрос: когда всё закончится? Обнажённые зубы, лишившиеся опоры губ, затрепетали в агонизирующей улыбке, похожей на трупный спазм. Прежде чем тьма сомкнулась над ним, Шикими уловила в голове призрачный, едва различимый звук, похожий на шелест листьев, когда они гуляли вдвоём.       Шинни пел. И в этом пении славилась смерть. А затем его не стало. От Шина не осталось ничего, кроме запаха жжёного мяса.       Когда мутировавший Домен окончательно схлопнулся, наступила тишина. От аномалии Особого ранга остались лишь покорёженные балки стройки. Соскэ, хрипя и зажимая распоротый до рёбер бок, рухнул на колени и проблевался кровью. Он затравлено шарил взглядом по руинам, пытаясь отыскать Шина. Шикими же стояла посреди луж чужой и своей крови. Её руки безвольно висели вдоль тела, а внутри изувеченной души было невыносимо, раздирающе больно, но и в то же время — пугающе тепло и так тихо.

***

Верхушка, скрупулёзно проанализировав остаточные следы проклятой энергии в Сайтаме, сделала свои скучные, никому не нужные выводы: Домен «Омута Слепой Росянки» был инкубатором — территория функционировала как метафизическая плацента, где так называемая Утроба затягивала и переваривала всё в питательную среду для плода. Логика старейшин заключалась в том, что некое существо должно было наесться, чтобы родиться. А Такаги Шин просто стал кормом эмбриону — случайно адсорбированной порцией энергии, позволив тому, возможно, сделать первый вдох.       Старейшины не стали судить Шикими — победителей не судят; тем более, если те перемололи в фарш незарегистрированный Особый ранг вместе с мелкими проклятиями. Однако решение комиссии было непреклонным: на любой последующий запуск Домена Хиираги Шикими накладывался запрет посредством печати.       Яга Масамичи, постаревший за ту ночь на добрый десяток лет, не отходил от своих учеников ни на шаг. Отбросив фасад сурового наставника, он бережно сжимал плечи Шикими, а в его голосе звучала отчаянная отцовская забота: он раз за разом повторял, что на войне бывают невосполнимые потери, и просил девочку не брать вину на себя. Соскэ, бледный до синевы, сидел рядом. Из-за болевого шока и потери крови его физиология дала сбой: Куросаву мутило так, что он физически не мог говорить, а каждая попытка выдавить хоть звук заканчивалась рвотными позывами. Он просто смотрел в пустоту перед собой, онемевший и сломанный. Никто не бросал Шикими в лицо обвинений, никто не смел называть её убийцей или сорвавшейся с цепи психопаткой. Но слова окружающих больше не имели значения — Шикими судила себя сама, и трибунал её оказался куда безжалостнее, чем кара за нарушение Небесного обета.       И хотя в тот день она использовала магическую клятву не более чем мрачное сравнение для своей боли, она не догадывалась, что годы спустя Небесный обет перестанет быть изящной метафорой — мрачным, поэтичным ярлыком для гниющей раны, в которую превратилась её душа, — а прорастёт сквозь плоть самыми настоящими ржавыми крючьями.