Глава 3: «Мать в канаве»

День дал трещину ещё ночью, в стенах прачечной, но окончательно раскололся утром.       Сентябрь навалился на плечи горячим мокрым полотенцем, стоило только выйти на улицу. В 06:15 Шикими села в душное нутро внедорожника. Как только она повернула ключ зажигания, кондиционер выплюнул в лицо струю воздуха, а радио разразилось издевательским, синтетическим битом «U.S.A.» от DA PUMP — песня который месяц кряду изливалась из каждого утюга. Шикими бездумно уставилась на приборную панель, ощущая, как жизнерадостный мотив забивает последний гвоздь в её пульсирующую мигрень. Она уронила лоб на оплётку руля, а на самом надрывном моменте — типа «C'mon, baby America!» — ей вспомнилась собственная, не менее надрывная попытка помастурбировать на какое-то студийное американское порно, которое ещё и Куросава засрал. От этого воспоминания на корне языка скопилась горечь, и ей стало совсем тошно.       Дорога до колледжа заняла около получаса пустой, автоматической езды. Шурша шинами по гравию, Шикими вырулила во внутренний двор Токийского техникума и опустила стекло. Ту же самую попсовую песню, только хрипящую уже из динамика телефона, слушал первокурсник, бодро вышагивающий в красных ботинках. Заметив её массивную машину, парень расплылся в улыбке и замахал рукой, словно они были старыми друзьями.       — Хиираги-сенсей! Доброе утро! Крутая тачка!       Шикими напрягла память, пытаясь вспомнить, кто это вообще такой.       «А, точно — сосуд Сукуны. Какая прелесть», — отстранённо подумала Шикими, после чего на её лице выстроилась дежурная улыбка. Она кивнула в ответ. Шикими была одной из тех, кто на собрании проголосовал против немедленной казни Итадори Юджи, а поскольку против проголосовала она, то — совершенно не вникая в суть вопроса — точно так же проголосовал и Куросава.       Оставив машину, она пошла по длинным, пропитанным запахом дерева коридорам. Её рабочим местом служила одна из традиционных комнат колледжа — с низким потолком и циновками-татами, источающими тот специфический аромат сладковатой травяной гнили, который застаивался в старых, заколоченных досками домах. Шикими опустилась на подушку перед напольным столом и с тихим щелчком открыла крышку ноутбука. Из-под щели в стене потянуло сквозняком, и реальность вокруг дала крен. Панели сёдзи вздрогнули в деревянных пазах, и в процеженном, бледном свете утра тонкая рисовая бумага перестала быть элементом интерьера, а стала просто кожей — лишённой подкожного жира, выскобленной до желтоватой полупрозрачности, с садистской тщательностью натянутой на деревянный каркас. Комната вокруг Шикими сомкнулась; тени, скопившиеся по углам, обрели плотность и объём, точно сгустки менструальной крови. Она сидела в самом эпицентре собственного распадающегося рассудка, но серые глаза неотрывно смотрели в монитор, пальцы стучали по клавиатуре, а звук теперь напоминал хруст ломающихся фаланг. Она поминутно возвращалась в недавний кошмар, пытаясь расчленить непостижимое и впихнуть дёргающиеся обрубки информации в строгие рамки фактажа Верхушки.

«Форма № 7-А

Отчёт о контакте с Незарегистрированным Проклятым духом Особого ранга

Уровень допуска: Секретно

Кому: Совету старейшин;

директору Токийского столичного технического колледжа магии Яге Масамичи

Составитель: Хиираги Шикими, маг Первого ранга»

      Пальцы зависли над клавиатурой. Было слышно гудение кулера и лёгкий ветер за стеной. Липкое помрачение, рождённое на пергаментной коже сёдзи, требовало немедленного кровопускания, и Шикими, поддавшись импульсу, опустила кисти обратно — короткие ногти застучали по клавишам быстро и зло. Она добавила:       «Я прекрасно понимаю, что вы, выжившие из ума просроченные тупые дебилы, будете тянуть время, мусолить этот отчёт все тридцать дней и ночей, пока ваши трупные пятна не сольются в единый узор, а вставные челюсти не вывалятся прямо в церемониальный чай. Вы до одури боитесь тех и того, кого и чего не в силах посадить на цепь, и вашей старческой трусости с лихвой хватит, чтобы скормить этой бойне ещё с сотню хороших магов. Вы будете бросать их в мясорубку одного за другим, перемалывать им кости, лишь бы самим не выползать из провонявших мочой и страхом ширм. Впрочем, о чём это я — вы же давно гадите прямо под себя ＼(￣▽￣)／ .»       Буквы мерцали на экране, источая желчь её мнения о сборище полумертвецов, цепляющихся за власть почерневшими от гангрены пальцами. Шикими смотрела на свой манифест несколько долгих секунд, затем вдавила Backspace, и курсор стал пожирать знаки; он откусывал буквы, оставляя после пустоту. Как следы на песке, которые бесследно смывает прилив, её минутный бунт исчез, уступив место выскобленному фундаменту для официального отчёта. Собственно, отчёты тоже входили в сумму её огромного жалованья.       Губы Шикими, аккуратно очерченные тёмно-коричневой помадой, сжались в сплошную линию. В косых лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь приоткрытые панели, лениво танцевали пылинки. Она вздохнула, собираясь всё же напечатать тот несчастный отчёт, как вдруг тишину вспорол звонок.       На другом конце линии, на кухне загородного дома Куросавы Соскэ, стоял такой густой и слоистый дым, что в нём можно было повесить топор. Соскэ — двухметровая гора литых, иссечённых шрамами мышц, обтянутых на широких плечах в розовую футболку с Сейлор Мун — стоял у плиты. В самом углу его рта привычно тлела сигарета Marlboro. Столбик серого пепла на ней вырос до критической отметки и грозил вот-вот сорваться в еду, но его, сонного, это не волновало. Одной рукой он лениво помешивал в сковороде рис с курицей, а другой — прижимал телефон к уху, помогая себе плечом.       — Аюми, мелкая, имей совесть, пожалей отца, а? — страдальчески прохрипел он в сторону, даже не потрудившись разжать зубы, удерживающие фильтр. Пепел всё-таки сорвался, но чудом пролетел мимо сковороды и разбился о кафель. — Иначе, клянусь, выкину твой планшет в окно.       Его тон был полон такой искренней, измученной безысходности, что угроза звучала скорее жалобой. В ответ из детской донеслось презрительное сопение и излюбленное, почерпнутое из токсичных недр интернета:       — Ну и мужло.       — Солнце, у тебя лоб горячее, чем моя духовка. Блять, духовка…       Планшет Аюми, разумеется, не выключила и спать не стала. Ей было шесть, её трясло от лихорадки, а ещё она переживала фазу радикального мужененавистничества и прекрасно знала, что этот огромный бородатый мужик с ножами — её отец — скорее сам прыгнет в окно, чем отберёт у неё мультики. По этой же совершенно необъяснимой для её возраста причине она наотрез отказывалась играть с Рэном, считая мальчика неотъемлемой частью враждебного патриархального режима.       Соскэ вздохнул, поправил скользящий по потной шее смартфон, вырубил духовку и, наконец, вслушался в голос Шикими.       — Я зря перенервничала ночью, — произнесла она, глядя на курсор. — Успокойся, пожалуйста.       — Да тут, блять, успокоишься, — Соскэ стряхнул свежий пепел в забитую посудой раковину. Его голос звучал так, словно кто-то тёр ржавую арматуру крупной наждачкой. Он не сомкнул глаз ни на секунду с момента панического ночного звонка Шикими. — Звонишь посреди ночи, рассказываешь про какого-то неадекватного Проклятого духа, который, так, к слову, облизал тебя в прачечной, запрещаешь ехать к тебе… а к утру выдаёшь «успокойся»? Знаешь, Шикими, я хоть мужик и простой, но не идиот. Давай договоримся…       Он выключил конфорку, и шипение масла стихло, оставив в трубке густое и тяжёлое, как сырая земля, молчание. В прокуренной башке Соскэ билась одна конкретная мысль. Он репетировал её все часы бодрствования, пытаясь собрать слова в правильном порядке, как цветные стекляшки, но каждый раз те застревали в горле рыбьими костями.       — Слушай… — Соскэ замялся. Его бас прозвучал так натужно, будто он пытался согнуть стальной лом на одном выдохе. — А давай, ну… ты ко мне переедешь? Дом большой, места вообще завались. Ты, я, Рэн, Аюми… э-э…       Только произнеся это вслух, он осознал, как дерьмово и интимно это прозвучало в душном пространстве его кухни — слишком по-семейному для двух потрёпанных жизнью напарников, чьи руки были по локоть в крови. Нервно скомкав цветастую прихватку, он начал неуклюже сдавать назад, заваливая эфир словесным мусором:       — Нет, стоп. Не в смысле, что мы съезжаемся как… ну, ты поняла. Я про чисто тактическое решение. Перевалочная база. Знаешь, как общага строгого режима? Как когда нас малых ещё Масамичи пас, помнишь? Да точно помнишь. Он параноил от ответственности, мол, к тебе, такой молодой и красивой, начнут клеиться всякие идиоты, включая меня и Шина, что буквально встал на стражу девственности Хиираги Шикими! А-ха-ха! Супер-логистика, защитный периметр, карантинная зона и всё такое. Ляжешь в гостевой — там кровать нормальная, ортопедическая. Дети наверху, мы внизу… нет, блять, то есть, ты наверху, а я внизу — я про этажи. Да я вообще могу на коврике у входной двери спать, как сторожевая псина. Гав. Буду рычать на почтальонов и рвать штаны курьерам. Мне только кость кинь, и я… блять, Шикими, сжалься.       На другом конце провода губы Шикими едва заметно дрогнули, складываясь в лёгкую улыбку.       — Соскэ, — с нечастой в их общении нежностью отозвалась она, собирая пальцем пыль с верхней грани ноутбука. — Если мы съедемся таким вот составом, то мумии наверху сто процентов решат, что мы втихаря строим новый магический клан, и меня задолбают так, что я вывернусь наизнанку и сама стану проклятием. Они и так лишний повод ищут, а я сейчас не совсем на шутки настроена.       — Я серьёзно.       Вся нелепая, суетливая клоунада мгновенно испарилась из голоса Куросавы. Добродушный отец в розовой футболке растворился в сигаретном дыму, уступив место магу Первого ранга. Его бас опустился на октаву, став тем самым непререкаемым, морально тяжёлым, флегматичным тоном, который он часто использовал с молодняком в бою, чтобы те не подохли в первые десять минут мясорубки.       — Это — Особый ранг. Прекрати строить из себя непонятно кого и не относись к Проклятиям настолько беспечно. Смотрю, ты со своей техникой вообще берега попутала. Думаешь, бессмертная? Нет. То, что произошло в прачечной — это вообще нихуя не нормально, Шикими. Масамичи нужно выбивать у Верхушки санкцию на засаду, я сейчас же…       — Никаких засад, дух малоизучен, — отрезала она. — Мы пока не знаем ни его пределов, ни того, способен ли тот развернуть Территорию. Хочешь рискнуть жизнью ещё и Аюми, выступая приманкой? Головой думаешь? Я-то не сдохну, и мой Рэн тоже. Тем более Рэн таскает Проклятую Куклу Яги.       Соскэ болезненно поморщился, словно у него внезапно заныли все старые шрамы разом.       — Не-е-т, только не говори мне. Бисквитик? Серьёзно, Бисквитик? — нервно хмыкнул Соскэ.       — Да, Бисквитик. Тебя что-то не устраивает?       — Сука, Бисквитик… — мрачно проворчал он. В его памяти всплыла эта жуткая, плюшевая мерзость, которая в годы их юности вечно пыталась откусить ему пальцы или вцепиться в кадык каждый раз, когда он подходил к Шикими ближе, чем на метр. Бисквитик был запрограммирован Ягой реагировать на воздыхателей тогда ещё пятнадцатилетней Шикими, но в случае с Куросавой, который и близко не желал ей зла, это было вообще чем-то непонятным. — Он же бешеный. Эту дрянь вообще к людям подпускать нельзя. Проклятое чудище, а не кукла. Ладно, хорошо, Шикими. Но мой дом в твоём распоряжении — в любую грёбаную секунду. Слышишь меня? Не геройствуй.       — Я не буду тобой рисковать.       — Ебать, приехали.       Шикими с силой потёрла переносицу, физически ощущая под пальцами твёрдость собственного черепа.       — Да ты прикалываешься? Так, всё, давай. Мне нужно быстрее дописать этот бред, принять у второкурсников нормативы, потому что, сука, некому, и успеть забрать со школы Рэна. Он часть каникул у отца проторчал, бедолага… всё, до связи.       — Но не половой, — меланхолично выдохнул Соскэ в трубку вместе с облаком дыма.       Он выплюнул окурок на влажное дно раковины из нержавейки — раздалось короткое, злое шипение — и тяжело опёрся обеими руками о столешницу. Он уставился на сковородку. Рис и курица. Единственная еда, которую соглашалась есть его Аюми. И чтобы всё было идеально: ни единой косточки, ни малейшего намёка на хрящ, кровеносную прожилку или скользкую, пупырчатую шкурку — только безупречно белые волокна мяса. Куросава Соскэ, человек с семизначным банковским счётом, разрушительной магией и огромными мышцами при двухметровом росте, стоял на своей тихой кухне с цветастыми прихватками, обтянутый футболкой с Сейлор-Мун, и с напряжением серийного убийцы выискивал в жареном филе невидимые анатомические изъяны.       В груди противно тянуло. Он хорошо читал людей, а свою Хиираги тем более. Для посторонних это оставалось слепым пятном, но Куросава физически не мог игнорировать её профдеформацию. Ему было давно известно, что концепция техники Шикими являлась не каким-то обычным щитом или пассивным умением, типа «Медоеда», — она жила в её голове самостоятельным, ментальным паразитом, склонным к ненасытной аутофагии. Техника «Сакоку» была метафизической изоляцией, и когда активировалась, Шикими буквально строила вокруг себя «Закрытую страну», отсекая любые внешние раздражители — за что приходилось платить. Чтобы держать эти своды, технике требовалось высококалорийное топливо — она жрала её страх.       За свою шкуру Шикими не боялась. Классический некроз самосохранения — постепенное и необратимое отмирание тех нервных узлов, что заставляли животное спасаться бегством. Шикими могла стоять перед разинутой пастью бездны и не чувствовать ничего, кроме скуки. А отсутствие страха — это ведь противоестественно и неправильно. Зато страх за Рэна существовал в полной мере и ощущался — он жил внутри неё как слепой, жирный солитёр, свернувшийся тугими кольцами на самом дне желудка и выгрызающий слизистую. До кровавых соплей она боялась за сына — даже за его отца, каким бы непроходимым козлом ни был Сэйдзи. Шикими заживо сжирали опухоли материнской паранойи и «священный» долг мага. Отравленный тревогой мозг безостановочно крутил перед глазами плёнку со снаффом. Если сшитый из лоскутов выродок вдруг доберётся до Рэна… если загонит в угол… если ужас заставит его защищаться… Рэн спровоцирует мощный выброс проклятой энергии, и тогда Верхушка слетится на этот запах, чтобы под благовидным предлогом безопасности и соблюдения тысячелетних законов вырвать её сына из гражданской среды, поместить под карантин, а позже сломать под себя. «Хиираги-сан, ваш мальчик получит Особый ранг и будет делать, что захочет. Не будьте эгоисткой». Им не нужен был веский повод, чтобы распотрошить её семью — им было достаточно дождаться, когда загнанный в угол ребёнок покажет зубы.       Принтер издал надсадный скрежет, похожий на хрип человека с пробитым лёгким, и выплюнул в лоток горячий лист бумаги. Шикими достала ханко и с силой вдавила именную печать в густую пасту, оставив карминный оттиск на бланке. Отчёт ушёл факсом напрямую в склепы старейшин. Всё было задокументировано — сухо и безупречно правильно. Но, глядя на пустой пластиковый лоток, Шикими никак не могла избавиться от одного-единственного слова, выхваченного ранее в чужой сводке. Слово быстро просочилось под кожу — там оно ворочалось в венах и пульсировало в висках, словно занесенная в открытую рану инфекция, от которой начинало изрядно лихорадить.       Махито. Лоскутный дух называл себя Махито.

***

Семья бывшего мужа Шикими принадлежала к тем древним врачебным династиям, чья история неизбежно вызывала в памяти сухое шуршание страниц классического романа Морио Киты о людях из дома Нире. Ещё в эпоху Мэйдзи его предки сколотили деревянную лечебницу с модным тогда европейским фасадом, в стенах которой из поколения в поколение бродили и пухли, как дрожжевое тесто, самые пьянящие амбиции. К восьмидесятым годам двадцатого века это ветхое величие окончательно мутировало в корпоративного левиафана — флагманскую клинику из бетона и стекла в самом центре Токио, раскинувшую липкую паутину элитных филиалов по всему острову       Амамия Сэйдзи, известный хирург, запись к которому была забита на полгода вперёд, отчаянно пытался заштукатурить трещины своей фамилии дорогим глянцем — прямо как в том же романе Киты, где помпезные мраморные колонны на поверку оказались лишь трухлявой, изъеденной термитами древесиной. Тёмно-синие костюмы от Brioni сидели на нём так безупречно, словно ткань пришивали хирургическим шёлком прямо к его костям, а безжалостное время, за которое он так цеплялся, отмерялось механическим сердцебиением платиновых Patek Philippe на левом запястье. Воздух вокруг него густо смердел сложным нишевым парфюмом — сандалом и ветивером, под толстым панцирем которого невозможно было отыскать ни единой капли человеческого пота или естественного запаха. Сэйдзи до дрожи в коленях поклонялся собственной репутации. В последнее время он агрессивно прокладывал себе дорогу в парламент, скармливая избирателям вылизанную голограмму гениального врача, щедрого мецената, образцового отца и выдающегося гражданина. Но если бы кто-нибудь догадался вскрыть его грудную клетку ретрактором, то вместо пульсирующего мышечного мешка обнаружил бы стопку чеков из закрытых клубов Роппонги, золотые визитки элитных хостес и вырванные глянцевые страницы с молодыми, ещё не до конца сформировавшимися моделями. Сэйдзи предпочитал употреблять их так же безэмоционально и сыро, как свежих устриц под ледяное Chablis. Этот человек до мозга костей верил, что любой, даже самый скользкий и грязный секрет можно плотно обернуть в хрустящие купюры с портретом Юкичи Фукудзавы и смыть в унитаз.       Именно с этим красиво одетым манекеном шестилетний Рэн провёл последние три недели своих летних каникул — три недели вакуума, расписанного в кожанном органайзере Moleskine по секундам, вплоть до графика посещения туалета. Жизнь ребёнка превратилась в конвейер из вышколенных гувернанток, искусственных улыбок, больше похожих на трупное окоченение, и ослепляющих вспышек фотокамер ради красивых предвыборных буклетов. Рэн рос тихим, пугающе меланхоличным мальчиком, предпочитал забиваться в самый дальний угол с коробкой шоколадных грибочков и тяжёлой книгой, часами вчитываясь в кровавую историю феодальной Японии. Прошлое было для него уютным, безопасным некрополем — местом, где всё уже случилось, массовые обезглавливания давно завершились, а все участники событий мирно сгнили в земле или развеялись пеплом на ветру; где никто не повышал голос и ничего не требовал. Там можно было спрятаться.       Шикими, в сущности, не возражала против того, чтобы бывший муж проводил время с сыном. В конце концов, у каждого человека свои девиации в проявлении родительской любви. Но Сэйдзи откровенно заигрывался — неровными стёжками сшивал вместе куски мёртвых иллюзий в попытках вылепить жизнерадостный фасад идеальной японской семьи, пока его собственная реальность расползалась по швам. Толпы чужих, потных людей, софиты и трескучее стрекотание журналистов, деловито потрошащих детство мальчика ради отцовских рейтингов, вызывали у Рэна молчаливую панику. В конечном итоге, улыбающиеся мясники в дорогих галстуках, агрессивно тычущие в лицо микрофоны, пугали шестилетнего ребёнка куда больше, чем скулящие проклятия из городских подворотен.       — Мам? Слышно? — голос Рэна в динамике звучал глухо и отдалённо, словно ему приходилось пробиваться со дна колодца сквозь толщу воды. За его спиной плотным слоем шумели младшеклассники, чей детский гомон зудел в ушах монотонным стрекотом августовских цикад. Шикими безошибочно уловила в тоне сына тихую подавленность, от которой у неё под рёбрами мгновенно разверзлась пустота. Они не виделись три недели. Ровно двадцать один день — огромный, невыносимо долгий срок, который она носила в себе физически, как непрекращающуюся тупую боль в костях. — Я уже всё. Уроки кончились.       — Скоро буду, милый, — ответила Шикими. Низкий голос её мгновенно потеплел, обволакивая его на том конце провода. — Подождёшь внутри?       — Не-а. Тут все слишком орут, — Рэн тяжело вздохнул. — Мам… а можно я посижу на площадке в парке Йойоги? Ну пожалуйста! Я почитаю ту толстую энциклопедию про эпоху Сэнгоку, которую ты мне подарила.       Парк Йойоги находился ровно в сотне метров от кованых ворот школы. Шикими обычно разрешала сыну ждать её там, потому что знала тот ритуал наизусть: Рэн сгружал свой рюкзак — с затаившимся внутри Бисквитиком — у крайней скамейки и честно делал заведомо обречённую попытку влиться в броуновское движение сверстников. Но минут через десять его организм неизбежно отторгал чужеродную среду — шум и примитивность детских игр быстро утомляли его. Тогда он возвращался к рюкзачку, доставал книжку, вдыхал скопившийся между страниц запах типографской краски и с головой погружался в текст или картинки. Рэн обожал историю феодальной Японии с её выверенной эстетикой ритуальных самоубийств и клановой резнёй, однако порой вектор его интересов принимал ещё более сюрреалистичный оборот. Одним из последних увлечений стали современные геополитические опухоли — например, хитросплетения японо-китайских отношений. Шикими пришлось задействовать колоссальный резерв материнского дипломатического такта, чтобы отговорить шестилетнего сына от идеи немедленно собрать маленький чемоданчик и отправиться в исследовательский лагерь в Санье, мягко убедив его, что для анализа международных конфликтов стоит подождать хотя бы пару лет.       Всю дорогу до парка Шикими вела внедорожник, отдаваясь редкому предвкушению нормальной жизни. В такие минуты казалось, что можно просто щёлкнуть невидимым тумблером и навсегда выключить ту, другую реальность, где она была «многоразовым» магом и изматывающе судящейся за право опеки женщиной. Сейчас она плавно припаркуется, заберёт своего мальчика с площадки, наконец-то обнимет, купит две порции их любимого мороженого с матчей, потом они сядут на прогретую сентябрьским солнцем скамейку, и она будет внимательно слушать его серьёзные, обстоятельные рассуждения о кавалерийской тактике клана Такэда. В эти краткие минуты она будет не неубиваемым танком Токийского подразделения, а всего лишь уставшей матерью обычного, меланхоличного мальчика, который слишком много читает и глубоко страдает от развода родителей.       До парковки оставалось всего ничего, когда Шикими с визгом покрышек вывернула руль, бросая внедорожник на обочину, и ударила по кнопке аварийки. Её едва не вырвало в собственной машине. Она потянулась к пластиковой бутылке, сделала жадный глоток — и в ту же секунду жидкость брызнула обратно, заливая приборную панель. Шикими зашлась в надрывном кашле, едва не выблёвывая лёгкие, и на подгибающихся ногах вывалилась из машины. Эти ощущения совершенно не были похожи на остаточный фон рядового Проклятия — они чувствовались так, словно кто-то взял и распахнул дверь в ядерный реактор прямо посреди детской площадки. Токсичная тьма накатывала волнами, и раковая опухоль в ткани реальности была далеко не одна — их было четыре. Шикими бросилась вперёд. Она бежала по залитой солнцем аллее, грубо задевая плечами прохожих, чья слепая, ограниченная обыденность — к счастью — не чувствовала, как воздух в носоглотке превращался в кислоту. В её голове, разрывая синапсы, раскалывалась надвое мысль: как маг Первого ранга, Шикими несла прямую ответственность за жизни всех этих людей, но как мать — она стремительно сходила с ума и не знала, как поступить правильно. Преодолев последние метры, Шикими вросла в землю прямо за узловатым стволом старого платана. Сцена, развернувшаяся перед ней в ярких лучах послеполуденного солнца, была сродни богомерзкой галлюцинации, где хтонический ужас вступил в противоестественную половую связь с пёстрой обыденностью.       Итак, четыре источника.       Шикими сжала челюсти. Она заставила себя сделать медленный вдох и с усилием вдавила проклятую энергию глубоко внутрь, задушив своё присутствие, превратившись в слепое пятно, в кусок обычного человеческого мяса, в заурядную женщину, идущую забирать ребёнка с улицы. Шаг, ещё один — и картина приобрела всю полноту красок.       На пружинной качалке, выполненной в виде жёлтой утки, сидело одноглазое существо — Проклятый дух, чей череп венчал открытый, сочащийся жаром вулканический кратер. Он выглядел раздражённым — недовольно попыхивал, и с каждым таким сернистым выдохом краска на пластиковой утке вздувалась и плавилась, стекая на землю токсичными слезами. Чуть дальше, оплетая толстыми лозами яркую трубу детской горки, замерла безмолвная громадина, сотканная из мышечных волокон и древесины. Сюрреалистичный в своей гротескной нежности дух бережно, словно хрупкую святыню, укрывал огромной ладонью жалкий одуванчик, пробившийся сквозь резиновую крошку покрытия. А прямо над металлическими турниками беззаботно парил раздувшийся, красный Проклятый плод — утробная аберрация левитировала в воздухе, пуская в ясное небо мелкие водяные пузырьки.       Три. Три Проклятия находились на детской площадке в поле её зрения. Но источников энергии, сдирающих кожу с рецепторов, было абсолютно точно четыре. И этот четвёртый, гнилостный фон тянулся именно оттуда, где сейчас находился её сын.       Взгляд Шикими вцепился в единственную песочницу в самом центре площадки. Там, на корточках, глубоко зарывшись пальцами во влажный песок, сидел он — тот самый лоскутный выродок из канализации и прачечной, называвший себя Махито. И он лепил. Высунув от усердия кончик языка, дух возводил из песка невообразимо сложный, многоуровневый замок-крепость.       А помогал ему не кто иной, как Рэн.       Её мальчик с абсолютно безмятежным лицом похлопывал ладошкой по верхушке песчаной башни, возведенной чудовищем, которое одним касанием могло вывернуть человека наизнанку, превратив того в кусок визжащего мяса. Вокруг них носились другие дети, на скамейках лениво сплетничали их расслабленные родители — никто не видел проклятий, находящихся всего в полуметре от их горячих, полнокровных артерий. Шикими парализовало, но Рэн точно был жив — как и все эти люди вокруг.       — …и поэтому они строили эти стены под таким кривым углом? — сквозь пульсирующий гул собственной крови в ушах Шикими различила звонкий и совершенно безмятежный голос своего сына.       — В яблочко! — Махито радостно всплеснул руками, словно Рэн только что отгадал его самую сложную загадку. Резкое, небрежно размашистое движение снесло половину их песочного замка, превращая идеальную структуру в оплывшие руины. Но внезапный акт разрушения лишь разогнал азарт. Дух с наслаждением прихлопнул руины ещё раз, будто это была чья-то голова. — А всё для того, чтобы бедные лошадки ломали свои коленки, а люди срывались и катились вниз, насаживаясь прямо на острые деревянные колья! И тогда их мягкие, пухлые животы делали бы так: «Пф-ф-ф-ш-ш-ш!» — гетерохромные глаза, один серый, другой голубой, лихорадочно заблестели. Он с силой ткнул длинным пальцем себя в живот, артистично имитируя лопающуюся плоть, а затем подался к мальчику. — Ну разве не гениально, Рэн-чан? Тупые люди вдруг становятся такими потрясающе изобретательными, когда дело доходит до того, чтобы проткнуть мясо себе подобного, выдавить из него сок и порвать друг друга на кусочки! Обожаю это!       Рэн серьёзно угукнул и кивнул, поправляя съехавший воротничок школьной футболки. Разорванные кишечники из уст его странного собеседника звучали для мальчика сноской из параграфа по истории — не более, чем информацией.       — Но вот свои собственные коробочки для жилья вы строите та-а-а-к уныло, — протянул Махито. Его бледные пальцы снова заскользили по влажному песку, вытягивая из него новую уродливую арку с той же маслянистой текучестью, с какой он перекраивал плоть. — Сплошные прямые углы. Скука смертная. Вот если бы вы умели менять форму домов так, как я меняю ваши души… представляешь, каким бы красивым и весёлым было всё вокруг?       — Ну-у, в одной энциклопедии было написано, что здания должны выдерживать эту… сейсмическую активность, — с забавной академической строгостью ответил Рэн, совершенно спокойно глядя прямо в изуродованное скобами лицо проклятия. — Смотри, дело тут вообще не в фантазии. Просто в Японии земля часто трясётся, поэтому строят именно так. Основание должно быть устойчивым, а то всё обрушится и придавит людей внутри, как плоские блинчики.       Махито замер, а затем из глубины его глотки, словно железкой скрежеща по кости, вырвался смех. Улыбка расползлась далеко за пределы того, что могла выдержать лицевая мускулатура, обнажая тёмно-красные дёсны и ряды крепких зубов.       — Какой же ты всё-таки умный детёныш! — проворковал дух, истекая патокой ложной нежности, и обернулся через плечо. — Слышал, Джого? Он знает слова, которые не знаю даже я! Сейсмическая активность… сейс-с-с-мическая… — с явным плотоядным удовольствием он катал это слово на языке, смакуя его.       — Это дрожание земли, Махито. Землетрясение, — отозвалась исполинская фигура, конгломерат дубовых мышечных волокон и костяной древесины. Шикими дёрнулась — то же сделал и Рэн. Это существо не артикулировало звуки, его голос не сотрясал воздух, не насиловал барабанные перепонки — он прорастал прямиком сквозь кости черепа, тугими лозами оплетая нейроны. Первое ощущение было невыносимым, словно внутри головы тектонические плиты скрежетали друг о друга. Даже разум Шикими, выжженный годами кровавой рутины, споткнулся об эту противоестественную телепатию, об парадокс — способность вшивать смыслы напрямую в чужую нервную систему.       — Всё. Достали. Сворачиваемся. Меня тошнит от этой вони, — проворчал дух, из чьей макушки-кратера курился дым. Он брезгливо харкнул сгустком кипящей слюны на резиновое покрытие площадки, отчего то мгновенно зашипело, вспенилось чёрными волдырями и расплавилось до самого бетонного основания, источая едкий смрад горящей серы и жжёной резины. Единственный, налитый кровью глаз сузился, сфокусировавшись на хрупкой фигурке Рэне. — Человеческие личинки. Бесполезный, бесконтрольно плодящийся мусор… — воздух вокруг него пошёл осязаемыми волнами марева, как над раскалённой трассой. — Почему я вообще должен терпеть их? Ладно. Обращу этого выблядка в пепел первым.       Он поднял узловатый, покрытый въевшейся копотью палец, на кончике которого плясал тугой сгусток пламени, изнывающий от инфернальной жажды испепелить, высушить каждую живую клетку в зоне видимости. Лишённой костного каркаса текучестью, к нему повернулся Махито. Позвоночник его скрутился, точно гадюка, подбирающаяся для броска. Его улыбка оставалась всё такой же широкой, обнажающей влажные, белые зубы, но глаза внезапно округлились. На белках лопнули сосуды, расползаясь красной паутиной.       — Остынь, дедуля, — голос Махито сочился приторной весёлостью. — Мы ещё не достроили башню. Предыдущий фундамент получился так себе, просто дрянь. Правда, Рэн-чан? Чего-то не хватает… какой-то искры…       Джого цыкнул языком, но огонь на пальце покорно погас. Всё это время Махито вовсе не развлекался безобидной ролью песочного архитектора. Поверх копошащихся детских макушек и пластиковых горок его глаза безостановочно препарировали толпу, срезая слой за слоем в поисках такой же патологии или изъяна. Кое-кто по старой памяти обмолвился, что женщину-камень звали Шикими, но имена были лишь человеческим мусором, листьям на ветру. Он и сам безошибочно вычленил её запах до того, как та захлопнула шлюзы собственной проклятой энергии. Их взгляды сцепились. Сквозь десятки метров прожаренного солнцем воздуха, сквозь слепую биомассу смеющихся детей, немигающие глаза духа пробили её парализованный ужасом взгляд. Назвать это просто зрительным контактом было бы ложью — взгляд духа вылизывал её так, что она ощущала это каждым своим нервом, каждой порой, словно его длинные, грязные пальцы проникали ей под кожу, грубо раздвигали плотные фасции и перебирали её обнажённое, скользкое, глянцево-красное мясо.       — Кажется твоя мамочка пришла, Рэн-чан.       Рэн вытянул тонкую шею, поднялся на носочки, силясь разглядеть маму сквозь толпу снующих по аллее взрослых и детей. Мир вокруг них жил своей беспечной жизнью.       — Не вижу. А откуда ты знаешь маму?       Глаза Махито расфокусировались. Зрачки расширились и пожрали радужку целиком, превращая взгляд в два колодца, полных маслянистой нефти, в которых Рэн не видел даже собственного отражения. Дух держал в ладонях влажные от песка комочки, что с виду напоминали безобидные куски глины. Но, присмотревшись, можно было различить на их поверхности крошечные, искажённые в беззвучном крике лица. Те едва заметно вздрагивали и — на грани слышимости — скулили, как новорождённые щенки, которых собирались утопить.       — О, мы просто играли в одной очень тёмной комнатке.       Он был прав — этому их замку не хватало жильцов. Повинуясь проклятому импульсу, сжатые до размеров грецкого ореха человеческие души начали деформироваться: подобия лиц плавились, стекая в однородную массу, а затем срастались между собой в пульсирующие, мясные спирали, напоминающие переплетенные пуповины.       Будучи, по меркам проклятий, совсем ещё неоперившимся духом, сотканным из чистой человеческой ненависти, он не воспринимал Рэна как нечто меньшее или большее. Для него мальчик был формирующимся куском плоти в смердящем саду мироздания; временным собеседником, в котором, однако, текла кровь заинтересовавшей его женщины-камня.       — Знаешь, я всё думал о вас, людях… — не отрывая немигающего взгляда от фигуры Шикими, Махито потерял былую, ребяческую улыбку, а голос его опустился до шёпота. — Вы ведь появляетесь прямо в животах таких вот женщин. Зреете там, в парнике из мяса и крови, опутанные влажными трубками… — Он закрыл глаза, представляя, что вслушивается в биение чужого, сильного сердца сквозь толщу околоплодных вод. — Интересно, — прошептал дух, в тоне которого проскользнула какая-то религиозная, фанатичная тоска, — а если бы я смог забраться в такую мать? Свернуться клубком там, в тесной, абсолютной темноте меж её живых органов… врасти в неё, питаться её энергией через пуповину… вылупился бы я чем-то иным? Кем-то вроде тебя? — Махито склонился ближе к лицу мальчика. — Как думаешь, Рэн-чан? Пела бы она мне колыбельные, гладя руками свой надутый, как шар, живот, пока я бы медленно, день за днём, перекраивал её внутренности под себя? Каково это вообще… иметь маму, Рэн-чан?       Рэн нахмурился. Жуткие метафоры о перекраивании материнских органов скользнули по его сознанию, но не оставили там ни царапины страха. Возможно, для мальчика, с упоением читающего о паразитических насекомых и средневековых осадах, биология была просто биологией, а не поводом для паники. Он посмотрел на их новую, недостроенную крепость, затем перевёл взгляд на разноцветные глаза собеседника.       — Внутри живота очень много воды. Ты бы вряд ли хорошо слышал песни — вода бы сильно глушила звук, — серьёзно ответил ему Рэн. — А иметь маму… ну-у, это означает, что пока ты маленький, ты полностью ей принадлежишь. Она заставляет надевать тёплую одежду, чтобы ты не замёрз, и вливает в тебя густой, противный сироп, когда болеешь. Мама рядом, когда страшно. И она держит тебя за руку так крепко, что иногда даже больно, потому что моя мама сильная, но зато так ты точно не потеряешься. Мама всё решает и всё контролирует, и ты просто… ну, живёшь внутри этого.       Зрачки в глазах духа теперь сузились до крошечных, едва различимых точек. Совершенно невинные слова ребёнка упали в его воспалённую коробку, как споры гриба-кордицепса в тело богомола, мгновенно пуская там метастатические корни.       «Ей принадлежишь. Вливает в тебя. Когда страшно. Держит крепко, что больно. Мама сильная. Живёшь внутри».       В проклятом восприятии Махито концепция материнской заботы воспринималась симбиозом абсолютного подчинения, поглощения и паразитирования. Ему вдруг захотелось, чтобы мама Рэн-чана, эта женщина с бетонной душой, забрала и его себе, чтобы он стал её паразитом, чтобы она заперла его в удушливом мешке из собственных мышц и рёбер, где невыносимо тепло и нет кислорода, чтобы она кормила его через пуповину густым противным сиропом своей свинцовой энергии, вливая её прямо в его ядро, чтобы её внутренности сжимали его так крепко, не давая пошевелиться ни на йоту — чтобы быть переваренным ею и одновременно высасывать из неё жизнь, пока не станет оболочкой, бесполезным фантиком без конфеты.       Комочки плоти в его ладони — бывшие люди — тоненько застонали, реагируя на резкий всплеск эйфории творца, а затем лопнули, истекая между пальцев Махито мутной слизью. Они так и не пожили в замке, их жизнь завершилась.       Когда Шикими подошла ближе, Рэн, наконец заметив её, резво вскочил, стряхивая налипший песок со школьных шорт, и бросился навстречу. Эти несколько секунд, пока его крошечная фигурка пересекала открытое пространство от песочницы до аллеи, растянулись для Шикими в мучительную пытку. Она не смела отвести взгляд ни от одного из трёх Особых рангов — за Проклятый плод можно было не переживать, он не вылупился. В любую секунду эта пластиковая идиллия могла вскрыться, как перезревший гнойник: ожившие древесные корни могли легко пробить детские грудные клетки, насаживая бьющиеся сердца на шипы; кипящая магма — сжечь их смеющиеся лица до обнажённых, почерневших черепов; а длинные руки лоскутного духа — перекроить детскую плоть в комки бесформенной массы. В эти звенящие мгновения Шикими оставалась магом Первого ранга, чья нервная система была натянута до предела и готовая развернуть Домен и пострадать самой. Но как только Рэн с тоненьким, счастливым смехом врезался в неё, профессиональный палач исчез, оставив на его месте самую обычную мать.       Она рухнула на колено, жадно поймав Рэна в объятия. Её холодные, подрагивающие пальцы лихорадочно ощупывали маленькую спину, плечи и шею. Она искала малейшие анатомические аберрации — влажные бугры созревающих под кожей опухолей, неестественно сместившиеся позвонки, лишние суставы или вздувшиеся клубки вен. Теоретически она знала, что её сын врождённо неуязвим, но вся эта теория рассыпалась в прах: ни одна мать в здравом уме не захочет проверять пределы целостности своего ребёнка. Под её пальцами шевелилось тёплое, абсолютно нормальное детское тельце, внутри которого гулко и ровно билось крошечное сердце. Шикими отчаянно прижимала его к себе, словно в приступе безумия пытаясь вмять сына обратно в утробу, запереть его за клеткой собственных рёбер. Она втянула запах детского шампуня, исходящий от его растрёпанных тёмных волос. И только удостоверившись, что её мальчик цел, Шикими позволила себе на одну жалкую секунду прикрыть глаза.       — Мамочка, — Рэн прижался тёплой щекой к её округлому плечу. — Я так скучал. Сильно-сильно-сильно-пресильно.       — Мама тоже очень скучала, родной, — её побледневшие, прокушенные губы едва слушались. Шикими заставила себя разжать пальцы и выпустить его. — Подожди меня прямо здесь, ладно? Никуда не уходи. Я только заберу твои вещи и вернусь.       И тут, словно ржавым гвоздём в затылок, её пробила мысль.       «А… Бисквитик». Осознание того, что Проклятой куклы почему-то не оказалось рядом с сыном, насторожило.       — Хорошо, — послушно кивнул Рэн, отступая ровно на один шаг. Его тёмные глаза оставались кристально безмятежными; в них не плескалось ни капли ужаса — и было ли это фатальной ошибкой её воспитания или мутацией собственной психики мальчика, уже поражённой «Сакоку», Шикими проанализирует позже. Он деловито поправил воротничок и добавил, глядя на мать снизу вверх, словно оправдываясь: — Просто тот братик со шрамами очень-очень интересно рассказывал про осаду замков. Он знает про колья и ловушки даже больше, чем написано в моей энциклопедии!       Каждый последующий шаг к песочнице давался Шикими с таким нечеловеческим трудом, словно гравитация увеличилась втрое. Концентрированная проклятая энергия четырёх Особых рангов давила, но Шикими заставляла мышцы сокращаться. Она не отрывала взгляда от Махито. Она шла туда не для того, чтоб забрать вещи. Прежде всего, она шла туда, чтобы вбить в голову этого существа одно-единственное абсолютное правило. Она опустилась на корточки прямо напротив него. Между ними расстилался полуразрушенный замок из влажного песка, который вблизи подозрительно походил на толчёное, обескровленное мясо. Шикими потянулась за брошенным рюкзачком и энциклопедией, валявшейся за спиной духа. Её немеющие пальцы нырнули под молнию ранца, в поисках шерсти Проклятой куклы — единственного гаранта, который должен был всё это время защищать Рэна. Но подкладка была пуста. Рука наткнулась лишь на гладкий пластик пенала и картонные обложки тетрадей.       Махито плавно, с текучестью лишённой костей твари, подался навстречу. Зрачки его расширились, затапливая радужку чернильной тьмой. То, что находилось перед Шикими, было богомерзкой сборкой, а не организмом. Куски плоти, стянутые хирургическими скобами, бледная, серая кожа, местами потемневшая, как от трупного яда. То, что подобное существо могло функционировать, казалось насмешкой над самой биологией — и тем не менее, оно дышало. Его глаза обшаривали фигуру Шикими дюйм за дюймом, и дух с наслаждением наблюдал за тем, как каменели черты её лица.       — Приятно познакомиться ещё раз, мамочка Рэна, — пропел Махито. Его голос скользнул по её обнажённой шее, как влажный, шершавый язык. — Что, Бисквитика своего ищешь?       Сердце Шикими с размаху ударилось о рёбра, как обезумевшая птица о стальные прутья. Шикими замерла, не вынимая пустой руки из рюкзака.       — Откуда ты знаешь это имя?       — Ну-у, откуда же. Рэн-чан рассказал, — дух игриво, почти кокетливо склонил изуродованную голову набок. — Мы так мило ворковали о его семье, — он задумался. — Оказывается, мальчику совсем некому рассказать о своих чувствах, а его маленькая душоночка так сильно болит, так сладко и нежно ноет, что до зуда в пальцах хочется сжать её в кулаке и раздавить, пока оттуда не потечёт. — Махито медленно, порочно растянул губы. — Рэн-чан был таким подавленным. Он жаловался, что его папа решил, будто такой уродливой, грязной игрушке, как Бисквитик, не место рядом с вылизанным наследником. Папе не понравился её вид. Папа забрал её и запер в своём кабинете. Проклятую куклу. Ты только представляешь всю глубину этой иронии?       Дух подался ещё ближе, бесцеремонно вторгаясь в её личные границы. Проклятия сотканы не из плоти и крови. У них нет потовых желез, кишечника или метаболизма, а следовательно их запах был ароматом их сути. От духа густо фонило сладковатым разложением, которое тщетно пытались замаскировать госпитальной стерильностью; формалином, вскрытой на полуденном солнце грудной клеткой и перезрелым, лопнувшим от гноящегося сока персиком.       — Твой маленький камешек сидел здесь, рядом со мной, абсолютно открытый, — прошептал Махито. Он смаковал каждый слог, обдавая лицо Шикими дыханием, пахнущим сырым, размороженным мясом из холодильника. — Никакой защиты, реагирующей на проклятую энергию, лишь чистая, нетронутая душа. Одно касание, мамочка. Я мог глубоко запустить в него руки по самые локти, чтобы попробовать перекроить его в такого маленького, слепого телёнка. Му-у-у, — он тихо, хрипло рассмеялся. — Какое упущение со стороны папочки, правда?       Шикими дышала битым стеклом — она смотрела на мир через битое стекло. Сэйдзи. Она обязательно задушит выродка сама, голыми руками, или просто загонит его в пасть какому-нибудь проклятию. Помешанный на идеальном глянце кусок идиота в костюме от Brioni своими наманикюренными, стерильными пальцами снял с их сына броню и швырнул в пасть хищнику ради красивой фотографии. Ужас осознания, насколько Рэн был беззащитен всё это время, вскипятил желчь, едва не заставив её вырвать прямо на песок — а вместе и вырвать глаза этому духу. Но яд вины разъедал и её саму. Из-за неё Рэн всегда будет магнитом для Проклятий — куда бы он ни пошёл, он будет идти по колено в её гнили.       Она протолкнула ком страха глубоко в пищевод, сглотнув его вместе с медью прокушенной до мяса губы. Шикими подалась вперёд, агрессивно срезая дистанцию до почти любовного минимума. Прядь её чёрных волос рассыпалась, невесомо мазнув скобы на щеке Махито. Дух с мокрым свистом втянул ноздрями её запах, явно ожидая напиться дрожью и паникой, но когда она заговорила, правила этой игры вывернулись наизнанку.       — Если приблизишься к моему сыну хотя бы ещё раз… если хоть тенью скользнёшь, — губы Шикими, мелко подрагивая от сдерживаемой ярости, шевелились у самой его ушной раковины, источая лихорадочный жар на мёртвую плоть, — я разверну Территорию, и мне будет так сильно плевать, что за это меня отдадут под трибунал. В моей Территории, — она сглотнула густую слюну, намеренно и жестоко расчленяя его имя языком на слоги, словно пережёвывая хрящи, — Ма-хи-то… я сдавлю твою гниющую суть так крепко и тесно, что ты не сможешь не только вздохнуть, но и отделить себя от меня. Я переварю тебя без остатка. Ты сгоришь и станешь ничем быстрее, чем успеешь осознать, что подох.       Где-то в самой глубине лоскутного тела, в клубке его чёрных, гниющих нервов, вдруг сладко и горячо защекотало от извращённого экстаза нерождённого существа, которому только что пообещали идеальную утробу. Шикими закончила. Она выпрямилась, возвращая лицу холодность, и стряхнула налипшие песчинки с обложки детской книги про самураев.       — Всего доброго, — сухо бросила она сверху вниз.       Вернувшись к Рэну, Шикими сжала его маленькую, тёплую ладошку.       — Попрощайся, Рэн, — деревянными губами произнесла она, чтобы поставить в этой больной сцене жирную точку.       — До свидания, Махито-нии-чан! — весело махнул свободной рукой мальчик, семеня за матерью.       Шикими уходила прочь из парка полностью на ватных ногах, уводя сына в сторону залитых беспечным солнцем улиц. Женщина-камень ни разу не оглянулась назад, но её детёныш — обернулся, и напоследок ещё раз взмахнул рукой. Махито неотрывно смотрел им вслед. Скобы натянулись, вспарывая бледную кожу, когда его улыбка порвала края губ.       Мясной карнавал так и не состоялся: миазмы Особых рангов не прорвались наружу, не выплеснулись на детскую площадку истошными воплями рвущихся связок. Вместо того, чтобы с упоением вспороть мягкие тела, досуха выпить их предсмертные крики и выпотрошить страх, духи просто отступили, послушно стекли обратно в бетонные вены города. Шикими остановилась посреди тротуара. Почему они не нападали? Проклятия такого уровня не знали слова «терпение» — концепции столь им немыслимой, сколь для злокачественной опухоли являлся добровольный отказ от разрастания в пышущих здоровьем тканях. Их единственный инстинкт — поглощение. Раковая клетка не умеет ждать, если только… на их шеях не был затянут какой-то иной, куда более прочный поводок; чужая воля, способная заставить абсолютных хищников сидеть смирно и глотать слюну перед открытым шведским столом.

***

Люминесцентные лампы супермаркета превращали всю реальность в плоскую, картонную декорацию. Идеально выверенные ряды коробок с карри, прохладное дыхание открытых витрин с дайконом и брокколи, бессмысленный, весёлый джингл, льющийся из динамиков под потолком — всё это царапало и так выскобленные нервы Шикими, словно игла, соскочившая с виниловой пластинки. Обычный вечер тёк своим чередом. Сотни людей лениво выбирали себе ужин, их тела были полны крови и костей, и никто из них не подозревал, что уютный, безопасный мир — всего лишь до колик смешная иллюзия.       — А Махито-нии-чан всё-таки классный! — неожиданно звонко произнёс Рэн. С нарочито независимым видом он закинул в тележку коробку печенья-грибочков Kinoko no Yama со вкусом матчи, краем глаза отслеживая, заметит ли мама контрабанду. — От него так сильно-сильно фонило Проклятой энергией, мам. А ты видела его швы? Прямо как на картинках про Франкенштейна из той книжки! И он умеет лепить из песка вообще без всяких формочек, представляешь? У нас был самый крутой замок на всей площадке. Жалко только, что он его потом развалил…       Рэн немного помолчал, скользя внимательным взглядом по полкам с яркими жестяными банками, и тихо вздохнул. В его голосе проступила лёгкая досада.       — С ним было интереснее, чем с ребятами из класса. В школе все просто бегают по кругу и орут, а Махито-нии-чан… ну, он тоже ведёт себя как они, но с ним хоть поговорить можно. Он столько всего знает! Мы обсуждали эпоху Сэнгоку, и он очень круто и в деталях рассказывал, как правильно протыкать людей копьями, чтобы они дольше мучились, и какие хитрые ловушки с шипами строили в замках самураев. Мам, а вы с ним у тебя на работе познакомились?       — Он Проклятый дух, Рэн, — ровно ответила Шикими, плавно толкая перед собой тележку вдоль стеллажей. Поскольку Рэн унаследовал её технику, она никогда не кормила его иллюзиями — в их герметичной семье из двух человек не существовало эвфемизмов. Проклятия всегда назывались проклятиями, но никогда монстрами из-под кровати или метафорами из сказок. — Ты же понимаешь, что это значит? — Шикими перевела на сына глаза.       — Угу. Вы убьёте его. Жалко, он прикольный. — Он поправил сползающую лямку школьного рюкзака. — А почему люди и проклятия не могут просто уживаться вместе? — спросил Рэн, скользя кроссовками по блестящему кафелю вслед за продуктовой тележкой. — Тогда не пришлось бы никого убивать. Был бы… ну, как в экосистеме. Баланс.       — Хорошая мысль. — Шикими остановилась у длинного холодильника с молочными продуктами. Стекло бросало холодные блики на её острое лицо. — Давай подумаем вместе. Помнишь ту толстую энциклопедию про паразитов и насекомых, которую мы с тобой читали в прошлом месяце?       Мальчик серьёзно кивнул, подняв на неё свои спокойные, тёмные глаза.       — Как думаешь, в чём главная эволюционная цель насекомых? На что, с точки зрения биологии, направлено абсолютно всё, что они делают?       — На выживание и передачу генов, — без запинки отчеканил Рэн. — Они делают для этого вообще всё-всё-всё. Поедают друг друга, маскируются, откладывают яйца прямо в других жуков… ну, то есть, бывает, делают всякую гадость.       — Верно. У проклятий тоже есть базовый инстинкт, прошитый глубоко в их сути. Но биологическое размножение туда не входит. Тогда ответь мне на другой вопрос: из чего состоят проклятия, Рэн?       — Из плохих человеческих эмоций, — Рэн слегка нахмурился, выстраивая в голове чёткую архитектуру причин и следствий. — Из страха, злости… из того, когда люди сильно ненавидят друг друга.       — Именно. И поскольку они сотканы из чистого негатива, их единственный инстинкт — это разрушение. Мы, люди, в процессе эволюции обросли социальной моралью, эмпатией и законами, другими словами — научились дрессировать зверя внутри себя. А у проклятий этого тормоза не существует, их природа — это чистая враждебность к человеческой расе. При этом большинство людей их даже не видит. Они себе бродят в уютном неведении, покупают молоко, шоколадки, водят детей в школу… и не знают, что прямо за их спиной дышит что-то зубастое.       — А почему тогда Махито-нии-чан не был враждебным на площадке? — упрямо не сдавался Рэн, логикой защищая свою недолгую песочную дружбу. — Он со мной играл и не делал ничего плохого. Наверное.       — Он враждебный, Рэн. Я бы сказала — исключительно враждебный, — Шикими вздохнула, отстранённо разглядывая сквозь стекло ровные ряды бело-синих картонных упаковок. — Он совершил и совершит ещё много чудовищных вещей с точки зрения человеческой этики. Но с точки зрения морали проклятий… — она равнодушно пожала плечами, — он просто следует своей природе. Помнишь ту самую изумрудную осу, которая парализует гусеницу ядом и откладывает в её тело яйца? Гусенице больно, она разлагается заживо, пока чужие личинки едят её изнутри, но оса не злая, она просто делает то, что велят инстинкты. Ты задал очень хороший вопрос, Рэн. Но наши природы не могут сосуществовать — кто-то всегда будет гусеницей.       Она открыла стеклянную дверцу холодильника и потянулась к верхней полке за пакетом молока. Но как только её пальцы обхватили холодный картон, мышцы предплечья внезапно свело судорогой, а пакет выскользнул из рук и с глухим стуком ударился о кафельный пол. Шикими замерла, неотрывно глядя на свои раскрытые ладони — те мелко и жалко тряслись. Её разум мог сколько угодно вести отвлечённые беседы с сыном о природе зла и пищевых цепочках, но биологическая оболочка всё ещё функционировала в режиме бей или беги. Адреналин, выброшенный в её кровь там, на площадке — когда она увидела ухмыляющееся лоскутное чудовище в сантиметре от шеи её ребёнка, — никуда не исчез — он так же отравлял её, бродил по венам, тщетно ища выхода, и бессильно разбивался о монотонный гул рефрижераторов, обрывки пустых разговоров и эту бесконечную, счастливую музыку.       Они вышли через автоматически раздвигающиеся стеклянные двери супермаркета, нагруженные пакетами. Сумерки уже опустились на Токио, мягко, словно ластиком, стирая острые углы бетонных зданий. Улица перед ними текла, как вязкая, нескончаемая река, состоящая из уставших людей, спешащих укрыться в своих безопасных ячейках.       — Ма-ам? — Рэн вдруг остановился прямо посреди тротуара. Он уставился куда-то вдаль, за оживлённый перекрёсток, и вытянул палец. — А что это там?       Шикими прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение. Прямо по проезжей части, дёрганым, противоестественным аллюром, виляя между сигналящими автомобилями, неслось нечто на четырёх конечностях. Что-то маленькое, коричневое и пушистое, оставляющее за собой шлейф концентрированной ярости.       — Это же Бисквитик! — глаза Рэна радостно округлились, и он подпрыгнул на месте, как самый обычный ребёнок, увидевший любимую собаку.       Шикими всмотрелась. Это действительно был он. Проклятый труп работы Яги-сенсея нёсся к ним на всех парах. Одно его плюшевое ухо было наполовину оторвано и жалко болталось в такт прыжкам, искусственный мех местами обгорел, но самой сюрреалистичной деталью было другое. К его плюшевому заду, словно панцирь улитки, прикипела тяжеленная стальная дверца от домашнего сейфа Сэйдзи, а на шее, заменяя ошейник, болтались искорёженные остатки перекушенного кодового замка. Бисквитик, не обращая ни малейшего внимания на визг тормозов и ругательства водителей — будучи лишёнными проклятого зрения, видели лишь смазанную коричневую аномалию, бросающуюся под колёса, — преодолел последние метры, совершил феерический прыжок через бордюр и приземлился прямо у кроссовок Рэна. Стальная дверца сейфа звякнула об асфальт. Циклопический глаз куклы бешено вращался в глазнице, сканируя пространство с эффективностью морского радара, а из крошечной пасти высунулись острые, как бритва, клыки. Бисквитик был готов рвать чужую плоть на куски — вот только он не понимал, кого именно нужно рвать. Игрушка издала короткий, утробный рык. Рэн с аналитическим любопытством смотрел на разъярённую куклу. Затем перевёл взгляд на маму. Потом снова на Бисквитика.       — Мам, а зачем он надел на попу папин сейф? — логично поинтересовался мальчик.       — И что нам теперь с тобой делать? — выдохнула Шикими, игнорируя вопрос. Она опустилась на корточки, оказавшись с потрёпанной куклой на одном уровне. — Ты немного опоздал, дружочек. Ну, оно и к лучшему.       Бисквитик, процедив ситуацию через сито примитивных алгоритмов и осознав, что врагов здесь нет, а его подопечный цел и невредим, мгновенно сдулся: клыки со щелчком втянулись обратно в ткань, вставшая дыбом горелая шерсть улеглась, и агрессивный страж снова превратился в изувеченную мягкую игрушку. И только кусок сейфа, всё ещё тянущий его филейную часть к земле, свидетельствовал о том, какой ценой далось ему это освобождение.       Только когда тяжёлая входная дверь щёлкнула замком, отрезая их квартиру от внешнего мира, Шикими смогла сделать первый осознанный вдох за весь этот бесконечный, выпотрошивший её день. Внутри герметичной бетонной коробки стало немного, но легче. Отработанная до мышечного автоматизма рутина готовки сработала как дешёвое седативное. На кухонном столе тихо выдохнула электрическая рисоварка, пустив под потолок тонкую, ровную струйку сладковатого пара. В глубокой кастрюле густо и размеренно булькало карри. Пространство кухни медленно заполнялось плотным, уютным ароматом куркумы, карамелизованного до правильного золотистого оттенка лука и разваренного крахмального картофеля. Они сели ужинать. Рэн, изрядно проголодавшийся, с аппетитом уплетал карри, смешивая тёмный, насыщенный соус с белоснежным рисом.       — А мы сегодня на естествознании зелёную фасоль в мокрой вате проращивали, — говорил Рэн, болтая ногами под столом. — Учитель сказал, что если её каждый день поливать, она пустит корни прямо в стакане и съест всю вату. Мам, а мы с папой на каникулах смотрели передачу про рыб, которые светятся в темноте. Они живут так глубоко на дне, что им не нужно смотреть, и у них глаза совсем заросли кожей. Круто, да?       Шикими просто сидела напротив, подперев щеку рукой. Она смотрела на сына, вслушивалась в смешной ритм его голоса и бессмысленно ковырялась палочками в своей порции, перекладывая остывающие кусочки мяса с одного края тарелки на другой. Из-за переизбытка адреналина её желудок сжался. Еда ей казалась пластиковой, лишённой вкуса и запаха — ничего не лезло в горло.       Идиллию разорвал резкий, дребезжащий звук. На столешнице коротко завибрировал телефон. Рэн замер с занесёнными над тарелкой палочками и нахмурился. В его голосе проступила отчётливая досада человека, чьи планы на вечер нарушили.       — Это опять с работы? Тебе нужно уйти? Ну пожалуйста-пожалуйста, я не хочу оставаться один. Бисквитик, конечно, прикольный, но всё равно глупый.       — Не знаю, милый. Сейчас посмотрим, — глухо ответила Шикими, опуская палочки на керамическую подставку.       Внутри она искренне надеялась, что их с Куросавой не выдёргивают на какую-нибудь срочную ночную зачистку — на сегодня её внутренние резервы были вычерпаны до сухого дна. Хотелось лишь уложить сына спать и самой провалиться в сон без сновидений. Она перевела уставший взгляд на вспыхнувший экран. Сообщение пришло с неизвестного номера, и Шикими почему-то не видела там сухого, протокольного текста от руководства с координатами спавна проклятий. Внутри светилась лишь одна короткая строчка чёрных пикселей на белом фоне — строчка, от которой потусторонний могильный холодок мгновенно выдул всё уютное, пахнущее карри тепло. Безопасная, запертая на все замки квартира в одну секунду превратилась в бетонный склеп.

«Я сижу на лестнице на твоём этаже!

(´｡• ω •｡`)

Скучно. Выйдешь?»