Глава 15

— Расскажи мне все, — говорит Драко, и что-то внутри него болезненно сжимается, когда Гермиона вдруг замирает. Он наблюдает, как она тщательно обдумывает его просьбу. Видит, как она снова и снова прокручивает слова в голове. Расскажи мне все. И задается вопросом, понимает ли она, о чем он на самом деле просит. Понимает ли это он сам. Гермиона хмурится, погружаясь в размышления. — Только не перенапрягайся, Грейнджер. Попытка пошутить — рискованный ход против затянувшейся между ними паузы. Просто ему хочется, чтобы она улыбнулась. И вдруг она опускает взгляд, пряча усмешку. Время замедляется, пока он жадно впитывает ее реакцию, бережно сохраняя этот образ в памяти, каким бы мимолетным он ни был. Он пытается урвать у этого мгновения все, что только можно. — Просто… этого слишком много, — говорит она наконец. Слова слетают с губ почти со вздохом. Ее взгляд устремляется куда-то вдаль, туда, куда ему нет доступа. — Я даже не знаю, с чего начать. Грейнджер ненадолго замолкает, а затем спрашивает: — А что ты помнишь? Обо мне. Драко не знает, что ответить. Не впервые после того, как выпил Ретиненцию, он отчаянно ищет точку опоры, хоть какой-то клочок твердой земли под ногами. Будь он не так привычен к этим попыткам ухватиться за воспоминания о жизни, которая ему больше не принадлежит, он бы, наверное, поморщился. Вместо этого приходит горечь. Горечь тоски. По всему сразу. Как и всегда, для этого у него не находится слов. Что он помнит о ней? Все, — хочется сказать ему. Но это неправда. Как это может быть правдой? Все — потому что сама мысль о том, что время или магия способны отнять у него хоть часть ее, кажется немыслимой. И тем не менее… Все — потому что как он вообще мог ее забыть?

***

Отец, прихрамывая, выходит из заглушенной гостиной и опускается в кресло. Покрасневшие глаза на осунувшемся лице; человек, которого жизнь уже почти сломала, но каким-то чудом не сумела добить. Его сын — свидетель всему этому — сидит на полу и играет с дорогими волшебными игрушками. Подкуп. Материальные безделушки, призванные заменить воспоминания и тепло родительского присутствия. Ребенок спрашивает, почему взрослый, которого он знает всю свою жизнь, вдруг начал хромать. Отец смотрит на сына и улыбается. — Разве? — Да. Вчера ты так не ходил. Улыбка меркнет, но лишь слегка. Недостаточно, чтобы ребенок что-то заметил. Но его сын замечает. Потому что он сын своего отца. Люциус молчит. Ему нечего ответить. Позже Драко поймет, что именно так выглядит любовь. Стиснутые зубы. Проглоченная боль. Белые от напряжения пальцы, впивающиеся в подлокотник. Карательная руна, вырезанная на бедренной кости. Отец, который скрывает от сына правду о мире, потому что сын заслуживает увидеть этот мир таким, каким он должен быть. Хотя бы ненадолго. Любить — значит щадить.

***

С тех самых пор, как возникло искусство владения волшебной палочкой, ведьмы и волшебники размышляли о природе убежденности и ее роли в действии чар. От столь обыденного заклинания, как Левиоса, до куда более разрушительных Непростительных заклятий — именно убежденность остается тем неуловимым компонентом, той искрой, что воспламеняет внешнее проявление магической силы волшебника. Проклятия или заклинания, сотворенные с истинной осознанностью, неизбежно достигают своей цели. Отсюда происходит и так называемое «проклятие самонаведения»: те, кто желает обратить темную магию против самих себя, нередко обнаруживают, что чары куда охотнее подчиняются их подлинным убеждениям — или их отсутствию. Однако существует примечательное исключение. Если убежденность оказывается достаточно сильна, чтобы превозмочь инстинкт самосохранения, наложенное на самого себя проклятие в крайне редких случаях способно достичь желаемого результата. И результат этот бывает поистине сокрушительным. Ибо когда собственное благополучие отступает на второй план, магия становится вдвое могущественнее. Убежденность есть не просто проявление воли, но воплощение самых сокровенных ценностей волшебника.

«Доктрина Невидимого: трактат о философии магии», Адальберт Уоффлинг

***

Голоса за дверью. Резкие по тону, притупленные изношенными стенами. Скрытные, сдержанные, неразборчивые за закрытыми дверями и слабым заглушающим заклинанием, пока десятилетний мальчик — которому исполнилось десять только сегодня, только этим утром — поочередно прижимает к дереву то ухо, то глаз к замочной скважине. Рядом с ним появляется встревоженный домовик и дрожащей тонкой рукой пытается увести его прочь. Но Драко остается на месте. Не отрывает взгляда от теней и силуэтов по ту сторону двери. И едва не падает навзничь, когда та внезапно распахивается. Высокий человек с суровым лицом смотрит на него сверху вниз. За его спиной — родители. — Вот, значит, мальчишка. Драко переводит взгляд на отца. Это уже инстинкт. Привычка. Несмотря на то, что в ответ его почти всегда встречает холод неодобрения. — Я категорически против, Люциус. Он слишком мал… — Он достаточно взрослый. Но в мгновение, которое позже еще не раз всплывет в памяти, Драко замечает за сурово сведенными бровями и плотно сжатым ртом отца нечто другое. Едва заметное смягчение. Ему кажется, что так выглядят страх и любовь. И в этот момент Драко решает, что действительно достаточно взрослый. Что бы там ни было. Его подзывают внутрь и усаживают в кресло, слишком большое для десятилетнего ребенка. Мужчина скрещивает руки на груди и некоторое время внимательно его изучает. Драко хотелось бы поерзать под этим взглядом. Но он напоминает себе: он достаточно взрослый. Неожиданно мужчина берет перо и лист пергамента, быстро что-то пишет, затем достает палочку. И то, и другое он протягивает Драко. — Это заклинание. Прочитай. Драко читает. Слово звучит странно. — Нет. Произнеси вслух. Драко подчиняется. И сразу понимает. Магия внутри него отзывается на скрытую в слове силу. — Скажи, что это за заклинание. — Проклятие, — отвечает Драко. — И ты знаешь, что оно делает? Драко не знает. Не знает так, как знает арифметику. Или значение слов вроде «спорадичность» или «святотатство». Или таблицу умножения и то, что предметы падают вниз под действием силы тяжести. Не знает так, как знает, что чужие палочки капризны и не всегда слушаются владельца, которому не принадлежат. Он знает это иначе. Так же, как ощущается чужой взгляд на себе, даже когда не видно того, кто смотрит. По мурашкам вдоль позвоночника. И все же Драко кивает. Потому что он достаточно взрослый. — Возьми мою палочку и наложи проклятие на свою руку. Мать начинает возражать еще до того, как мужчина заканчивает фразу. Отец вынужден удержать ее, чтобы она не бросилась к ним. Драко делает то, что ему велели. Все взгляды прикованы к кончику его палочки. Проклятие срывается с губ. Ничего не происходит. (Что-то собирается произойти. Что-то ужасное. Что-то мучительное. Чего Драко совсем не хочет). Кажется, он почти чувствует облегченный вздох матери на другом конце комнаты. — Еще раз. Драко повторяет заклинание. И снова ничего. Похоже, увиденное вполне устраивает мужчину. Он поворачивается к Люциусу. — Вы поспешили с выводами. Возможно, через несколько лет. Там, где мгновение назад Драко видел страх и любовь, ему чудится лишь возвращающееся разочарование. Он произносит проклятие снова. На этот раз неважно, чего хочет он сам. Важно лишь то, что он достаточно взрослый. Магия вырывается из палочки и ударяет в запястье. Он видит, как расходится кожа. Как рвется плоть. Как проклятие, разрезающее все на своем пути, начинает свою работу. Видит, как оно уходит глубже. Все глубже. Не останавливаясь. Сквозь все, из чего он состоит. Кровь льется ручьем. Он наблюдает, словно со стороны, как мужчина пытается вырвать палочку из его руки, сжавшей древко мертвой хваткой. Он не слышит криков матери. Не слышит, как отец удерживает ее. Почти не замечает, как мужчина падает рядом с ним на колени, хватает его окровавленную ладонь и начинает быстро шептать контрзаклинания, сращивая разорванную плоть. Драко знает только одно: он достаточно взрослый. Позже, когда действие проклятия полностью снято и на ковре остаются лишь пятна крови, мужчина поднимается на ноги. Лишь теперь Драко замечает, как его лоб блестит в отблесках камина. Нарцисса бросается к сыну, прижимает его к себе и покрывает поцелуями макушку, дрожа от ярости и облегчения. Отец стоит в двух шагах. По-прежнему прямой и строгий. Лишь едва заметная складка пролегла между бровей. Мужчина еще некоторое время смотрит на Драко. Затем будто приходит в себя. Выпрямляется, убирает палочку в рукав мантии и проводит рукой по волосам. — Через месяц начнем занятия. Мне необходимо уладить некоторые дела. Окклюменция — опасная игра, Люциус. Ты знаешь, какую цену приходится за нее платить. Из объятий матери Драко едва различает ответ отца. — За все приходится платить, Северус. Даже за бездействие. Уж тебе ли этого не знать. Любить — значит подготавливать.

***

Магия всегда несет в себе определенную степень наблюдаемости. Подобно маггловским наукам, она подчиняется закономерностям, которые можно изучать, предсказывать и воспроизводить. Как предмет исследования и академическая дисциплина, она все лучше раскрывается перед нами благодаря нашим изысканиям. Но что происходит там, где наблюдаемость заканчивается? Что происходит, когда мы сталкиваемся с магией, которая отказывается вести себя так, как должна согласно нашим расчетам и теориям? Что находится за пределами границ, проведенных нами для рунической теории, зельеварения и трансфигурации? Когда наши системы и классификации сталкиваются с метафизическим и экзистенциальным, каким образом можно свести подобные явления к арифмантической формуле? Быть может, друзья мои, именно там и кроется истинная магия — в неосязаемых качествах, составляющих самую суть как волшебников, так и магглов. Мне думается, именно там рождаются самые удивительные чары. Те, что неподвластны нашим категориям и правилам. Магия, которая движется словно по собственной воле, следуя приливам и отливам нашей человечности.

Генрих Корнелий Агриппа фон Неттесгейм.

Речь, записанная с оригинала на немецком языке, около 1521 года.

***

Он держит руки в карманах. Монеты тихо позвякивают, перекатываясь тяжелым грузом. Драко не привык к подобной тяжести. Не привык носить при себе столько галлеонов. Он ждет, пока переулок опустеет, и лишь тогда проскальзывает через черный ход в лавку «Горбин и Беркс». Добби следует за ним под Дезиллюминационными чарами — взвинченный, до смерти перепуганный, но непривычно молчаливый после того, как уже исчерпал все возможные возражения. Большинство людей ничего бы не заметили. Но не Драко. В отличие от обычных запахов, к темным проклятиям невозможно привыкнуть настолько, чтобы перестать их ощущать. Здесь он едва не задыхается от них. Воздух пропитан аурой опасных артефактов. Медный привкус крови и что-то призрачно вязкое, оседающее в ноздрях. Между ним и владельцем лавки звучит всего несколько слов. Происходит обмен. Драко уходит с книгами и заметно опустевшими карманами. Вечером он погружается в чтение. Контрабандные труды по зельеварению, рунической теории, природе создания заклинаний. И несколько маггловских книг, затесавшихся в стопку, вероятно, по ошибке. Большинство из них написаны ведьмами и волшебниками, некогда пользовавшимися уважением, а теперь ставшими фигурами спорными и неудобными. Людьми, осмелившимися выдвигать идеи, слишком отличающиеся от тех, что принято было считать допустимыми в высшем магическом обществе. Идеи, противоречащие самим основам малфоевского мировоззрения. Многое оказывается ему не по силам. Магическая гибридизация, философия колдовства, а́нима. Он читает предложения, абзацы, целые главы, смысл которых понимает лишь отчасти. И все равно продолжает. Двенадцать лет — возраст немалый, но для мира сложной магической теории этого все еще недостаточно. Эта мысль пришла ему в голову еще летом, когда он случайно подслушал разговор родителей с наставником. Они спорили вполголоса о странном случае, произошедшем одиннадцать лет назад. О том, как однажды Убивающее проклятие необъяснимым образом обратилось против самого заклинателя. И если в этом мире существует магия, более могущественная, чем магия Темного Лорда, решил тогда Драко, он обязан узнать о ней. Ради себя. И ради своей семьи.

***

Если мы обратимся к истории цивилизации, к истокам колдовства, нам неизбежно придется задаться вопросом: от кого произошла магия? А вслед за этим — провести четкое различие между природой, самой сущностью волшебников и сущностью тех, кто волшебниками не является. В конце концов, великий Салазар Слизерин и его теория «круга» влияния не были движением, рожденным из ненависти или предубеждений. Напротив, они представляли собой естественный шаг в верном направлении, предпринятый с целью проследить нашу историю отдельно от истории тех, кто не обладает той же сущностью. Следовательно, термин «маггл» обозначает не просто различие в магических способностях между людьми. Он выполняет важнейшую таксономическую функцию: отделяет один вид от другого.

«Гримуар Малфоев», предисловие Гормлайта Гонта

***

— Смотри под ноги, грязнокровка! Но он все равно оборачивается, почти мгновенно, чтобы увидеть последствия собственной гордыни. Она спотыкается и падает на руки, а книги разлетаются по мраморному полу. Друзья Драко смеются, а затем подхватывают привычную кричалку: — Грязнокровка! Грязнокровка! Грязнокровка! Когда-то она бы убежала в слезах. Но не теперь. Сегодня эти слова не производят на нее никакого впечатления. Грейнджер лишь поднимается на ноги и собирает рассыпавшиеся книги. Магглорожденные. Грязнокровки. Противоестественное отклонение магической природы. Не такие. Хуже. Именно так, вполголоса и без особого пыла, говорил его отец. Словно констатировал факт. Пусть и прискорбный. И вдруг, совершенно некстати, в голову лезет мысль, которую Драко совсем не хочется думать. В семье Малфоев никогда не учили чувству вины. Для этого не существовало слов. Ни за обеденным столом. Ни в учебниках, по которым воспитывали чистокровных детей. Но Драко знает, как оно выглядит. Так отец смотрит на дрожащие руки матери. Так мать смотрит на него после уроков окклюменции, когда его самого трясет от боли и шока. Возможно, он никогда не слышал этого слова, но само явление знал слишком хорошо. Потому что видел собственными глазами. Название пришло гораздо позже — вместе с маггловскими книгами и литературой. «У нравственных ран есть одна особенность: их можно скрыть, но невозможно залечить. Они всегда болят, всегда готовы вновь закровоточить от малейшего прикосновения и остаются открытыми в человеческом сердце». Вина. Наверное, именно от нее и предостерегал его наставник. Именно ее учил подавлять. — Не показывай эмоций. Любая слабость станет местом, куда ударит нож. Теперь, в свои тринадцать лет, он наблюдает, как Грейнджер быстрым шагом удаляется по коридору. С высоко поднятой головой. Не оглядываясь. Одна из самых умных, самых красивых — Красивых? Откуда вообще взялось это слово? — учениц школы. Не сломленная насмешками. Не сломленная словом «грязнокровка». И вдруг его накрывает странным ощущением собственной недостойности. (Он еще слишком молод, чтобы понять, что именно чувствует. Знает лишь, что это чувство неприятно. И что оно заслуженно). Один из друзей достает палочку и, пользуясь тем, что коридор пуст, пытается наложить на Грейнджер сглаз. Драко тут же бьет его по руке. Отчитывает за то, что тот может навлечь на них неприятности. К тому времени Грейнджер уже скрывается за поворотом. Сам не понимая почему, он раздражается еще сильнее. Обзывает друзей кучкой идиотов и уносится прочь. Ненавидя всех вокруг. Ненавидя весь мир. И, возможно, больше всего — ее. Злоба куда легче того, что скрывается под ней. (Глубоко посеянное в его сознании — невыносимое, безымянное чувство вины. Всегда болезненное. Всегда готовое снова закровоточить).

***

Не вызывает сомнений тот факт, что длительное использование Темных искусств оказывает разрушительное воздействие на душу и человеческую сущность ведьмы или волшебника. Однако здесь я позволю себе высказать предположение, которое противоречит общепринятому пониманию самого механизма этого процесса: речь идет не о разрушении, а об обмене. Душа, или анима, в определенном смысле замещает магическое ядро в качестве ограниченного и невосполнимого источника энергии. Если же подобный обмен действительно возможен между душой и энергией чар, то, смею утверждать, наши существующие представления о магической теории требуют серьезного пересмотра. Мы не должны сковывать развитие волшебных дисциплин устаревшими и ограниченными представлениями о непрерывности магических процессов. Нам следует искать взаимосвязи между рунической теорией и арифмантикой, между зельеварением и чарами… Мы должны выяснить, что еще подчиняется этому великому обмену. Если даже частица души способна породить столь разрушительную силу, то на что окажется способна душа целиком — анима во всей своей полноте?

«Экономика энергетического обмена», Бальбуги Бугмайер, около 1924 года

***

На протяжении всего года что-то продолжает просачиваться сквозь его окклюменцию — через бреши, существование которых он не в силах объяснить. Он раздраженно вылетает из Большого зала. Полностью игнорирует оклик Слизнорта, подначивания Блейза и недовольство Пэнси. Просто идет прочь. Как можно дальше. На ходу ослабляя душащий галстук. Оставляя позади невыносимую музыку и веселье Рождественского бала. Он выходит в сад. Жадно хватает ртом холодный воздух. Сгибается пополам, пытаясь отдышаться. Вспышка образа: кудри, смех, свет ламп… А затем — короткий, но пугающе ощутимый всполох Сектумсемпры в его воображении, ищущей место на ее коже. Драко вздрагивает, резко мотнув головой. Где-то за глазами начинает пульсировать мигрень. Он все равно пытается окклюментировать. Руки дрожат. Как и на тренировках, он отстраняется от собственных мыслей. Проваливается в пустоту, словно в бескрайнее открытое пространство. Но пустота больше не служит ему защитой. Она изгибается. Схлопывается сама в себя. Превращается в сосуд, который быстро наполняется образами и видениями. Тяжелыми и отвратительными. О, как же он ее ненавидит. Как ненавидит. Ненавидит их всех… Окклюменция рассыпается. Хрупко и звонко, словно тонкое стекло. Словно лед под ногами. К горлу подкатывает тошнота. Ладони становятся липкими. На висках выступает влага, несмотря на зимний холод. Он снова яростно трясет головой. Начинает мысленно перечислять арифмантические формулы. Имена предков. Ингредиенты Оборотного зелья. Что угодно. Лишь бы заполнить разум до краев. Потому что очистить его больше не получается. Следующие несколько дней он почти не спит. Боится кошмаров. Они все равно приходят: ритуалы, проклятия, темные искусства, лица, тела, запахи соли и серы. И почти всегда — необходимость выбирать между выживанием и самопожертвованием. На рождественские каникулы он не возвращается домой. Пишет родителям, что слишком занят. В ответ получает письмо, полное сдержанного разочарования. Друзья, как бы ни мучило их любопытство, не рискуют задавать лишние вопросы. Даже Пэнси, раздраженная и обиженная, предпочитает демонстрировать свое недовольство на расстоянии. На первом же уроке зельеварения после каникул Снейп долго пристально смотрит на него, а затем велит задержаться после занятия. Дыхание Драко вырывается облачками пара. Без учеников и кипящих котлов в классе становится заметно холоднее. Только наставник и ученик. Он слегка дрожит под школьной мантией. И дело вовсе не в холоде. Снейп рассматривает его сквозь прищур. С той суровой, почти безжалостной обеспокоенностью, которая редко появляется на его лице. Он закатывает рукава и скрещивает руки на груди. — Не желаете просветить меня насчет вашего нового, весьма трупного вида, мистер Малфой? Драко — лишенный сна и почти лишенный желания сопротивляться — не воспринимает эти слова как предупреждение. Не успевает понять, что происходит. Потому что в следующее мгновение Снейп уже произносит: — Легилименс. И входит в его разум. Адреналин ударяет в кровь. Снейп мгновенно чувствует враждебность и останавливается на полпути. — Что ты скрываешь? — Ничего! Но он уже занял оборону. Инстинктивно. Немедленно. Однако у его разума другие планы. При малейшей попытке проникнуть внутрь он рассыпается на части. Драко чувствует, как наставник осторожно движется сквозь его сознание, без своей обычной жесткости. Словно боится наступить не туда. Словно ощущает какую-то хрупкость. Словно знает что-то, чего не знает сам Драко. Лишившись привычной силы ментальных щитов, Драко больше не может подбирать осколки собственной психики и прятать их всякий раз, когда наставник подходит слишком близко. Видения девушки в синем платье… И вдруг что-то внутри просыпается. Нечто яростное. Загнанное в угол. Почувствовав угрозу, оно наносит ответный удар. Драко не знает, откуда берется эта сила и из чего она состоит. Легилименция теряет над ним власть. Колбы и склянки звенят, ингредиенты рассыпаются по столу, когда Снейпа отбрасывает назад на стол, возле которого он стоял. На лице профессора появляется неподдельное замешательство. Драко ощущает нечто похожее на ярость. Но это чувство не столько злое, сколько электрическое. Несколько долгих мгновений существуют только его сбившееся дыхание, бешено колотящееся сердце и одна навязчивая мысль. Не ее. Не ее. Не ее. Наставник щурится, выпрямляется. Поднимает палочку. — Приготовься. Как и во множестве предыдущих занятий, тело реагирует раньше сознания. Спина выпрямляется. Он делает глубокий вдох. И уже через мгновение Снейп вновь произносит заклинание. Удар. Словно молотом по виску. Колени подкашиваются. Стук ее каблуков по каменному полу. Особенный, давно запомнившийся ритм шагов… Сердце пропускает удар при воспоминании, которое внезапно всплывает в памяти, и если уж на то пошло, какого черта вообще?.. Безупречный, чрезмерно подробный ответ на уроке арифмантики. Его собственные записи. Его почерк. Но ее слова. Драко замирает. Как человек, внезапно заметивший драгоценность, которая все это время лежала у него перед глазами. Именно здесь Снейп останавливается, заинтересованный, а затем начинает действовать быстро и безжалостно. «Никто не спрашивал твоего мнения, грязнокровка». Презрение. Неуверенность. «Надеюсь, это Грейнджер». Удар в лицо. Стыд. И, как ни странно, восхищение. Ее рука, снова и снова взлетающая вверх на уроках. Закатывание глаз. Ухмылка. Гордое желание соперничать. «Всезнайка». Подчеркнутые строки в книгах. Часы, проведенные без сна над маггловскими словами… И тогда, в отчаянной попытке спрятать самое недавнее, Драко бросается закрывать воспоминания. Слишком поздно. «Грейнджер, они охотятся на магглорожденных. Ты правда хочешь болтаться в воздухе с задранной юбкой? Если да, можешь остаться здесь. Они уже идут в эту сторону. Повеселимся хотя бы…» А внутри — невыносимая тревога. Быстрый шаг. Настороженность. Взгляд в небо. Снова взгляд в небо. Пока Поттер, Уизли и Грейнджер уходят к лесу. И под всем этим — тлеющий уголек ревности. Снова и снова. Каждая встреча с Поттером и Уизли. Гордое, почти навязчивое желание ненавидеть их просто потому что… «Не трогай мою руку. Я только что ее вымыл». Замешательство. Затем действие. Ожидание реакции. Стыд. Потребность что-то доказать самому себе. «Только не эту длиннозубую грязнокровку?». Встречи с Ритой Скитер. Юношеская неспособность подобрать слова для темного, тайного чувства, которое заставляло его… Заставляло… Драко судорожно хватает воздух, когда Снейп наконец покидает его разум. Стук собственных зубов кажется почти таким же громким, как биение сердца. Он вцепляется в спинку стула так, словно от этого зависит его жизнь. Он не знает, что чувствовать. Поэтому хватается за единственное знакомое. — Мой отец узнает об… — О твоей растущей привязанности к магглорожденной? Несомненно. Привязанность. Его сейчас стошнит. — Выпей. Снейп внезапно ставит перед ним флакон. Драко благодарен за то, что принимает за Успокаивающее зелье. Он выдергивает пробку и одним глотком осушает содержимое. В следующую секунду его сгибает пополам от кашля. Горло горит огнем. — Что это такое? — Огневиски.

«Ха-ха-ха! Ну и дура же эта Честность!

Да и Доверчивость, ее названная сестрица, тоже простовата»

Уильям Шекспир, «Зимняя сказка»