Глава 16

Чего это будет стоить? Когда он был ребенком, эти слова обычно сопровождались звоном галлеонов, оседавших в нужных ладонях, — и люди закрывали глаза на происходящее. Драко находился в том возрасте, когда его уже можно было впечатлить, поэтому он искренне восхищался тем, как смех его отца и само присутствие матери ценились выше серебра и золота. Еще до того, как он успел узнать многое о жизни, Драко усвоил одну истину: мир принадлежит нам, и все, что есть в нем, тоже наше. В детстве ему казалось, что у него было все необходимое просто потому, что он родился в нужной семье. Когда начинаются уроки окклюменции, реальность меняет очертания. То, что прежде казалось ему мягким и податливым — миром, который уступит, стоит лишь надавить посильнее, — оказывается влажной плотью разинутой пасти, готовой проглотить его целиком. Возвращайся домой. Два слова, написанные почерком, который он почти готов принять за материнский. Если бы не неровные петли букв — небрежность, совершенно несвойственная Нарциссе. Есть и второе письмо — запечатанное и адресованное Северусу Снейпу. Вероятно, его следует передать прежде, чем Драко коснется небольшого предмета, завернутого в носовой платок и доставленного домовиком Милфредом. Драко не чувствует ни особого удивления, ни ужаса. Он уже окклюдирует. — Хозяин должен немедленно вернуться домой. — Что случилось? Милфред, один из младших эльфов Малфоев, был сообразительным малым. Он не ломал руки от волнения и не выглядел чрезмерно испуганным. Просто смотрел на него снизу вверх огромными глазами, полными настойчивой тревоги. Как только Драко кивает в знак согласия, Милфред похлопывает его по руке и тут же аппарирует. Всего пару часов назад он вместе с учениками еще двух престижных магических школ видел, как Гарри Поттер — Мальчик-который-выжил — вернулся через портключ с последнего испытания Турнира Трех Волшебников, сжимая тело Седрика Диггори. Стены в сознании Драко поднялись раньше, чем паника успела добраться по позвоночнику до затылка. Замок все еще содрогается от последствий произошедшего. По коридорам патрулируют авроры. Тут и там мелькают журналисты с самопишущими перьями и вспышками колдокамер, выискивая любого, кто сохранил достаточно ясности ума, чтобы выдать пригодную для цитаты фразу. Некоторые ученики все еще слоняются возле спален, сидят в гостиных и нишах, сбившись в кучки и перешептываясь. Словно наблюдая все это со стороны, Драко думает, что горе выглядит странно. Оно разливается во множестве лиц и проявлений, проходя свои стадии в беспорядке, не соблюдая никакой последовательности. По пути к кабинету директора, чтобы передать письмо своему наставнику, который, по-видимому, сейчас совещается с Дамблдором, он сталкивается с кем-то на одном из поворотов. Она бормочет вежливое дрожащее извинение, хотя именно ее маленькую фигурку толчком сильнее сбивает с курса. Он ловит ее за локти. Она ловит его взгляд и хмурится. Что-то в его лице явно поражает ее. И тогда Драко понимает: учитывая ее расстроенный вид, его собственная пустота, должно быть, выглядит пугающе. Недостаток сильной окклюменции, как и всегда, заключается в необходимости играть роль. Он презрительно кривит губы. — Что такое, Грейнджер? Грустишь, что Диггори уже никогда не сможет залезть тебе в тру… Фразу обрывает звонкая пощечина. Звук резко разносится по пустому коридору, словно молния, расчерчивающая ветвистыми трещинами небо его глубоко запечатанного сознания. — Можешь сгнить в собственной бессердечности, Малфой. Он едва не смеется. «Да я уже», хочется ответить ему. Потому что описать это ощущение почти невозможно — и все же она, как всегда, попадает в самую точку. Внутри него зияет пещера, воздух в которой пропитан болезнью. Там задыхается нечто отравленное, лишенное голоса — неспособное ни смягчить его, ни пробиться сквозь неприступные стены его разума. С последним взглядом, значение которого Драко не может разгадать, Грейнджер уходит. Он не понимает, что удерживает его на месте, пока она не исчезает из виду. Привязанность, сказал его наставник. Это слово заполнило брешь в его окклюменции, но продолжало расти. Скоро ему могло стать тесно за стенами разума, в груди, в самом его теле. Драко снились кошмары о том, как оно гниет и разрастается, окончательно выходя из-под контроля, пока у него не остается иного выбора, кроме как вырезать собственное сердце и соскоблить с него гниль. И все же… Он не знает, что делать с этим оглушительным стуком в груди. С этим беспокойством. С этой вялой ненавистью, погребенной теперь глубоко. Драко не может отвести от нее взгляд. Пока еще он не до конца понимает, что означает эта невозможность. И не уверен, что хочет понять.

***

Он просовывает письмо под дверь кабинета Дамблдора, откуда доносятся приглушенные голоса, и незаметно переносится с портключом домой. Он возникает в темноте вестибюля Малфой-Мэнора и, сдерживая разверзающуюся внутри голодную пасть, идет к тусклому свету, льющемуся из гостиной. Первое, что он замечает, — кожа отца. Влажная, бесцветная, нездорово-желтая, почти пепельная. Люциус сидит в кресле с высокими подлокотниками, уставившись в пустоту немигающим взглядом. Он то сжимает, то разжимает кулаки, словно пытаясь разогнать кровь по конечностям, которые уже начинают умирать. Мать окликает Драко, и он переводит взгляд на нее. На мгновение он почти ее не узнает, настолько его поражает искаженное рыданиями лицо. Она беспокойно расхаживает перед камином. Драко сразу понимает: случилось что-то серьезное. Потому что родители стоят порознь. Он слышит, как отец зовет его по имени. Только голос звучит непривычно. Почти виновато. Драко садится между ними. И выслушивает длинную версию истории, которую уже давно читал между строк с тех пор, как начал видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Темный Лорд вернулся. Как хороший сын — а может быть, хороший солдат; солдат удачи, вынужденный довольствоваться скудным пайком возможностей, — он слушает не только то, что говорят родители, но и то, о чем они умалчивают. Темный Лорд вернулся. Мать кривится. И в этом выражении читается все то, чего она не произносит вслух. Они хотели, чтобы этого не произошло. Они рассчитывали, что он не вернется. По крайней мере, не так скоро. Они надеялись, что времени осталось больше. Темный Лорд вернулся, сообщают ему родители, почти не произнося этих слов. И Драко не понимает, почему это звучит слишком похоже на прощание. Мы делаем то, что необходимо. Люциус произносит слова, не глядя на сына. Вместо этого он смотрит свою руку, снова и снова сжимая и разжимая кулак. Словно потерявшись в этом бесконечном движении. Когда наконец Люциус поднимает взгляд, Драко встречает серебро его глаз, согретое отблесками камина и единственной правдой, которая теперь осталась: смирением. — Мы делаем то, что необходимо, — повторяет Люциус. И в этих словах есть печаль, и страх, и маленькая, нежная улыбка. Глаза отца блестят. Драко позволяет своей окклюменции пасть. Позволяет ей рассыпаться. Пока не оказывается способен смотреть на отца с той же искренностью. Пока не начинает яростно стирать слезы тыльной стороной ладони. Пока не набирается смелости признаться самому себе, во что превратилась их судьба при столь неблагоприятном стечении обстоятельств. Мы делаем то, что необходимо. Потому что иногда другого выбора нет. Потому что иногда любовь требует платы. Любить — значит ломаться.

***

Летом перед пятым курсом Драко приходится вытерпеть в Мэноре больше официальных приемов, чем ему бы хотелось. — О, нет, Мерлин упаси! Эта школа позволяет магглорожденным учиться рядом с ними, подумать только. Ни в коем случае. Микаэла будет учиться в Дурмстранге. Пожиратели смерти — секта, это он знает наверняка. И то, что его родители оказались в ее рядах скорее по праву рождения, чем по убеждениям, он тоже знает. Поэтому, наблюдая за ними на светских ужинах и роскошных приемах, куда раньше ему не позволялось ходить, он наконец находит слова для подозрений, которые сопровождали его всю жизнь. — Какая еще «война»? Разумеется, никакой войны не будет. Какая нелепая мысль. Для войны нужен хотя бы шанс на сопротивление, хоть сколько-нибудь равные условия. А этого не будет, когда мы откроем новую эпоху — эпоху безоговорочного господства Высших Искусств. Возможно, дело в том, что он вырос среди этих людей. Именно поэтому он начинает замечать тонкие различия между их публичными и настоящими лицами. Между сценой и закулисьем. — Разумеется, дорогая! Для Забини двери этого дома всегда открыты. Как поживают ваши виноградники в Молизе? Надеюсь, все вопросы с галлеонами вне Гринготтса уже… улажены? Люциус и Нарцисса Малфой всегда умели без усилий прокладывать себе путь сквозь мир, мгновенно чуя уязвимые места. Недосягаемые игроки, передвигающие фигуры по шахматной доске магического общества. Когда после событий Турнира Трех Волшебников Мэнор становится центром притяжения для бесчисленных встреч и приемов, Люциус начинает привлекать Драко к участию. Чтобы тот общался, присматривался, прощупывал почву там, куда не дотягиваются уши его родителей. Делай то, что необходимо, — звучит между строк, от отца к сыну. И Драко пускает в ход свою наблюдательность. — А как поживает юный Теодор, Кларенс? — спрашивает Люциус. — Может быть, как-нибудь приведешь его к нам? Пусть они с Драко пообщаются, пока мы будем обсуждать дела. Кларенс Нотт презрительно фыркает в свой бокал с бурбоном, наполненный лишь на треть. — Много чести для Тео, — бросает он, отпивая глоток и вглядываясь в напиток так, словно читает дурное предзнаменование в трещинах льда. — Тебе вот повезло, Люц. Не всем достаются столь достойные наследники. Драко по привычке ищет глазами отца. Почти рефлекс, от которого он еще не успел избавиться. Но на этот раз Люциус не выглядит ни довольным, ни разочарованным. Он просто смотрит на сына. И его улыбка на мгновение дрогнет. Будто в безупречной маске появилась трещина.

***

В один из летних дней, незадолго до начала учебного года, необходимость приводит их в дом номер 13Б на Лютном переулке. У потайной комнаты в глубине лавки, кажется, нет двери вовсе. Горбин просто проходит сквозь иллюзорный стеллаж у задней стены. Люциус следует за ним. Стоит Драко шагнуть внутрь, словно сквозь толщу ледяной воды, как на него тут же обрушивается смрад. Он принимает платок, который протягивает отец. Свой Люциус уже прижимает к носу. Для неискушенного взгляда помещение мало чем отличается от кабинета зельеварения в Хогвартсе или любой другой лавки аптекаря: бочонки, банки, полки с подвешенными травами и целая коллекция законсервированных ингредиентов разной степени сохранности: от совсем свежих до давно разложившихся и едва ли еще живых. Но взгляд Драко нельзя назвать неискушенным. И пока Горбин ведет их все дальше в глубь расширенного чарами пространства, Драко приходится подавлять нарастающее чувство дискомфорта при виде бесчисленных банок с плавающими в них частями тел — до неприятного знакомыми, стоило бы ему лишь потрудиться вспомнить уроки ухода за магическими существами. Постепенно он замечает, что комната буквально опутана множеством мощных защитных чар. С какой целью — понять сложно. Он различает сложную руническую вязь, выстроенную, как ни странно, по образцу нумерологического доказательства и высеченную на стенах по всему периметру. Драко невольно задается вопросом, не связано ли это с царящим здесь удушающим запахом темных искусств, который в этой неприметной комнате ощущается сильнее, чем где бы то ни было за всю его жизнь. Еще несколько рядов стеллажей — и помещение раскрывается в просторную мастерскую. За верстаком посреди комнаты работает мужчина. На его предплечье отчетливо виднеется татуировка змеи. Горбин, судя по всему, не считает нужным их представлять и лишь объявляет о прибытии Малфоев. Драко смутно узнает в этом человеке одного из бесчисленных отцовских знакомых, которого он уже видел на нескольких недавних ужинах в Мэноре. На мужчине фартук, наброшенный поверх одежды, вполне подходящей для рядового служащего Министерства. Он почти не обращает внимания на гостей, слишком поглощенный своей работой. Разделочный нож цепляется за нерв или сухожилие органа, подозрительно напоминающего легкое водного существа. Драко даже помнит соответствующую иллюстрацию из учебника магозоологии. Люциус знакомит сына с Уолденом Макнейром. Тот лишь коротко кивает. Горбин тем временем возвращается в торговый зал. Через минуту Макнейр вытирает нож о фартук. Его взгляд скользит между отцом и сыном. Темная метка резко выделяется на бледной коже. Он еще раз проводит ножом по поверхности легкого. Соскребает слизь и стряхивает ее в большую жестяную бадью у своих ног. Драко бросает туда взгляд и тут же отворачивается. Желудок неприятно скручивает. — Поздравляю, — без особых эмоций произносит Макнейр, смотря на Драко чуть дольше, чем тот способен спокойно выдержать даже под глубокой окклюменцией. — Полагаю, ты понимаешь, как все устроено. Драко не настолько наивен, чтобы не видеть, что происходит. Пусть ему и не объяснили всех деталей, но догадаться нетрудно. Отец пытается разместить его на доске как ценную и перспективную фигуру. — Он осведомлен, — лжет Люциус. — Я не с тобой разговаривал. Макнейр даже не поворачивает головы, продолжая смотреть на Драко. Что-то без палочки осторожно пытается прощупать его разум. Для Драко это детская забава, и он без труда перенаправляет воздействие в сторону. — Скажи-ка мне, молодой Малфой, — Макнейр снова принимается срезать слизь с огромного легкого, после каждого движения стряхивая ее вниз. Воздух пахнет солью, мочой и жаброслями. — Что ты знаешь о создании заклинаний? Ради этого тебя сюда привели, верно? — Достаточно, полагаю, — отвечает Драко прежде, чем отец успевает заговорить за него. Макнейр остается невозмутим. — Если бы я захотел превратить Сыворотку правды в чары… — В таком виде невозможно, — тут же отвечает Драко. И испытывает странное удовлетворение. Он действительно размышлял об этом. Изучал. Задавал себе подобные вопросы. По собственным причинам. — Но теория Филимора предполагает, что можно вывести заклинание непосредственно из исходной руны Ансуз, сохранив функционально схожий эффект. — И каким же образом, позволь спросить, волшебник должен это сделать? С каждым словом тяжелый акцент Макнейра проступает все явственнее, и Драко безошибочно распознает в его тоне допрос. Он лихорадочно перебирает воспоминания: книги, лекции, научные статьи. Пытается вспомнить, откуда именно знает ответ. Перед глазами возникает образ. Девушка с непокорными кудрями, закусившая размокший кончик пера, склонившаяся над пергаментом в библиотеке, читающая о… — Арифмантическая алхимия. Макнейр хмурится. — Преобразовать в доказательство, — добавляет Драко и кивает на участок стены, испещренный рунами. В мастерской становится так тихо, что слышится летний гул Лютного переулка за стенами. Теперь Макнейр смотрит на Люциуса. Не уступая, но пытаясь понять правила игры. Малфои никогда не приходят без причины. — Антонину помощники не нужны, — наконец говорит он. — Он работает под строжайшей секретностью. Братья связали его Непреложным обетом. — Мне это известно, — мягко отвечает Люциус. — Все-таки они мои родственники. Но позволь задать вопрос еще раз… Он запускает руку во внутренний карман мантии и достает небольшой прозрачный сосуд, запечатанный зеленым воском. Внутри переливается густая серебристая жидкость, которая под определенным углом отливает синим. — Чего это будет стоить? Драко не расширяет глаза при виде крови единорога только потому, что окклюдирует. Макнейр принимает подарок. Но подозрительность не исчезает. Он снова оценивающе смотрит на Драко. — Я поговорю с Антонином. Позже той же ночью, уже в Мэноре, Драко видит сон об отрубленной голове русала с открытыми немигающими глазами в жестяной бадье. Потом появляется девушка в голубом платье. Она плывет под толщей Черного озера. Течение несет ее вверх, все выше, все ближе к поверхности. Ее грудная клетка распахнута, и легких нет… Драко просыпается с судорожным вдохом и зовет Милфреда, чтобы тот принес ему зелье Сна без сновидений.

***

Для этого требуется трусость. Целые месяцы трусости. Драко возвращается в Хогвартс на пятый курс, прекрасно зная о пропаганде, которую отец успел посеять в обществе, — и все же сам охотно поддерживает эту ложь. Он даже позволяет себе поверить. Хотя бы немного. Что войны можно избежать, если люди просто… перестанут сопротивляться тому, что неизбежно. Темному Лорду. Но кого он пытается обмануть? — То, что ты невежественный трус, еще не означает, что остальные должны разделять отсутствие у тебя каких-либо принципов. За этот год между ним и Грейнджер произошло немало колких перепалок. По большей части это было просто поддержанием привычного порядка вещей. Их вражда казалась почти ностальгической. Он возвращался к ней как к мышечной памяти. Чтобы почувствовать, что внутри него все еще живет тот мальчик, который впервые вошел в Большой зал и смотрел вокруг широко распахнутыми от восторга глазами. Маленький островок нормальности посреди больного мира и не более того. Но еще это был способ протестовать против идиотизма Поттера, беспомощности Уизли и морального превосходства Грейнджер, за которое, когда придет время, ей наверняка придется расплачиваться. — Невежественный трус — это что-то новенькое. Всю ночь придумывала? — Отвали, Малфой! — Уизли присоединяется к Грейнджер за библиотечным столом, а Драко предусмотрительно держится на расстоянии, с которого в него не так-то просто угодить заклятием. — Что, первокурсники для издевательств закончились? И Уизли, и Грейнджер сверлят его взглядами. Драко довольствуется и этим. Время от времени он поддевал ее и двух ее «подручных», бросался оскорблениями, когда это было уместно или просто забавно. Особенно тщательно он подбирал слова, чтобы бить по самым болезненным местам: Поттер — лжец, Уизли — бездарь, а Грейнджер слишком хороша для них обоих, а потому самая большая идиотка из всей троицы. Как бы неприятно ему ни было это признавать. — Именно. А по-твоему, что я здесь делаю, Уизли? Ты ведь читаешь примерно на уровне первокурсников… Он едва успевает увернуться от проклятия. Поддерживать видимость того, будто все осталось по-прежнему, оказывается нетрудно. К тому же это позволяет не привлекать лишнего внимания, по крайней мере, пока Драко занимается другими делами. Например, время от времени возвращается портключом в Лютный переулок, чтобы помогать Антонину Долохову и Уолдену Макнейру, а заодно оставаться в курсе того, что они затевают в связи с Лестрейнджами, заключенными в Азкабане.

***

— Если бы от ответа зависела твоя жизнь, какую магию ты назвал бы самой могущественной в мире? Драко пожимает плечами, продолжая давить бобы плоской стороной ножа. В корзине осталась еще добрая половина. — Смотря что понимать под могуществом. В лаборатории зелий Антонина Долохова большую часть времени царит тишина. Его редкие, зачастую кажущиеся совершенно случайными вопросы разделяют долгие минуты молчания, а Драко отвечает на них, насколько ему позволяют логика и здравый смысл. Порой Долохов лишь рассуждает вслух: — Не было бы эффективнее испытывать каждый ингредиент, сопоставляя его с сильнодействующими заменителями? Но чаще он вынуждает Драко просчитывать все как минимум на три шага вперед: — Если бы тебе сказали, что кто-то разработал контрзаклинание к Флагранте, как бы ты предположил, что ему это удалось? А иногда — мыслить так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений у Пожирателей смерти: — Ты когда-нибудь задумывался, какой длины кишечник у кентавра? Какая жалость. Мне бы сейчас пригодилось немного. Долохов издает какой-то звук наподобие смешка, только в нем не слышится ни капли веселья. — Тебе еще многому предстоит научиться. Про себя Драко соглашается. Еще очень и очень многому. Если все пойдет так, как он рассчитывает. Через некоторое время Долохов спрашивает: — Ну так что? — Простите? — Драко оборачивается через плечо к его рабочему столу. Долохов снимает черные перчатки и достает палочку. — Самая могущественная магия. Что бы ты назвал? Драко хватает лишь мгновения на раздумье. Он уже знает ответ, но в следующую секунду мешкает, не вполне уверенный в том, что собирается сказать. И все же решает ответить честно: — Заклинание памяти. Драко замечает, что произвел на Долохова впечатление, хотя тот почти не подал виду. — Любопытный ответ. Драко продолжает давить бобы плашмя лезвием — словно делает непрямой массаж сердца какому-то мелкому зверьку. Осталось еще несколько десятков. Долохов издает очередной звук. Почти смех. Под стать его почти-шуткам, почти-разговорам и почти-понятным объяснениям того, над чем он работает. Спустя час он вновь возвращается к вопросу. — Почему именно заклинание памяти? Ответ находится сам собой. Драко не раз задумывался, каким человеком стал бы, если бы не прокручивал — не мог прокручивать — в голове всю свою жизнь снова и снова; если бы не испытывал этой ненасытной потребности истязать себя, бесконечно воспроизводя, переигрывая и заново выстраивая события, перебирая собственные ошибки и пытаясь понять, как следовало поступить. Когда живешь с тайнами, подобными тайнам его семьи, когда для выживания требуется двойная жизнь, поневоле начинаешь размышлять: сколько от самого себя останется, если перестать каждый вечер восстанавливать в памяти, что было настоящим, а что — лишь игрой. Он также не раз задавался вопросом о том, смог бы в другой жизни обрести ту легкость бытия, при которой можно было бы просто… по-дружески обращаться с девушкой, которая нравится, вместо того чтобы снова и снова самому загонять себя в заведомо проигрышное положение. Он размышлял — а порой и желал этого куда отчаяннее, чем ему хотелось бы дать Снейпу понять, — насколько проще давалась бы ему окклюменция, если бы его не преследовал образ прекрасной, блестящей и отважной девушки, влечение к которой он ни за что не выдал бы даже в минуту слабости. По крайней мере, он никогда не позволит никому об этом узнать. Потому что насколько эгоистичным нужно быть, чтобы втянуть ее в тот темный и порочный мир, в котором живет он сам? Любить — значит щадить. Нет. Так не годится. Поэтому все, что ему остается, — воспоминания о коротких мгновениях и мимолетных взглядах. Это все, что у него есть и когда-либо будет. И он готов довольствоваться этим до конца своих дней. Который, будем надеяться, наступит не слишком скоро. И хотя над вопросом Долохова Драко когда-то размышлял немало — еще с двенадцати лет, поглощая одну запрещенную книгу за другой, — раскрывать свои мысли он не спешит. — А почему бы и нет? Долохов хмыкает. — Значит, мы думаем одинаково. Он гасит огонь под котлом и снимает защитные очки, чтобы внимательнее рассмотреть результат своей работы. Драко вновь оборачивается. Долохов с довольным выражением лица наблюдает за поднимающимся из котла фиолетовым паром, до странности похожим на языки пламени.

***

Когда профессор Амбридж объявляет, что в этом году Защита от темных искусств будет исключительно теоретической дисциплиной, Драко приходит в восторг. Быть может, бескровное завоевание начинается именно здесь — в школе. Его отец, дергающий за ниточки в Министерстве, возглавляет наступление, которое в лучшем случае приведет волшебное общество к самому благоприятному из возможных исходов. Но затем, когда до него доходят слухи, что Грейнджер — как и положено источнику его постоянной головной боли — придерживается иного мнения насчет уроков ЗОТИ, Драко смеется. Миллисента Булстроуд спрашивает, что его так развеселило, и он тут же замолкает. Когда он понимает, что слухи правдивы и Гарри Поттер действительно обучает подростков защищаться от Темных искусств, Драко захлестывает совершенно иррациональная ярость. — Идиоты, — выплевывает он с куда большей злостью, чем того требует обычная болтовня в гостиной Слизерина. Он возвращается к шахматной партии против Миллисенты, мысленно перебирая способы вдолбить Поттеру и Уизли, насколько катастрофически они заблуждаются. Пусть он невежественный трус, но уж, по крайней мере, не настолько оторван от реальности.

***

Драко пятнадцать, когда цена оказывается куда выше, чем он рассчитывал. — Знаешь, почему у нас не принято смешивать разные магические дисциплины? За время работы с Антонином Долоховым Драко успел понять, что тот человек немногословный. Изначальная договоренность, которую Люциус заключил с ним, сводилась к тому, что Драко будет «наблюдать» за его исследованиями проклятий, «расширять кругозор» и «знакомиться с высшими искусствами». Долохов, по всей видимости, решил, что Люциус просто хочет заранее обеспечить сыну преимущества в рядах Пожирателей смерти. Подготовить его к посвящению. Драко не требовались объяснения отца, чтобы понять истинный смысл своего ученичества в этой мрачной задней комнате. Его отправили сюда по той же причине, по которой начали допускать к ужинам в Мэноре. Той же самой, по которой его знакомили со все большим числом отцовских «деловых партнеров». Это просто было тем, что необходимо. — Это слишком дорого, — отвечает Драко, продолжая вручную затачивать перья гиппогрифа. — Гораздо эффективнее использовать магию в пределах ее собственной дисциплины. Гибридизация не оправдывает затраченных ресурсов. Долохов хмыкает. — А я бы поспорил. Он медленно вращает в руках колбу с темной жидкостью над котлом, где лениво побулькивает варево. — Магия… безгранична. Несколько капель срываются вниз. В воздухе поднимается дым. Драко чувствует густой, приторный запах со слабым привкусом темной магии. Похоже, Долохов доволен результатом, хотя верхнюю половину его лица скрывают защитные очки. — Тем, кто не возводит искусственных преград, открывается неисчерпаемое, невообразимое могущество. Свет в комнате меняется. Драко замечает, как все вокруг начинает терять краски. Словно помещение окутывает совершенно иной вид темноты — нечто живое и злобное, пропитывающее сам воздух. Долохов велит ему принести последний ингредиент, который находится в дальнем углу за стеллажами. Миновав несколько рядов полок, Драко добирается до противоположного конца комнаты и обнаруживает под брезентовым покрывалом клетку — гораздо больше, чем он ожидал. Он сдергивает ткань и не сразу понимает, может ли верить собственным глазам. Внутри сидит одетый в мешок тощий домовик. Рот эльфа стягивает металлический намордник. Он сгорбился в самом углу клетки, опустив огромные глаза. Лишь спустя несколько мгновений он словно замечает Драко и медленно поворачивается к нему — вяло, с какой-то болезненной заторможенностью. Истощенную шею охватывает толстый медный ошейник. Глаза воспалены и покраснели. Уши у него еще слишком малы для взрослого домовика. Сердце Драко начинает колотиться слишком быстро. В кровь ударяет адреналин. Из глубины комнаты нетерпеливо окликает Долохов. Потрясенный увиденным, Драко машинально отодвигает засов на клетке. Домовик слабо протягивает руку, на которой не хватает нескольких пальцев, и смотрит на Драко. И в этом взгляде есть почти надежда, безмолвная мольба. Драко окклюдирует. Кирпич за кирпичом, сознательно, тщательно возводит стены, скрепляет их раствором рассуждений. Мы делаем то, что необходимо. Мы делаем то, что необходимо. Но впервые он не уверен, что способен на то, чего это потребует. Снаружи окклюменция занимает считаные секунды. Внутри его сознания проходит вечность. Долохов подходит сам посмотреть, почему все так затянулось. Драко поворачивается к нему. Полностью отгороженный. На лице Долохова играет откровенное веселье. Антонин намеренно выдерживает паузу — почти снисходительную, — разглядывая своего пятнадцатилетнего ученика, а затем вслух задается вопросом: уж не проникся ли Драко каким-нибудь подобием сочувствия к существу в клетке. Но окклюменция, которой его учили отец, наставник и вся семья, строится на одном принципе: твоя защита настолько хороша, насколько хороша твоя игра. Поэтому Драко лишь слегка кривит губы, чуть опускает уголок рта, пожимает плечами и едва заметно качает головой. Прячет руки в карманы. Ни слова. Долохов принимает ответ. Или, по крайней мере, делает вид. Сейчас Драко уже не уверен. Мир звучит приглушенно, и восприятие становится мутным и неточным. Взмахом палочки Долохов поднимает домовика за ошейник в воздух. Большие печальные глаза лишь на мгновение находят Драко. Потом магия несет его к рабочему столу. К котлу. Окклюменция начинает дрожать с каждой секундой все сильнее. По спине течет пот. Возникает чувство, будто он наблюдает происходящее извне собственного тела. Он лихорадочно ищет выход, любую причину уйти, оказаться где угодно, только не здесь. Ему хочется кричать. Хочется крушить все вокруг. Хочется вывернуться наизнанку от отвращения. Но больше всего — перестать быть тем трусом, которым он себя считает. И все же он спокойно следует за Долоховым, подталкиваемый обстоятельствами. Обязанностью свидетеля. Неизбежностью. Руки дрожат в карманах, а между глаз расцветает мучительная мигрень. И впервые в жизни Драко понимает: вот оно. Вот что на самом деле требуется. Домовик, все еще скованный заклинанием Левикорпус, висит над разделочным блоком. Долохов между делом замечает, чтобы Драко не беспокоился, ведь этот эльф — очень дорогой и ценный ингредиент. В нем еще много пользы. Никто не собирается расходовать его целиком сразу. Он берет одно из заточенных Драко перьев, хватает худую руку домовика и вонзает ему в ладонь. Домовик не реагирует. Даже не вздрагивает. В его глазах по-прежнему только бесконечная печаль. Теперь Драко замечает и другие следы. На теле домовика множество старых ран, куда уже что-то втыкали раньше. Большинство зажило плохо. Из ладони эльфа начинает сочиться черная вязкая субстанция. Долохов собирает ее в склянки. Когда набирается около трех флаконов, Драко левитирует эльфа обратно в клетку. Тот даже не способен подняться на ноги и сразу оседает на пол. На мгновение он снова смотрит на Драко, после чего тот накрывает клетку тканью. В тот вечер он возвращается в Хогвартс словно во сне, стиснув окклюменцию мертвой хваткой. Ночью, лежа в своей кровати под пологом, он накладывает заглушающие чары и плачет.

***

Проходит несколько недель с тех пор, как Драко видел домовика в клетке у «Горбина и Беркса». Все это время он непривычно мрачен и уже не может безупречно разыгрывать прежнего шумного и самоуверенного себя — даже среди своих сокурсников. Никто не спрашивает, что случилось. Никто не отпускает шуток. Драко остается лишь предположить, что они чуют в нем нечто такое, из-за чего предпочитают держаться подальше. Быть может, это запах темной алхимии, до сих пор въевшийся в волокна его одежды, сколько бы он ни накладывал чистящее заклинание. Или от него от него веет утратой: нечто было отнято безвозвратно, и какая-то его часть это понимает. Другая же упрямо продолжает жить так, словно ничего не произошло. А впрочем, возможно, ничего и не произошло. Или же от него пахнет трусостью — наконец разоблаченной и выставленной напоказ всему миру. И, наверное, так даже лучше. Он никому не говорит, что теперь видит фестралов. Но эта чертова Лавгуд смотрит на него так, словно знает, и ему совершенно не нравится ощущение, будто ее взгляд препарирует его заживо. Все начинается с синяка. Ноябрьские холода уже заставляют надевать мантии потеплее и пользоваться согревающими чарами. Поэтому он замечает его не сразу. На общем уроке арифмантики Грейнджер сидит на два ряда впереди него. Как и весь этот год. И почти весь семестр перед его глазами маячит ее растрепанная копна волос. Когда профессор Вектор задает вопрос о рунической теории и защитных линиях, руку поднимает только Грейнджер. Он тоже мог бы ответить. Он знает эту тему лучше большинства. Но в последнее время домашние задания и участие в уроках волнуют его все меньше. Однако, когда Грейнджер руку поднимает, его вдруг начинает волновать то, что он видит на коже, которую обнажает сползший вниз рукав. След уже поблеклый настолько, что любой другой человек ничего бы не заметил. Но внимание Драко к деталям так же ненормально, как и его одержимость. На ее запястье виднеются последние желтоватые следы большого, глубокого кровоподтека. И ему немедленно становится любопытно. Кто это сделал? Как вообще сумел подобраться к Грейнджер настолько близко? Больно ли ей? И как он умудрился не заметить синяк раньше? Наверное, она его маскировала. Ответ приходит почти сразу: тайные тренировки так называемого Отряда Дамблдора, подпольной организации учеников, которую Амбридж безуспешно пытается прикрыть. Где-то там группа пятикурсников регулярно играет в солдатиков, отрабатывая проклятия, сглазы и чары. Под руководством Мальчика-который-выжил. Словно это поможет против выпущенной в упор Авады. На краткий миг перед ним возникает образ Грейнджер — истощенной, запертой в клетке грязнокровки, в ошейнике и наморднике, почти безжизненной. — Защитные линии давно устарели, поскольку магические сообщества выработали более цивилизованные способы… — Защитные линии устарели потому, что требуют варварских затрат ресурсов, — резко перебивает Драко. Грейнджер бросает через плечо раздраженный взгляд. Он отвечает тем же. Профессор Вектор удивленно моргает, но жестом позволяет ему продолжить. — Настоящие защитные линии требуют постоянных кровавых ритуалов и жертвоприношений, чтобы сохранять силу. Он смотрит только на Грейнджер. — Кровь — вот что нужно для победы. Грейнджер закатывает глаза и отворачивается к преподавателю. Но Драко, хоть и получив похвалу за свой ответ, весь оставшийся урок продолжает кипеть от злости. В конце концов, кто из этих пятикурсников видел заточенных в стеклянных банках существ? Или части их тел, все еще способные чувствовать? Кто видел кожу только что ощипанной птицы, усеянную каплями крови, или обездвиженных юных домовиков, запертых в клетках? Кто из них знает, что действительно требуется? Кто способен посмотреть Пожирателю смерти в глаза и понять: либо ты убьешь, либо убьют тебя. И кто потом ответит за расчленение и потрошение? Когда их собственные тела превратят в ингредиенты, достаточно ли будет сказать: «Прости, я не знал…» Где-то глубоко внутри, без окклюменции, с мучительной ясностью, Драко понимает: если однажды он найдет ее тело среди развалин — Мерлин, пусть этого никогда не случится — кто-то за это ответит. Он не может вспомнить, когда в последний раз был настолько взбешен, что случайно сломал кончик пера о пергамент прямо посреди урока. После звонка он пропускает следующий урок трансфигурации и идет за ней. Зачем именно — он и сам до конца не понимает. Разве что у него накопилось несколько вопросов, на которые он хотел бы услышать ответы. Он держится в пяти шагах позади нее в потоке учеников между занятиями, пока не замечает, что Грейнджер направляется в пустующий дуэльный зал в подземельях. — Перестань за мной ходить, Малфой, — бросает она, входя в комнату и едва не захлопывая дверь у него перед носом. — Пришла потренировать свою защиту от темных искусств, да? Его насмешка разносится по пустой, пыльной комнате непривычно громко. Впрочем, и сам он непривычно взвинчен — и вполне справедливо, будь у кого-нибудь на его курсе хоть капля здравого смысла. Грейнджер не удостаивает его ответом. Вместо этого сразу направляется к шкафам в дальнем конце комнаты, где хранятся книги по продвинутой магии. — Чего тебе надо? Она разворачивается как раз в тот момент, когда он догоняет ее. Теперь они стоят лицом к лицу. И Драко никак не может выбросить из головы образ Грейнджер, умирающей от голода в клетке. — Чем вы там занимаетесь со своей шайкой? Получается зло, почти ядовито. — Не твое де… Ай! Она морщится, когда Драко — пусть и с некоторой осторожностью — берет ее за запястье и поднимает руку между ними, выставляя напоказ еще не сошедший синяк. — Ты думаешь, этим все и обойдется? Жалкими синяками и царапинами? Потребуется кровь, хочется ему заорать и встряхнуть ее как следует. Потребуется кровь. И слишком много крови. Грейнджер резко выдергивает руку. — Да о чем ты вообще говоришь?.. — Если будете продолжать в том же духе, вас просто сожрут заживо. Запомни мои слова. Он слышит собственный голос и понимает, насколько отчаянно это звучит. — Считай это серьезным предупреждением, Грейнджер. Вы… никто из вас… не имеет ни единого шанса. Надо отдать ему должное — он изо всех сил сдерживает яростное желание высказать еще несколько очень конкретных мыслей о том, насколько же безнадежно тупой затеей является этот их Отряд Дамблдора. И Драко надеется, что она увидит это по его лицу, потому что сейчас он даже не пытается окклюдировать. Грейнджер прищуривается. — Значит, ты все-таки признаешь это. Ты знаешь, что Волдеморт вернулся… — Не произноси его имя. Он почти выдыхает эти слова и внезапно ощущает совершенно иррациональный, но до боли реальный страх. Будто Темный Лорд может услышать. Будто одно только имя способно призвать его сюда. Но, несмотря на ее ощутимую враждебность, Драко видит: она пытается его разгадать, собрать воедино части его послания. А значит, еще не все потеряно. — Не будь дурой, Грейнджер. Но голос звучит сбивчиво, почти умоляюще, даже для него самого. На мгновение в ее взгляде мелькает задумчивость. Он узнает это выражение. Ее разум занимается тем, что умеет лучше всего: просчитывает, анализирует, сопоставляет факты. Она подается чуть ближе, совершенно не опасаясь его. И на одну нелепую секунду Драко охватывает паника от того, насколько близко оказывается ее лицо. А потом она говорит: — Ты правда считаешь, что сможешь меня запугать? Ты? Увы. Драко сдерживает свою ярость, уперев язык в щеку. Тупая. Упрямая. Заучка чертова. И вдруг ему приходит идея. — Ну что ж, — он отходит на несколько шагов, резким движением сбрасывает школьную мантию и достает палочку. — Тогда давай. Раз уж ты так твердо решила угробить себя, можно хотя бы ускорить процесс. Палочку в руки, Грейнджер. — Да иди ты к черту, Малфой. Я не собираюсь… — Инкарцеро! Грейнджер успевает отскочить от веревок, одновременно выхватывая свою палочку. Она в бешенстве. — Ты совсем больной?! Со своей стороны Драко вынужден признать, что ее реакция вполне справедлива. Возможно, в каком-то смысле он и правда начинает понемногу сходить с ума. Но они — еще сильнее. — По сравнению с вами? Ничуть, — он почти выплевывает слова от переполняющего его презрения и, расстегнув манжеты, закатывает рукава, чтобы ничто не стесняло движений палочкой. Потому что если до этой упрямой головы не доходят слова, то, возможно, дойдут заклинания. Он намеренно становится между Грейнджер и дверью. Внутри все кипит. Но это уже не только злость. Есть что-то еще. Решимость. Там, где прежде жила трусость, которую он всегда в себе ненавидел, теперь обнаруживается странная сила — ее полная противоположность. И Грейнджер это чувствует. Он видит момент, когда ее охватывает собственное фирменное упрямство. Неудержимая сила сталкивается с недвижимым объектом. Она резко выдыхает через нос, упирается ногами в пол, поднимает палочку и направляет прямо на него. Ее взгляд оказывается почти таким же яростным, как безумно одурманенное сердце, колотящееся у него в груди. Первой атакует она. — Остолбеней! Красный луч едва скользит по краю его Протего. — У меня нет времени на этот бред! — Думаешь, кого-то будет волновать твое расписание? Инпедимента! Грейнджер вовремя пригибается и тут же отвечает новым оглушающим. Следом — Экспеллиармус. Оба заклинания проходят мимо. Так они и продолжают, обмениваясь заклятиями, сглазами и проклятиями с пугающим напором и скоростью. Она неуклюже, по-дилетантски перемещается по залу, а неточные вспышки то и дело рикошетят от зачарованных стен. Грейнджер в основном промахивается. Драко в основном поддается. И наблюдает, как тяжело ей дается настоящий бой. «Потому что они не учатся сражаться как следует», — думает он, и ярость снова поднимается внутри. Через несколько минут Грейнджер уже тяжело дышит, а Драко почти не вспотел. Он и раньше подозревал, что в дуэлях она будет не особенно хороша. Но почему-то все равно приходит в бешенство. Потому что если что-то случится — она окажется практически беззащитной. А если она вздумает сопротивляться новому порядку волшебного мира… с ней обойдутся гораздо хуже, чем с большинством. Если они доберутся до нее… если доберутся до Уизли и Поттера… — Сдавайся, Грейнджер! — Экспелли… — Депульсо! Грейнджер отбрасывает назад на несколько футов, и она глухо ударяется затылком о шкафы. Ругнувшись вслух, Драко тут же направляется к ней, при этом вся его ярость, весь его безудержный гнев в одно мгновение обращаются внутрь, против него самого. Грейнджер морщится от боли, когда он помогает ей подняться, и, что удивительно, не отталкивает его. Он осторожно ощупывает место удара на затылке. Пытается понять, насколько все серьезно, не слишком ли сильно она ударилась и не пошла ли кровь. Кровь — это то, что требуется для победы. Но только не ее кровь. Этого он не допустит. — Да что с тобой такое? — ее голос звучит уже скорее озадаченно и тише, чем обычно. — Больно же. На затылке она случайно касается его пальцев. Драко замирает, так и не убрав ладони из ее волос. На очень короткое мгновение вся его ярость окончательно исчезает. Грейнджер хмуро смотрит на него, уставшая после проигранной дуэли. А он стоит перед ней, одной рукой все еще касаясь ее затылка. И внезапно ощущает очень странное чувство. Смущение. Необычную, почти болезненную неловкость. И легкое головокружение. Он резко отстраняется, проводит ладонью по лицу и чувствует, как начинают гореть щеки. — Прости. Но взглянуть на нее он не может. Так близко от нее почти пахнет розами, пергаментом и всем, что необходимо. Драко на мгновение закрывает глаза, пытаясь прибегнуть к окклюменции. Не проходит и доли секунды, и он понимает, что ничего не выйдет. Между ним и его способностью обманывать себя встало нечто мерзкое. Нечто жалкое, живое, возмущенное — и такое, такое испуганное. Он резко выдыхает через нос. Любить — значит подготавливать. Но к этому его никто не готовил. — Да что с тобой такое? — спрашивает Грейнджер. Несмотря на нотку беспокойства, проскользнувшую в ее все еще раздраженном голосе, Драко не отвечает. В досаде он лишь легко ударяет кулаком по деревянной стенке шкафа над ее головой. А затем начинает отступать. Шаг за шагом он увеличивает дистанцию между ними, потому что теперь спасти его может только расстояние. И как можно большее. — Не говори потом, что я тебя не предупреждал. Но сердце уже колотится в груди как безумное предзнаменование. Развернувшись, Драко хватает свою мантию и почти выбегает из дуэльного зала. Что-то внутри него нарастает с пугающей силой. Заполняет легкие. Проникает в кости. Захватывает целиком. Лишь спустя несколько мучительных часов, проведенных в бесконечных размышлениях и попытках все обдумать, он наконец вынужден признать правду: гниль привязанности — глубокой, отчаянной привязанности — разрослась во что-то безвозвратно безнадежное.