Глава 18

— Расскажи мне все, — просит он. Гермиона с трудом пытается постичь, что это вообще значит. Она мысленно перебирает все, что последние восемь лет еще не успели поглотить целиком, прикидывая, как объяснить это мужчине перед ней так, чтобы он смог хоть что-нибудь понять, и не знает, с чего начать. — Только не перенапрягайся, Грейнджер. С этими словами он даже осмеливается изобразить некое подобие усмешки. Гермиона опускает голову, пряча улыбку. Взглянуть на него — значит рискнуть увидеть мираж симпатии. Поэтому она держит глаза опущенными — не смотрит и не мучается вопросом, не померещилось ли ей все это. — Просто… этого слишком много, — говорит она ему откуда-то издалека, с расстояния, которого ему уже не преодолеть. — Я даже не знаю, с чего начать. Гермиона выдерживает паузу. — А что ты помнишь? Обо мне. Вопрос производит странный эффект. Драко опускает взгляд, и усмешка на его губах утрачивает нарочитость. Гермиона пытается понять, что именно в ее словах его так расстроило. И тут все встает на свои места — она наконец находит объяснение той печали, которую так часто замечала в нем на протяжении последних месяцев. Цена Ретиненции ей непостижима. Ощущается ли это как шаг назад, как утрата, как старая одежда, которая больше не впору? Какую форму принимает горе, если оно не знает, чего именно лишилось? Как совладать с жизнью, в которой до сих пор отзывается эхом брак, скрепленный кровью, если самих этих уз ты больше не помнишь? С добротой, понимает она, внезапно задыхаясь от этого открытия. Именно так он ведет себя с ней — вел все это время и продолжает: с добротой. От этой мысли внутри разливается жестокая боль. Драко хмуро поджимает губы. — Не так уж много. Она не разочарована и не удивлена, но все же дарит ему одно воспоминание: — Я к тому, что в школе ты не особенно-то меня жаловал. Он явно не ожидал этого и с коротким смешком выдыхает через нос. Но мгновение спустя печаль снова овладевает им, и сердце Гермионы болезненно сжимается от сочувствия к нему — какую бы цену ему ни пришлось за все это заплатить. — Я рада… что теперь ты… хорошо ко мне относишься, — признается она. — По крайней мере, ты меня помнишь. Пусть даже совсем немного. Он смотрит на нее. От мягкости, мелькнувшей в его глазах, перехватывает дыхание. — Я тоже. Падает ли дерево, если некому услышать его падение? Разбивается ли сердце, если никто этого не видит? Но Гермиона снова возвращает внимание к делам войны, сводя этот момент к одной из множества уступок. Лишь бы не зайти слишком далеко и не переступить черту, которую она не собиралась переходить. С нее уже хватило. — Может… расскажешь о нашем первом свидании? Внезапный вопрос застает ее врасплох. — Что? — Давай начнем с чего-нибудь простого, — говорит Малфой, внимательно наблюдая за ней. — Как бы мне ни хотелось узнать, какая немыслимая цепочка событий привела меня сюда, расскажи сперва о нашем первом свидании. Он не спрашивает. Он предлагает. Подбрасывает ей эту мысль с той же непререкаемостью, что и ее собственный здравый смысл. Самый дорогой ей голос разума. Этот прием — тонкий, хитрый маленький маневр в разговоре — настолько в его духе, что она едва не улыбается. — У нас его не было. Драко склоняет голову набок, словно не вполне расслышал. — Ну правда, не было. Он смотрит так, будто находит это странным, и сама мысль о том, что его это удивляет, кажется Гермионе забавной. — Нет, я тебе верю, но… напомни… почему? Он слегка разворачивается на стуле, опирается локтем о спинку и задумчиво проводит рукой по губам. Взгляд невольно цепляется за это движение, но Гермиона тут же отгоняет знакомый образ. У нее начинает получаться все лучше. — Ну, Малфой, — бесцветно произносит она, возвращаясь взглядом к своим страницам и отказываясь улыбаться, — было тогда такое дело, как война… — Ах да. Слыхал об этом. Он щурится, и в уголках его глаз проступают морщинки. — Угу. К сожалению, она требовала довольно много внимания… — Неужели? — …а я, так уж вышло, имела к происходящему некоторое личное отношение. Теперь Гермиона уже не может сдержать улыбку. — Очень занята, полагаю. — Очень, — подыгрывает она, с тоскливой нежностью вспоминая их давние разговоры. — Время для свиданий было крайне неподходящее. — Могу себе представить. — Видишь ли, я тогда была весьма востребована… — От поклонников отбивалась, разумеется. — …пока… Нет, я про разрушение проклятий! А не… поклонников? Этого вообще никогда… — она смеется, сбитая с мысли его намеком. Их перебранка почти — почти — напоминает дежавю. Или, что еще хуже, служит доказательством привязанности. Странно снова это слышать, но не настолько, чтобы захотелось понять, что это значит. Он согласно хмыкает — то ли забавляясь, то ли просто подыгрывая, — и Гермиона прикусывает щеку изнутри. — В этом есть смысл, — добавляет он. — Значит, насколько я понимаю, я оказался весьма подхо… Драко обрывается на полуслове. Внезапно замирает, словно где-то совсем рядом только что сработал Маховик времени. Но никакого Маховика нет. Веселье мгновенно сходит с его лица — и с ее тоже. Война снова без остатка завладевает вниманием. Он поворачивает голову к окну. Все по-прежнему: темнеющее небо, тишина зимнего дня. Снаружи — холодный, промокший после недавнего дождя Уилтшир. Еще несколько минут, и наступят сумерки. Настенные светильники уже начинают мягко разгораться. Гермиона не слышит и не замечает ничего необычного. Три секунды полной неподвижности, а затем… Драко прикладывает палец к губам, молча встает, обходит стол, берет ее за руку и выхватывает палочку. Плавным движением он шепотом накладывает на их обувь чары, смягчающие шаги… Потому что Заглушающее оставляет в воздухе различимый магический след. Сердце бешено колотится. Драко проводит палочкой над столом, и книги мгновенно исчезают. Не выпуская руки Гермионы, он быстро и бесшумно уводит ее через библиотеку. Едва начавшие мерцать настенные светильники тут же гаснут сами собой. По браку Гермиона технически тоже Малфой. Она почти забыла, что Мэнор — живая, наделенная магией архитектура — принадлежал Драко задолго до того, как стал ее. Несколькими быстрыми шагами он увлекает их в самый конец библиотеки, к последнему стеллажу у стены. Драко пробегает взглядом по корешкам книг, когда Гермиона слышит едва различимый скрип двери где-то в доме — тихий, словно упавшая булавка. Ни одна створка в поместье не издает ни звука. Гермиона знает это наверняка. Мэнор сделал это нарочно. Незваные гости уже близко. Драко мгновенно обхватывает ее за талию и толкает их прямо сквозь стеллаж. Гермиона судорожно втягивает воздух — все происходит так быстро, он оказывается таким сильным, — но ее тело проходит сквозь иллюзию, и она, едва не споткнувшись, оказывается в темной нише. Драко тут же разворачивается обратно, лицом к библиотеке. Судя по мерцанию, сорвавшемуся с кончика его палочки, он беззвучным заклинанием возводит вокруг них заглушающий барьер. Затем прижимает палочку к виску и шепчет: — Luna Oculus. После чего направляет ее на Гермиону и повторяет те же чары. Гермиона моргает, и под действием заклинания ночного зрения мир становится чуть более отчетливым, окрашиваясь в бледно-серые тона. Теперь она видит библиотеку будто через толщу воды. Стеллаж больше не скрывает происходящего по ту сторону. Снаружи все по-прежнему. Только небо стало еще мрачнее. Ее руки снова начинают дрожать. Драко стоит неестественно прямо и выписывает палочкой короткие, стремительные узоры, словно безмолвно укрепляет защитные чары — или проверяет их. — Я ведь показывал тебе северо-восточный погреб? В нескольких милях отсюда? Гермиона вздрагивает от тихой ровности его голоса. — Д-да… — Аппарируй туда. Я следом. Неожиданно его слова больно задевают. Как он может так легко сказать ей уйти без него, тогда как она никогда не сумела бы. Хоть и пыталась. Она сверлит взглядом его затылок, жалея, что он не видит ее возмущения. — Нет. Ни за что. Мы уходим вместе. Он оборачивается и смотрит на нее так, что сразу ясно: возражений он не потерпит. — Я скоро к тебе присоединюсь. Аппарируй сейчас, Грейнджер, а я последую за тобой. Это приказ. Она с шумом выдыхает, едва сдерживая нервное раздражение. Меньше всего ей хочется оставлять его одного. Гермиона снова смотрит на библиотеку: там царит мертвенная неподвижность, а вокруг уже сгустилась непроглядная тьма, которую они различают лишь благодаря зачарованному зрению. Сердце бешено колотится. Адреналин снова перехватывает управление, а мысли несутся на предельной скорости. Она касается его предплечья и сжимает пальцы. — Ладно. Будь осторожен. — Даже не надейся, — бросает он, ни на мгновение не прерывая работу с защитными чарами. На краткий миг она замирает от того, как их шутка для двоих — привычка, мертвые призраки прошлого, чем бы она ни была — сама собой срывается с губ у них обоих. Гермиона собирается аппарировать и… остается стоять на месте. Она пробует снова. Всплеск адреналина быстро сменяется чем-то до жути похожим на панику. — Я не могу. Драко оглядывается через плечо, видит, что она все еще здесь, и на его лице отражается та же тревога. — Драко, я не могу. Я не могу аппарировать. Он обводит взглядом нишу, пытаясь понять, в чем дело. Рука с палочкой замирает. Война держится на логистике. Еще в самом начале враг через Министерство взял под контроль большую часть британской сети каминов. Орден, в свою очередь, монополизировал ресурсы, необходимые для создания портключей. Защитные чары имели решающее значение. Антиаппарационные барьеры всегда были одной из основ военной стратегии. Они встречаются взглядами — как загнанные в угол звери. До них доносится скрип дверных петель — это может быть только главный вход в библиотеку. Драко поворачивается и вглядывается в темноту. Их укрытие находится за дальней стеной комнаты, а несколько книжных стеллажей почти полностью заслоняют обзор. Если их обнаружат — бежать некуда, запасного плана нет. С каждой секундой шум крови в ушах Гермионы становится все громче. И вдруг меньше чем в полутора метрах от Драко в воздухе возникает парящая мужская голова. Гермиона едва не вскрикивает, судорожно вскидывая ладонь ко рту. Она застывает, силой выучки подавляя потрясение. Но мужчина находится по ту сторону водянистой иллюзии, сняв, судя по всему, маску невидимости. В его чертах Гермиона сквозь едва зародившуюся панику узнает Корбана Яксли. Или, возможно, человека, которого когда-то звали Корбаном Яксли. Рядом с ним возникают еще три головы. Они, должно быть, тоже снимают маски. В темноте проступают лица, тогда как все остальное по-прежнему остается невидимым. Никого из них Гермиона не узнает. — К хренам эти их защитные чары, — хрипло выдыхает один. Даже в темноте видно, как побледнело его лицо и как блестит на нем испарина. — Изнутри все зудит… — Захлопни пасть, — яростным шепотом бросает другой. Все трое явно с трудом держатся на ногах. Их лица лоснятся от напряжения, дыхание накатывает быстрыми, неровными волнами, а выражения искажены сильнейшим дискомфортом. Один из них как будто дергает себя за ворот. — Обыщите жилые помещения, — едва слышно приказывает им Яксли. — Не облажайтесь: она нужна нам живой. Всех остальных устранить, но без лишнего шума. И помни, — теперь он обращается к одному из Пожирателей, — не вступай с ней в бой в одиночку. Молодому человеку явно не нравится, что выделили именно его. Он хмурится, а затем его голова, как и головы остальных, исчезает: все трое снова скрываются за масками невидимости. Гермиону пробирает ледяной ужас. Остается лишь Яксли. Он подходит к иллюзорному стеллажу и замирает почти в шаге от них. Он парит перед ними одной головой, без тела — чудовищное, противоестественное зрелище. Кожа туго обтягивает кости и мышцы лица, неестественным образом лишенного возраста. Волосы гладко зачесаны назад и черны как смоль. Ни единой седой пряди. В отличие от остальных, он не испытывает ни малейшего дискомфорта. Но хуже всего его глаза: багровые радужки на фоне ярко-красных белков. От одного взгляда на них Гермиону передергивает от отвращения. Она уже видела такое прежде. В свое время полностью развившееся Четвертое Непростительное погубило немало членов Ордена. Но тогда проклятие внедряли в членов Ордена, и за одну ночь оно превращало их в жестоких отступников. Четвертое было чумой — зло, намеренно превращенное в болезнь и пущенное среди них. Но сейчас оно предстает перед ней в каком-то ином обличье. Чудовище. Мысль всплывает где-то на задворках сознания, словно забытая сноска. Потому что именно это Четвертое и создает. Чудовищ — целиком и полностью. На мгновение Яксли словно чем-то заинтересовывается. Он хмурится, обводя взглядом то, что должно казаться ему лишь старинными дорогими книгами, спрятанными в глубине библиотеки. В воздухе возникает рука — такая же парящая, отделенная от тела: Яксли снимает перчатку. Он тянется к тому, что, судя по всему, принимает за книгу… Но останавливается в последний миг — его пальцы едва не касаются кончика палочки Драко, направленной на него из-за иллюзии. Время словно замедляется, воздух тяжелеет. Пальцы Гермионы крепче сжимают древко из виноградной лозы. Не успев даже подумать, она применяет окклюменцию. И впервые происходит нечто иное. Стены и зубчатые укрепления стремительно выстраиваются в ее сознании, но то, что прежде ощущалось как отстранение — защитный ров, пустота, — теперь обретает форму крепости. Прочной, основательной, совсем другой по своей природе. Не отгораживание, а умение владеть этой силой. Стоя за спиной Драко, Гермиона сосредотачивает взгляд на том участке шеи Яксли, куда достаточно направить короткий, точный импульс Праэродо и быстро с ним покончить. Насилие рождается внутри нее вместе с намерением — точное, выверенное, необходимое. Но до этого не доходит. Всего несколько секунд спустя Яксли словно стряхивает с себя наваждение и выныривает из мысленного тумана. Он резко разворачивается, натягивает перчатку и надевает маску, вновь становясь невидимым. Гермиона будто застревает в этом мгновении: еще несколько ударов сердца она стоит неподвижно, напряженная и готовая к действию. Она осознает, что Драко, протянув руку назад, все это время крепко держал ее за предплечье, лишь когда он разжимает пальцы. После нескольких долгих безмолвных секунд наблюдения он наконец шевелится. На всякий случай накладывает внутри ниши еще одни защитные чары и лишь после этого позволяет себе вдохнуть. Он поворачивается к Гермионе, резко хватает за плечи и, к ее удивлению, прижимается лбом к ее виску, прерывисто дыша. Это неожиданный жест возвращает Гермиону к реальности. Сначала она осознает собственное дыхание. Затем — пальцы, крепко сжимающие ее плечи. Потом вспоминает, где они находятся, что происходит и что им предстоит делать дальше. Разум Гермионы переключается с готовности к немедленной атаке на внезапно нахлынувшее облегчение. — Мы в порядке, — наконец шепчет Драко, выждав долгую минуту, пока они оба не успокаиваются. Он быстро целует ее в висок, затем отпускает и снова смотрит в погруженную во тьму библиотеку. Гермиона медленно выдыхает, пережидая этот момент; должно быть, его тоже преследуют призраки прежних привычек. — Не думаю, что они станут здесь задерживаться, — шепчет Драко осипшим голосом. — У тебя где-нибудь лежат важные материалы? Она давно усвоила не оставлять срочные исследования, зелья и записи по разрушению проклятий разбросанными в кабинете или где-либо еще в поместье, когда она ими не занимается. В ответ на его вопрос Гермиона лишь качает головой: слова тонут в хаосе возможных вариантов и сценариев, которые она перебирает в уме. Драко надолго замолкает, также погруженный в расчеты. — Глаза Яксли… — бормочет она, но растерянность поглощает остаток фразы. — Что это было? Как они сюда попали? Он вздыхает и проводит ладонью по лицу. Его широко раскрытые от потрясения глаза слабо отсвечивают зеленым под действием чар ночного зрения. — Не знаю. Пока не знаю. То, что главный шпион Ордена ничего не знает об этом проникновении, не сулит ничего хорошего. Драко встревожен куда сильнее, чем показывает. — Ты в безопасности? Конечно, она думает и о других агентах Ордена. Но сейчас ее волнует только один. Драко оставляет вопрос без ответа. — Они ищут тебя. Нужно вытащить тебя отсюда. Следующие несколько минут они действуют согласно основным протоколам: Драко достает из мантии небольшой блокнот и перо с зачарованными чернилами. Гермиона быстро пишет срочные сообщения Военному совету и командирам подразделений, сообщая о крайне тревожных событиях. По настоянию Драко она предупреждает Орден: в Мэнор не являться, считать его скомпрометированным и не посылать ни помощь, ни подкрепление — это создаст слишком большой риск и оставит много сведений, по которым их можно отследить. Несколько минут тишину нарушает лишь скрип ее пера. Ответы приходят почти сразу. И Блейз, и Тео пишут, каждый по-своему выражая тревогу и спрашивая, нужна ли ей помощь, но Гермиона спешит заверить их, что она с Драко. Снейп отвечает сухой формулировкой по протоколу — чем-то вроде «принято, благодарю», только без «благодарю». — Сообщи Аластору, что пока ты в безопасности, — говорит Драко, не сводя глаз с библиотеки. Он стоит свободно, готовый в любой миг двинуться, крепко сжимая палочку в левой руке. — Но если до завтрашнего рассвета от тебя не будет вестей, пусть исходит из худшего и начинает с Яксли. Гермионе не нравится эта мрачная окончательность. И уж тем более не нравится, что самого себя Драко словно вовсе исключает из уравнения, но все возражения она пока откладывает. Времени на ссору хватит потом — уж об этом она позаботится. Грюм сообщает, что Военный совет уже уведомлен о случившемся. После этого руки все еще дрожат. Здесь, в темноте ниши, надежно скрытая от чужих глаз, постепенно отходя от выброса адреналина после того, как их едва не обнаружили, после едва не начавшегося ближнего боя, в котором они оказались бы загнаны в угол, Гермиона на мгновение обращается внутрь себя, проверяя прочность окклюменции. Никогда прежде та не была настолько устойчива.

***

Они решают переждать. Внезапное вторжение теперь случается редко. На доске осталось слишком мало фигур, и хотя в последние годы тактический и магический перевес медленно, но неуклонно склонялся в пользу Ордена, ни одна из сторон до сих пор не решалась на столь рискованный ход — проникнуть в известное или предполагаемое убежище противника. Возможные потери того не стоили. Если не считать планов Ордена на Ливерпуль, эта засада совершенно выбивается из общей картины. Кромешная зимняя ночь опускается на них, словно дурное предзнаменование. В нише размером с небольшую комнату сгущается холод. Через несколько минут тишина начинает давить — в ней уже не покой, а напряженное ожидание. Драко стоит у иллюзорного стеллажа, словно часовой, не ослабляя бдительности ни на миг. Вместо того чтобы позволить тревоге сгуститься в груди — что странно, учитывая ее окклюменцию, — Гермиона оглядывается. Бегло осмотрев альков, она садится на койку у стены. По мере того как лунный свет выхватывает все больше деталей, ниша оказывается маленькой тесной комнатой, шага четыре в длину и ширину. В ней стоит самая простая мебель: стол, койка и что-то вроде верстака. Вдоль стен тянутся полки, заставленные рядами и рядами каких-то… — Драко, — шепчет Гермиона. — Что это за место? Он стоит к ней спиной, скрестив руки на груди. Выражения его лица ей не видно, зато силуэт говорит сам за себя: плечи едва заметно опускаются. Она замечает небольшой перевернутый котел, аккуратно убранный в угол. Встроенный в каменную стену стеклянный шкаф, полный флаконов с зельями и ингредиентов. А затем, словно последняя деталь головоломки, — Омут памяти в другом конце комнаты, в отдельном закутке. В ее сознании все сходится, словно первое упавшее домино запускает цепную реакцию. Сердце бешено колотится, не поспевая за новыми, еще не проверенными выводами. Флакон, который он отдал ей прежде, вдруг начинает тяжелее оттягивать карман — теперь его значение ощущается как никогда остро. — Наверху есть портключ, спрятанный в твоем кабинете, — говорит он. — Это наш лучший шанс быстро выбраться отсюда. В голове Гермионы царит вихрь мыслей. — Как ты понял, что они здесь? Как давно ты знаешь об этом месте? Как вышло, что я никогда о нем не слышала? Для чего его использовали? Вопросы множатся один за другим, но разбираться с ними придется позже. — Защитные чары, — отвечает он. — Я чувствую их через Мэнор. — А сейчас? — Да. — Они все еще здесь? — Да. Тревога в груди становится все острее. Опять же, несмотря на окклюменцию. Гермиона еще раз пытается аппарировать, но безуспешно. Время тянется мучительно медленно, и каждое мгновение ощущается особенно остро. Проходит пять минут — триста тревожных секунд, — и она уже не находит себе места от страха и напряжения. Гермиона встает и делает несколько шагов, пытаясь стряхнуть с себя остатки адреналина. Как хороший солдат, она снова перебирает все возможные варианты. Прошло уже на несколько минут больше, чем потребовалось бы группе из четырех человек, чтобы обыскать весь Мэнор. То, что незваные гости все еще здесь, не сулит ничего хорошего. Они с Драко не могут аппарировать, не могут рискнуть выйти через парадную дверь и попасться на глаза, не могут вызвать подкрепление или воспользоваться единственным работающим камином в поместье — за ними, скорее всего, последуют. Вступать в бой тоже нельзя: их двое против четверых, и сражаться придется насмерть. А если они увидят Драко, если увидят его… — Грейнджер. Низкий голос Драко обрывает поток ее мыслей. Он оглядывается через плечо. По его глазам Гермиона понимает, что разум надежно закрыт окклюменцией, но его спокойствие все равно становится твердой почвой у нее под ногами. Вместо слов он протягивает ей руку, не оборачиваясь до конца. Несколько мгновений она не понимает, что ей делать с этим жестом. Но в конце концов подходит ближе и хватается за его ладонь, как за спасательный круг. Он сжимает ее пальцы. И Гермиона молча умоляет свое сердце не придавать этому большего значения, чем есть. Корит свою окклюменцию за то, что та позволила этой маленькой, глухой боли остаться. Она думает, и ждет, и постепенно обмякает от бессилия, прижимаясь лбом к его плечу. Но заставляет себя остановиться на этом. Только это. И ничего больше. — Мы справимся, — говорит он с тихой уверенностью. Почти обещание. Хотя обещаний они не дают. Возможно, их — его — здесь удерживает всего лишь близость, продиктованная обстоятельствами. Близость обреченных, как однажды пошутил Джордж. Когда ты в самой гуще событий, выхода не видно, время разверзается пугающей неизвестностью, а ты уже слишком хорошо знаешь, на что способен враг. Сильнее всего тянешься к тем, кто сидит с тобой в одном окопе: к товарищам по оружию, вместе стоящим в очереди, чтобы постучать в дверь смерти. Различия и разногласия исчезают; уже неважны ни убеждения, ни чистота крови, ни размер хранилища. В конце концов остаются лишь тела, дожидающиеся жатвы. Но все — даже смерть — кажется не таким страшным, если встречать ее вместе. Но Гермионе пока не хочется уходить. Не сейчас, когда его рука лежит в ее ладонях. — Они пришли за мной, — произносит она вслух, прикидывая возможные планы действий. Окклюменция придает ей смелости, хотя неизвестно, как долго это продлится. Драко крепче сжимает ее пальцы. — Они тебя не найдут. Она надолго задумывается над его словами. — Я нужна им живой. И, может быть, им стоит меня заполучить, если только так мы сможем выбраться. Если это убережет тебя, — слышит она собственную мысль. Спокойную, ясную, лишенную страха. Гермиона задается вопросом, не окклюменция ли говорит в ней. Но понимает, что нет. Со стенами или без, со страхом или без него — она все равно рассматривала бы такой вариант. Он не отвечает, не двигается и ничем не показывает, что услышал. — Откуда они узнали, что им нужна именно я? — выдыхает она, всего лишь размышляя вслух. И снова тишина. Он никак не реагирует. Дыхание Гермионы постепенно выравнивается в тесноте грудной клетки. Неподвижность, тишина и темнота обманывают разум ложным ощущением безопасности; и хотя все ее чувства по-прежнему обострены до предела, ей удается собрать мысли воедино и попытаться понять, что происходит. Она вспоминает коттедж «Ракушка» несколько недель назад — кажется, с тех пор прошла целая вечность, — где они получили сведения о том, что Яксли поручили выяснить, почему их мощные проклятия не наносят Ордену ожидаемого урона. На протяжении всей войны у Пожирателей смерти были создатели заклинаний — целые смены специалистов. Но они не могли знать, что у Ордена есть собственная разрушительница проклятий, работающая дни и ночи напролет. Не знали и о шпионах, передававших сведения о контрзаклятиях. Похоже, теперь они наконец все поняли. Потому что кто-то из них уже мог быть раскрыт… От мысли о единственном сценарии, которого она не в силах вынести, у Гермионы перехватывает дыхание. Не замечая того, она сильнее сжимает ладонь Драко. Он проводит большим пальцем по ее костяшкам. Почувствовав, с какой силой ее накрывает тревога, Гермиона тут же заталкивает все это на задворки сознания. Сначала они выживут. Желание и все его последствия могут подождать. В конце концов она погружается в почти медитативный счет. Спустя несколько сотен секунд Драко внезапно напрягается. — Они пропали. — Ушли? Ты уверен? Но он встревожен. — Они словно исчезли из самого пространства. Они что-то сделали с защитными чарами… Гермиона выпрямляется, и Драко отпускает ее руку. Он накладывает заклинание для обнаружения защитных чар, и на застеленном ковром полу ниши одна за другой проступают руны. Ей совсем не нравится тревога в его глазах. Драко проводит обеими ладонями по лицу, запускает пальцы в волосы, а затем вся напряженность его внимания, до сих пор прикованного к темной библиотеке, обрушивается на нее. Несколько долгих мгновений он смотрит на Гермиону диким взглядом. — Что такое? В животе сворачивается тугой узел дурного предчувствия. Драко сглатывает. — Если они что-то сделали с защитными чарами, это может означать, что сюда направляются другие. Он срывается с места и выхватывает из одного из шкафов флакон. — Нам нужно уходить. Сначала Драко накладывает на себя дезиллюминацию, а затем для надежности зачаровывает все на себе на невидимость. Это не то же самое и далеко не так совершенно, как настоящая невидимая одежда, но придется обойтись этим. Гермиона принимается делать то же самое, но он ее останавливает: — Что ты делаешь? Нет. Нет, ты остаешься здесь. Гермиона хмурится; сердце колотится где-то в горле. — Что, прости?! — Я схожу за портключом и вернусь за тобой сюда. «Грейнджер, Малфой настаивает на том, чтобы твое положение в Ордене было аннулировано, допуск пересмотрен, а участие в боевых действиях навсегда приостановлено…» — Не согласна. Это слишком рискованно, не говоря уже о том, что совершенно не нужно… — Мне плевать, нужно это или нет. Мы не будем это обсуждать. Оставайся здесь, — говорит он, кладя блокнот и перо с зачарованными чернилами на койку. — Если я не вернусь через час, сообщи Аластору и Гавейну, чтобы пришли за тобой и привели подразделение Билла. Или аппарируй в погреб, если получится… — Малфой… — …и следуй… Грейнджер. Ну уж нет. Гермиона поворачивается к тому же шкафу и, быстро пробежав взглядом по флаконам в поисках того, который, должно быть, взял он, находит еще одну порцию зелья невидимости. Едва она успевает вытащить склянку, как сильные пальцы смыкаются на ее запястье. Драко разворачивает ее к себе, а с его губ — отрывисто, по слогам, с нескрываемой злостью — срывается ее фамилия. И больше всего на свете ей хочется сказать ему: не смей больше произносить это, никогда больше не называй меня Грейнджер. Она отказалась от этого имени пять лет назад — как он посмел забыть? Но она заставляет себя отступить от этой грани и ограничивается малым: отвечает на его вызов собственным, и они сверлят друг друга взглядами. — Напоминаю: ты убедил их, что ненавидишь Мэнор, — говорит Гермиона как можно спокойнее и медленнее, словно объясняет ребенку закон трансфигурации Гэмпа, но слова все равно сочатся едва подавляемой яростью. — Твое прикрытие держится на переданных тобой сведениях, а ты сообщил им, что это место — оплот Ордена. Как, по-твоему, будет выглядеть, если тебя поймают здесь? Она видит, что Драко признает справедливость ее доводов, но все равно отказывается их принимать. И продолжает: — Один неверный шаг, один изданный тобой звук, одно попавшее в тебя заклятие — и тебе конец, агент Малфой. Твое прикрытие раскрыто, все кончено. И мне не нужно напоминать, что ты и без того ходишь по очень тонкому льду… — Они ищут именно тебя, — шипит он, словно сводя личные счеты с каждым произнесенным словом. — И если ты думаешь, что я не обездвижу тебя прямо на месте… — Мой муж не посмел бы так предать мое доверие. Надеюсь, ты тоже не посмеешь. Вот только ее муж посмел бы. Прежний Драко совершенно точно обездвижил бы ее ради ее же безопасности. Он уже делал это раньше. Но ему об этом знать необязательно. Судя по возмущению на лице Драко, его возражение умирает долгой и мучительной смертью. Он упирается языком в щеку; вид у него настолько взбешенный, что Гермиона уже почти ожидает, что он снова назовет ее грязнокровкой. За пять лет брака она научилась выбирать, за что стоит сражаться. И умеет распознать победу, когда та сама идет ей в руки. — Вместо того чтобы тебе подниматься наверх, а потом возвращаться за мной, мы — вдвоем — идем туда невидимыми, пробираемся в кабинет и вместе используем портключ. Не дай бог что-нибудь пойдет не так, но если пойдет, вдвоем у нас будет больше шансов. В своем заключительном доводе она не упоминает клятвы, которые когда-то зачитывала ему, — слова, которых он не помнит. Куда ты, туда и я. Твоя сила — моя сила, твой путь — мой путь… — Грейнджер, у нас нет на это времени, — выговаривает он сквозь стиснутые зубы. — Согласна! Поэтому идем. — Мерлин тебя раздери, какая же ты невыносимая, — он проводит рукой по волосам и лишь на мгновение погружается в раздумья, возможно пытаясь найти компромисс… — Пожалуйста, не оставляй меня. Голос Гермионы предательски дрожит — иначе и быть не могло. Несмотря на окклюменцию. Несмотря на его несгибаемость перед лицом ее неудержимости. Она не говорит того, что остается запертым за жестким блеском саднящих глаз: Пожалуйста, не оставляй меня страдать в одиночестве на этой земле. Пожалуйста, не уходи, чтобы больше не вернуться. Пожалуйста, не оставляй меня. Никогда больше меня не оставляй. — Если для тебя это ничего не меняет, — шепчет она, чувствуя, как из нее уходит весь запал, — я предпочла бы быть там, где ты. Пожалуйста. И то, что она пытается сказать, сочится сквозь дрожь в ее голосе, но он не способен это понять, пока ей приходится спорить с ним об этом: на грани между жизнью и смертью позволь мне оказаться там, где и ты. Его ярость сходит на нет в одном долгом, раздраженном выдохе. Гермиона без труда считывает его и не позволяет облегчению отразиться на лице. Она подавляет эмоции, которым сейчас не место. И хотя каждая секунда на счету, он еще некоторое время смотрит куда-то вдаль, а потом спрашивает: — Ты закрыла разум, да? Гермиона тихо подтверждает. Драко один раз кивает и тут же раздраженным шепотом выдает ряд указаний: — Портключ — это неработающий снитч в белом платке. Он лежит в углу третьего ящика, с правой стороны твоего стола. Если что-нибудь случится, сразу беги к нему. Если я отпущу твою руку, оставайся на месте, пока я за тобой не вернусь. Никаких заклинаний. Не колдуй. Веди себя как можно тише, если, конечно, сумеешь. Если начнется бой, поверь, я в состоянии о себе позаботиться. Ни при каких обстоятельствах не вмешивайся, ясно? Жди, пока все не утихнет и я не приду за тобой, либо беги к портключу. Гермиона кивает, хотя с некоторыми пунктами не согласна, и откупоривает флакон. — Куда ведет портключ? Пугающая напряженность в его глазах мгновенно сменяется тревожной пустотой. — Я… Я не помню. Она замечает тот самый миг, когда он подавляет панику. — Но уверен, что там будет безопаснее, чем здесь, — добавляет он, после чего берет ее за руку и выпивает зелье. Гермиона делает то же самое. Они исчезают из виду. Пространство вокруг нее растягивается до бесконечности, чужое и тревожное; она словно лишается тела, теряет очертания, и только осязание остается. Невидимость мешает уверенно ориентироваться среди предметов, поэтому главным якорем для нее служат пальцы Драко, так крепко сжимающие ее руку, что она чувствует его пульс. Он идет первым, а Гермиона осторожно движется следом. Они медленно и бесшумно прокладывают путь сквозь темноту, стараясь держаться ближе к стенам и помня, что где-то в поместье все еще могут скрываться такие же невидимые Пожиратели смерти. Он ведет ее так, словно знает наизусть, — без неловкости и колебаний. Стоит ей приблизиться к его спине, как его свободная рука всякий раз находит ее талию. Едва ощутимые подергивания за свитер или петлю на ее джинсах подсказывают ей, когда остановиться, тронуться или замедлиться. Он держит ее прямо за собой, прижимая к себе так, чтобы они занимали как можно меньше места. Он всегда был тактильным; но Гермиона не позволяет себе задумываться. Вместо этого винит свою несовершенную, но каким-то чудом все еще действующую окклюменцию за то, что вообще дала ей это заметить. Мэнор погружен в зловещую тьму и кажется совершенно пустым. Гермиона напрягает все чувства, прислушиваясь к любому звуку, высматривая хоть малейший отблеск и пытаясь уловить запах темной магии, но не замечает ничего. Наконец они добираются до второго этажа. У входа в главный кабинет Драко останавливается. Дверь распахнута. Но внутрь он не входит. Гермиона считывает его по малейшей заминке в движениях. Он внезапно разворачивается, берет ее за плечи и ведет назад. Он так близко, что она чувствует тепло его тела. Он подводит ее к стене напротив открытой двери кабинета и ставит чуть в стороне. А потом его рука скользит вниз с ее плеча, находит ладонь, лишь раз сжимает ее — и отпускает. Гермиона на мгновение цепляется за его пальцы, охваченная легкой паникой, но в конце концов уступает. Ей требуется вся сила воли, чтобы не последовать за ним. Сердце яростно отбивает ритм в груди. Она напоминает себе, что нужно дышать. Дверь открыта, и Гермиона предполагает, что Драко только что проскользнул внутрь. Даже с зачарованным зрением вокруг почти ничего не различить. Она видит лишь пустоту кабинета, свой стол и смутные очертания комнаты, лишенные подробностей. Проходит шестьдесят секунд, затем девяносто, сто двадцать… Ближе к двухсотой секунде она улавливает едва слышный шепот заклинания. Внутри кабинета одно за другим срываются сразу несколько проклятий: зеленые и фиолетовые вспышки, свист огненных чар, опаляющих обои и книги за столом. В сознании Гермионы время почти замедляется, отмеряемое каждым вдохом. Адреналин обостряет ее внимание до небывалой ясности. Кончики пальцев холодеют, зубы начинают стучать, и она стискивает их, чтобы унять дрожь. Она успевает подавить испуганный вздох, когда посреди комнаты возникает темная линия — растущее черное пятно в лунном свете, неподвижно парящее в пространстве. Лишь через мгновение Гермиона понимает, что это кровоточащая рана посреди груди, пачкающая невидимую одежду. Мужчина падает на пол, и в тот же миг становится видна его голова — вероятно, Драко сдергивает с него маску. Предсмертный взгляд мужчины опускается к полу у открытой двери. Его глаза не мигают и словно смотрят прямо на Гермиону. Изо рта, носа и ушей сочится кровь. Голова без тела. Ей нестерпимо хочется броситься внутрь, но комната перед глазами мерцает, и чары иллюзии то проступают, то растворяются в реальности. Несколько мгновений спустя обманчивая пелена спадает. В кабинете не так темно, как казалось. Сквозь окно льется лунный свет. Стены покрыты огромными рунами, начертанными кровью. Здесь они замаскировали защитные чары. Справа от нее скрипит дверь… Гермиона принимает мгновенное решение и безмолвно накладывает поперек открытого проема барьерное заклятие. Но ее палочка все равно испускает едва заметное мерцание. Гермионе хватает присутствия духа пригнуться и откатиться в сторону. Оглушающее заклятие ударяет в стену, у которой она стояла всего две секунды назад. Затем в кабинет кто-то вбегает, раздается вскрик пораженного чарами мужчины, а следом начинается борьба: судя по глухим ударам, два тела валятся на пол. Заклинания срываются одно за другим, некоторые бьют мимо. Гермиона слышит лишь голос Яксли — Драко колдует безмолвно. Она зажмуривается, не в силах совладать с нарастающим ужасом при звуках борьбы: задетая мебель, хриплые стоны и приглушенные вскрики, удары одного о другое, брошенные предметы, звон разбитого стекла. Воображение слишком легко заполняет самыми страшными картинами комнату, которую невидимая схватка разносит в клочья. Но она напоминает себе, что Драко дал ей четкие инструкции. Она кивнула, согласилась. Она должна довериться ему… На пол с грохотом падает палочка и выкатывается за дверь кабинета. Боярышник. Гермиона узнала бы ее где угодно. Она ждет, что Драко подберет палочку, но шум борьбы уже перемещается в другой конец комнаты. Гермиона хватает ее и закрепляет у бедра. Внутри вспыхивает паника. Теперь Драко без оружия. В коридоре раздаются шаги — несколько человек поднимаются по лестнице. Один из них совершает ошибку, окликая Яксли. Жизнь или смерть — порой всего лишь случайность. Орел или решка. Да или нет. Гермиона знает: обещаний в таких обстоятельствах не дают. Но ждать, пока монета упадет, она не собирается. Сквозь окклюменцию ее намерение закаляется до стали; там, где прежде была лишь смутная отстраненность, теперь есть якорь — человек, удерживающий ее волю и направляющий ее магию. Не видя иного выхода, Гермиона, стоя рядом с открытой дверью кабинета, собирает всю свою сосредоточенность и безмолвно направляет к лестнице ровную, контролируемую струю Адского пламени. Из кончика ее палочки вырывается огненный василиск — ослепительный от жара и неистовой мощи. Последовавшие крики тонут в реве пламени. Магические силы стремительно иссякают: чудовищное напряжение заклинания вытягивает их сверх меры, а окклюменция становится проводником, усилителем, катализатором. Через несколько бесконечных секунд голоса наконец стихают, и Гермиона начинает сматывать змея обратно к себе. От чудовищного усилия, необходимого для контроля, ее магия словно горит изнутри. Адское пламя с такой скоростью втягивается обратно в палочку, что отдачей Гермиону отбрасывает на пол. В грудь ударяет резкая волна жара. А затем наступает неестественная, оглушительная неподвижность. Мэнор снова погружается во тьму. На несколько мгновений Гермиона теряется в полной слепоте: зачарованным глазам требуется время, чтобы привыкнуть к непроглядному мраку после того, как она словно смотрела прямо на солнце. Едкий, удушливый запах заполняет воздух. Она едва сдерживает приступ кашля. В голове — белый шум; все ощущения приходят с запозданием, медленные и тяжелые. Когда зрение возвращается, она видит, что коридор выжжен дотла. Воздух забит дымом и смрадом обгоревшего дерева и плоти. На другом конце, у верхней площадки лестницы, лежат два почерневших неподвижных тела. За густой пеленой, липкой и царапающей горечью оседающей в горле, их почти не разглядеть. Гермиона вползает в кабинет. Она дышит слишком громко, но никак не может унять судорожные всхлипы. Напрягая слух, пытаясь разобрать хоть что-нибудь сквозь грохот собственного сердца, она различает в комнате еще чье-то слабое, прерывистое дыхание. Пальцы касаются чего-то мокрого. Взгляд следует к источнику растекающейся лужи крови: нож для писем вонзен в шею головы, парящей без тела. Немигающие красные глаза устремлены в потолок. Гермиона оседает на пол. Конечности наливаются свинцом от усталости, раскалывающей до самых костей. Зрение темнеет по краям. Но терзающего ее страха больше нет. Она слышит, как открывается и закрывается ящик стола. В воздухе возникает парящий платок, а чья-то рука судорожно нащупывает ее волосы, голову, щеку, шею. Где-то над ней, во тьме — его дыхание, вырвавшееся с облегчением «слава Мерлину» и вереница ругательств между прерывистыми вдохами. Он опускается рядом и неловко, но крепко притягивает ее к себе. Затем платок выпадает из его ладони, и Гермиона чувствует знакомый неприятный рывок в животе — их уносит в другое место.