Глава 17

Пасть, с самого начала одержимая ненасытным голодом, всегда забирает одно из двух: твою волю или твою жизнь. Живя внутри нее, Драко на собственном опыте узнает: достаточно неверного шага — и она отнимет и то и другое. И даже больше. Но одного она не сделает никогда — не оставит тебя прежним.

***

Ему пятнадцать, когда он сам ставит себе диагноз. Привязанность — слишком слабое слово для того, что с ним происходит. И все же он вынужден признать, что у этого чувства есть название, хотя ни разу не произносит его вслух и даже в мыслях старательно обходит стороной. Это слово так и остается где-то за гранью сознания, добравшись до последней стадии горя. Отрицание — уже пройденный этап, а гнев, торг и депрессия объединяются в профсоюз у основания его черепа и устраивают пикет против злоупотребления окклюменцией. Выход только один — держаться на расстоянии. Она на бегу задевает его плечом, спеша Мерлин знает куда, а он не бросает ей вслед ни единого оскорбления. Он замечает, как она смотрит на него, приоткрыв губы в безмолвном вопросе, на который он не отвечает. Когда она окликает его, он делает вид, будто не слышит. Когда вокруг нее поднимается суматоха, он уходит прочь. Когда она сердито фыркает и одаривает его угрожающим взглядом, он подавляет пугающее, невыносимое желание произнести ее имя. Она входит в комнату — и он отводит глаза. Что делают с гнилью? Ее вырезают. Выжигают пораженное, чтобы спасти целое.

***

— Можно тебя кое о чем спросить? Драко с усилием отрывается от книги, замаскированной чарами. Безо всякого вступления, словно речь идет о чем-то понятном им обоим, Нотт продолжает: — Что будет, если ты… не захочешь пойти по стопам отца? По мнению Драко, Теодор Нотт — образцовый слизеринец: он никогда не бывает слишком далек от истины, но и не подбирается к ней настолько близко, чтобы его можно было в чем-то уличить. Драко задумывается. — Ничего хорошего, полагаю. Тео отвечает сухим смешком и ничем не выдает, устраивает ли его услышанное. Драко наблюдает за ним, хотя мыслями он уже не здесь. Он где-то далеко, у себя в голове, рассеянно следит за однокурсниками. Он замечает, как Тео пытается прочитать название на корешке его книги. В другом конце Большого зала трое гриффиндорцев обмениваются понимающими взглядами. У каждого на руках — свежие шрамы, а лица мрачнее тучи. Возможно, сами того не осознавая, они строят планы, которые приведут их прямиком в пасть, готовую их поглотить. Драко резко захлопывает книгу и пододвигает ее сидящему рядом однокурснику. — Фините Инкантатем. Если и правда хочешь научиться. Он возвращается к обеду, но овсянка кажется совершенно безвкусной. Замаскированная чарами книга, запрещенная во всей Европе, была тайком доставлена в старую антикварную лавку за совершенно неприличное количество галлеонов. В ней подробно описываются арифмантические свойства редчайших незаконных ингредиентов, используемых в зельях для малоизвестных ответвлений темных искусств. Если понадобится, можно опередить события на три хода еще до того, как поймешь, в какую игру тебя втянули. Тео забирает книгу и уходит, так и не притронувшись к еде.

***

Сначала он слышит о драконах. В Котсуолдсе обрушивается небольшое эльфийское поселение, погребая всех под обломками, а туннели под декабрьским дождем превращаются в дымящуюся братскую могилу. Эта история не попадает на первые полосы. Не удостаивается даже последних страниц «Пророка». Драко узнает о ней лишь потому, что кое-кто весь день тихо шмыгает носом, не в силах справиться с горем. Поздним вечером, уже после отбоя, он перехватывает Луну Лавгуд в коридоре. — Где ты это взяла? Драко поднимает перед ней свежий номер «Придиры». Целая полоса отведена некрологам — тем немногим, чьи тела удалось опознать среди останков того, что когда-то было общиной, находившейся под защитой Министерства. Горстка выживших лежит в больнице Святого Мунго с тяжелыми ранениями. Остальные — домовые эльфы, освобожденные от службы одеждой или смертью хозяина и нашедшие единственное место в магической Британии, где их принимали, — обгорели до такой степени, что их невозможно было узнать. Темный Лорд нигде не упоминается напрямую. Ни единой зацепки, которая позволила бы Министерству на законных основаниях конфисковать выпуск «Придиры». Но между строк все и без того очевидно. — Папа дал… — Драконы? Красноглазые, противоестественные создания, ведущие себя так, как прежде не вел ни один из их сородичей. — Можешь не закрываться от меня окклюменцией, Драко. Я ведь не легилимент. Он расспрашивает ее, откуда у них эти сведения, что именно говорят очевидцы, кто они такие и где их найти. Но Лавгуд остается верна журналистской этике: их газета никогда не станет подвергать опасности свои источники. — Преданность важна, — произносит она, уходя. — Только благодаря ей мы продолжаем доверять друг другу и остаемся людьми. Несколько дней спустя «Пророк» сообщает о найденных на окрестных холмах останках Китайского огненного шара. Третья страница, перед кроссвордом. От силы пятьдесят слов. Газета не упоминает, что у дракона отсутствовали внутренние органы, кишечник, часть глотки и кожа — все удалено с хирургической точностью. Не упоминает и о том, что все тело существа покрывали следы «Круциатуса». Обо всем этом Драко узнает сам.

***

В какой-то момент своего ученичества Драко усваивает несколько вещей. Во-первых, Антонин Долохов — методичный и чрезвычайно умный волшебник, одержимый стремлением раздвинуть границы возможного в магии, какой бы ни была цена. Во-вторых, великая магия требует великой платы.

***

— Слышала, они нашли какую-то тайную комнату. — Где? — Не знаю. Но, говорят, огромную. Драко продолжает делать вид, что читает. — Амбридж им головы оторвет… — Амбридж? Это, по-моему, меньшая из их проблем. — А затем, уже тише, так что Драко приходится прислушаться к перешептыванию сестер Гринграсс: — Если все это правда… и он действительно вернулся… Драко замечает, как взгляд Астории на мгновение устремляется к нему. Когда он невозмутимо смотрит в ответ, она тут же отводит глаза. Он возвращается к чтению со спокойствием человека, которому все ясно. Сестры отправляются суетиться в другое место. Через несколько минут Тео присоединяется к нему у замерзшего фонтана со своей книгой в руках. Безмолвный обмен: его замаскированный чарами сборник стихов Р. Фроста — на фолиант из библиотеки Ноттов о магических узах. А именно, о брачных. Начинает падать снег. Мороз пробирает до костей. Свободный час после обеда вовсе не располагает к прогулкам. А Драко хочется остаться. На холоде остаточное действие нового проклятия — «Корриго», как назвал его Долохов, — притупляется. Уже не так сильно кажется, будто кровь вот-вот начнет сочиться из-под ногтей и десен. Он кашляет в рукав и незаметно вытирает губы. Выпивает обезболивающее зелье — одно из двух, которые всегда носит с собой. Долохов сказал, что все пройдет дня через три. Сказал он это после того, как безо всякого предупреждения ударил Драко невербальным заклинанием. — Просто проверяю. Надо же убедиться, что оно работает. Три дня он как-нибудь продержится. Тео не комментирует ни кашель, ни зелье. Из замка их окликает Снейп. Коридоры уже украшены к Рождеству. По дороге обратно в подземелья к ним присоединяется Пэнси — шагах в десяти позади профессора зельеварения и куда бодрее, чем они оба в последнее время. Она проницательно замечает, какими нелюдимыми они стали. Драко отвечает с привычной резкостью — заранее заготовленной фразой. Этого оказывается достаточно. Тео даже не смотрит на него. Он слишком занят, слушая Пэнси. И именно в этот момент Драко все понимает. Он замедляет шаг, позволяя им уйти вперед. Потрясенный внезапным осознанием того, что значит — быть не в силах отвести взгляд. Возвращаться снова и снова. Быть прикованным к тому, что не способен контролировать. Медленно гнить в горьком безнадежном бессилии, о котором невозможно сожалеть и от которого невозможно отказаться. Он кашляет в рукав. Снова кровь. Но уже меньше, чем вчера.

***

О войнах на истощение Драко узнает от магглов. Уж в этом им не было равных. Он понимает, что у пасти есть глаза, — а значит, и ему следует обзавестись своими. Он находит сведения о старинных чарах для обмена сообщениями. Два дня подкупает профессора зельеварения, пока тот не соглашается научить его готовить чернила, запечатываемые медной печатью. Дарит своим двум ближайшим друзьям небольшие зачарованные дневники. Он узнает, что думают магические сообщества Северной Европы о слухах, будто Темный Лорд вернулся. Про аниму он узнает, когда спрашивает Долохова о воронах, запертых в клетках в дальней части лаборатории. О тех самых, со странными низкими голосами, способными подражать человеческой речи, и красными глазами — яркими, цвета свежей артериальной крови. Последнего Драко не произносит вслух: не хочет, чтобы кто-нибудь знал, насколько он наблюдателен. — Не обращай на них внимания, — отвечает Долохов. — Сомневаюсь, что они доживут до завтрашнего дня. Драко спрашивает, что с ними не так. И тогда Долохов невозмутимо объясняет, что пытается извлечь их души — их аниму — извне. — Как при создании крестража, — добавляет он таким тоном, будто говорит о погоде. Драко как можно небрежнее спрашивает зачем. Долохов едва удостаивает его взглядом; на губах играет почти усмешка. — А почему бы и нет? Драко поворачивается к странным птицам, которые движутся резко и беспорядочно, совсем не по-птичьи. Словно уже лишились рассудка.

***

Одним веселым декабрьским вечером, после скучной победы над Пуффендуем в квиддич, Пэнси целует Блейза под омелой. Гостиная Слизерина взрывается свистом, смехом, подначками и аплодисментами. Все галдят и улюлюкают, как и положено шумным подросткам. Блейз бросает на Драко растерянную, совершенно счастливую улыбку — так улыбается человек, которому только что невероятным образом досталось самое невозможное на свете. Драко кивает и вместо тоста приподнимает маленькую фляжку сливочного пива, сдобренного слабым Успокоительным зельем, которое прописал ему профессор зельеварения. Тео в тот вечер нигде не видно, и до самого конца декабря он словно намеренно избегает всех. Перед отъездом домой на каникулы Драко оставляет на кровати Нотта замаскированный чарами том сонетов Шекспира, вложив внутрь записку. Ведь он знает, каково это — гнить на расстоянии.

***

— Ну как там дела в Министерстве, дорогой? За внешне безобидным вопросом скрывается другой: что известно о нападении на Артура Уизли? — Лучше не бывает, — отвечает Люциус из-за развернутого перед ним «Пророка», на вид совершенно не тронутый интересом жены к его делам. На вид. — Меня уведомили, что в последнее время с нашими щедрыми пожертвованиями Отделу тайн обошлись несколько… неумело. — Все настолько плохо? Люциус смотрит на жену, и взгляд его исполнен смысла. — Вовсе нет. Беспокоиться не о чем. Улыбка, которой отец одаривает мать, пусть и мимолетная, мягка и искренна. И все же смотреть на нее больно: в ней есть горечь, но нет раскаяния — лишь беспомощность. — Как прошел семестр, Драко? На самом деле: что происходит в Хогвартсе? Драко не спал всю ночь. Милфред входит в столовую, чтобы подать семье рождественский завтрак. Драко смотрит на его маленькие руки, на целые, невредимые пальцы, ловко творящие магию, пока эльф расставляет перед ними парящие тарелки под серебряными крышками. — Не думаю, что нам стоит и дальше держать домовиков. Драко снимает крышку со своей тарелки. Еда по-прежнему волшебным образом горяча и испускает пар. Первый же кусок обжигает язык. Он различал бы вкус лучше, если бы не страдал от бессонницы, не держал разум под непрерывной защитой окклюменции и не прокручивал в голове худшие варианты развития событий на любой непредвиденный случай. Краем глаза Драко замечает, как Милфред поспешно скрывает огорчение, вызванное его словами. Люциус и Нарцисса ничего не отвечают. Но оба на мгновение замирают над завтраком, и Драко понимает: его мнение услышано. Вечером они возвращаются к этому разговору — теперь Драко тоже имеет право голоса в семейных делах. На следующий день Милфред плачет, получив небольшой шарф с вышитой монограммой — Хозяин недоволен? — Нет, вовсе нет, — отвечает Драко и гладит его по голове. Уши Милфреда еще слишком малы для взрослого домовика. Вся домашняя прислуга выглядит удрученной, но иного выхода нет. К концу декабря все домовики поместья Малфоев освобождены от службы. Им велено покинуть страну — желательно перебраться в Северную Америку или любой другой континент, — а на дорогу выдано по несколько дорогих безделушек, которые при необходимости можно продать.

***

Вернувшись в школу, Драко поддерживает связь с родителями: читает между строк и, когда необходимо, отвечает тем же. Весть о побеге Пожирателей смерти из Азкабана — и прежде всего его тетки — разносится по замку быстрее подземного пожара. Даже Амбридж не удается потушить эти слухи. Драко держит ухо востро и время от времени посылает родителям сов с любыми наблюдениями, какими бы мелкими и незначительными они ни казались. В ответ ему приходят небольшие посылки со сладостями и замаскированными портключами, а он пишет безобидные письма — такие, какие сын мог бы отправлять своей тревожащейся матери. На зельеварении все хорошо. Домашних заданий немного, потому что Снейп слишком занят, пытаясь научить этого выскочку Поттера окклюменции. Он рассказывает матери, что состоит в Инспекционной дружине. Между делом упоминает, что Тео и Блейз придерживаются тех же взглядов, а в зашифрованной приписке прячет название книги о гибридизации рун. Не забывает и про привычные подростковые колкости и оскорбления — на случай, если какое-нибудь из писем попадет в чужие руки. Но даже между строк он не рассказывает ей о кошмарах, которые мучают его после изнурительной окклюменции. Не упоминает, как навязчиво раз за разом проигрывает в голове смерть каждого из них. Не говорит о том, что он видит, что делает и через что проходит в той проклятой каморке в «Горбине и Бэрксе», разыгрывая роль всей своей жизни — человека, готового содрать язык до крови, вылизывая сапоги Темного Лорда. Любить — значит щадить.

***

Одним особенно холодным январским вечером Драко возвращается к облюбованному месту в библиотеке после того, как его срочно отозвали на разговор с родителями по каминной связи. До этого он как раз копался в книгах. Он огибает стеллаж, направляясь к своему столику, но внезапно сбивается с шага, торопливо отступает назад и прячется. Там, склонившись над оставленными им раскрытыми фолиантами и записями, стоит Гермиона Грейнджер. Перо торчит из спутанного гнезда ее волос, растрепанные кудри падают на глаза. Судя по всему, его заметки чем-то привлекли ее внимание, однако он, хоть убей, не может вспомнить, над чем работал. Он колеблется: выйти к ней или продолжить наблюдать из тени? Грейнджер украдкой оглядывается, прикусывает губу, откладывает свои книги, вытаскивает из волос перо и начинает что-то торопливо строчить на его пергаменте. Даже не садится. Когда она покидает библиотеку, Драко подходит к своему месту и рассматривает ее художества: поля плотно исписаны чужим почерком темно-бордовыми чернилами. Он читает написанное один раз, второй, третий. Мадам Пинс напоминает, что скоро отбой, и велит ему закругляться. Драко аккуратно складывает пергамент и прячет его в книгу. А вернувшись в спальню, снова достает записи и перечитывает, лежа в кровати. С горечью, но без раскаяния — и оттого совершенно беспомощный. На его пергаменте появились дополнительные заметки, многословное извинение и развернутый ответ. А еще — сдержанная похвала его работе: «Какой находчивый подход к алхимическому преобразованию!» Но между ее аккуратными, поспешно выведенными строчками читалось куда больше: неуемное любопытство, любовь к магии и неподдельный восторг перед гибридизацией рун и ее применением при разрушении проклятий и создании защитных чар. В конце она подписывается своим именем и просит владельца пергамента обменяться с ней книгами. Наверное, ей тоже хочется найти родственную душу. Ум, который сумеет поспевать за ее собственным. Так же отчаянно, как ему, ей нужен человек, который поймет, что значит жить в одиночестве собственной исключительности. Гниль расползается дальше, поглощает без остатка, переплетается с отчаянием, желанием и какой-то безымянной мукой, которой он не может подобрать названия. Драко закрывает лицо руками. Записи еще некоторое время лежат у него на груди, вздрагивая в такт лихорадочному биению сердца. Без всякой сдержанности — и лишь на эту ночь, как он себя уверяет, — Драко позволяет себе разлагаться от тоски. А завтра прижжет рану.

***

Со своей теткой он встречается над мертвым телом. «Мандуканис», разъедающее плоть проклятие, не прекращает пожирать жертву, пока та не испустит дух. От женщины остается лишь изуродованное месиво — словно ее тело частично сожрали заживо. — Какая досада. Августус Руквуд поддевает труп носком сапога и толкает в бедро. Цепи на ее лодыжке с лязгом отзываются на движение. Драко задерживает дыхание, боясь вдохнуть окружающий воздух. Мгновение спустя к ним присоединяется Долохов. — Жаль, — произносит он, опускаясь на корточки и кончиком черной палочки приподнимая веко женщины. Впервые в жизни Драко видит человеческий глаз, целиком залитый алым цветом. Стекловидное тело превратилось в почти прозрачную студенистую массу. Он отворачивается. Долохов и Руквуд разговаривают, как обычно, недомолвками: лишь намекают, ничего не объясняя до конца, и время от времени поглядывают на Драко. — К тому же проклятие сработало. Драко велят принести с одной из полок зелье. Когда он возвращается, в жестах Руквуда, склонившегося вместе с Долоховым над мертвой женщиной, уже сквозит раздражение. —Как думаешь, каков был инкубационный период? Драко передает флакон Долохову, который все еще сидит на корточках над тем, что осталось от ключиц женщины. Тот взмахивает палочкой, и в воздухе вспыхивает новый ряд диагностических огней. — Готов поспорить, что меньше суток. Но наверняка мы не узнаем, пока не повторим опыт. Долохов разочарованно качает головой, глядя на результат неудачного эксперимента. — Слишком быстро и очевидно. Не хватает эффекта неожиданности. Из открытых ран все еще струится лиловый дым. Пол залит жидкостями. Внутренности уже успели подсохнуть, потеряв влажный блеск. — И все же… зачем дорогая Беллатриса наложила на подопытную твое проклятие? Руквуд изо всех сил старается скрыть раздражение. Долохов лишь пожимает плечами. — Это же Белла. В Азкабане, похоже, было ужасно скучно. Избавиться от тела поручают Драко. Ему выдают портключ в место, которое невозможно нанести на карту. Он падает на колени прямо в снег, а рядом с ним бесформенной грудой валится мертвая женщина. Быстрого взгляда на очертания местности достаточно, чтобы понять, что он оказался в Шотландском нагорье. Теперь, оставшись один, Драко лишь на мгновение ослабляет окклюменцию и глубоко вдыхает обжигающе холодный воздух. Легкий ветер обдает щеку морозом. Здесь, вдали от банок с препаратами и удушающей вони той задней комнаты, дышится свободнее. Здесь он все еще чувствует, как бьется сердце, и позволяет себе ослабить хватку. Совсем немного. Он опускает взгляд на женщину. На плоть, изъеденную кислотой. Он даже не знает ее имени. — Мне жаль, — тихо говорит он. Только потому, что ему действительно жаль.

***

В его кошмарах всегда она. На этот раз ее тело пожирает кислота, окутывая лиловым дымом. Она лежит в снегу с широко раскрытыми глазами — еще живая, но едва. И смотрит на него снизу вверх. В руках у него лопата. — Пожалуйста, — беззвучно шепчет она одними губами. Кислота начинает ползти по ее лицу. Щека плавится. Драко падает на колени и выхватывает палочку, едва удерживая ее онемевшими пальцами. Запинаясь, он произносит единственное Непростительное заклинание, которое могло бы прекратить ее мучения, но древко лишь выплевывает зеленые искры. Он не способен на это. Она начинает кричать от боли. В панике Драко обхватывает руками ее шею, пытаясь задушить. Кислота перекидывается на него, находя новую жертву. Пальцы окутывает лиловый дым. Перстень раскаляется и прожигает кожу насквозь, но она беззвучно умоляет его, и он должен довести дело до конца… Драко резко распахивает глаза. Над ним склонился Тео, пытаясь его разбудить, и свет Люмоса вынуждает прищуриться. — Ты разговаривал во сне. Дыхание Драко выходит из-под контроля. Он проводит липкой от пота ладонью по лицу, чувствуя во рту горький привкус желчи.

***

— Если задуматься, есть вещи пострашнее смерти. Когда-то Блейз Забини был образцовым слизеринцем — во многом благодаря своим взглядам на чистоту крови. Драко полагал, что поколебать его убеждения будет непросто, пока не начал понемногу знакомить Блейза с маггловской культурой. Драко взмахивает рукой. Камень несколько раз подпрыгивает по воде и, преодолев немалое расстояние, с тихим приятным всплеском исчезает в Черном озере. Блейз, с зажатой в зубах сигаретой, повторяет за ним. Его камень пролетает не так далеко, но все же весьма прилично. Весенний туман — настоящее благословение для учеников, предпочитающих пускать камушки по воде вместо подготовки к экзаменам. — С чего бы мне об этом задумываться? — сигарета в губах Блейза подпрыгивает в такт его словам. — Меня сейчас волнует только то, как пережить СОВ, приятель. Некоторые старшекурсники успели обзавестись привычками — своего рода запретными способами справляться с напряжением, — и у каждого в школе нашлось особое место, где можно спокойно предаться своей зависимости. Драко нередко находит Блейза именно здесь. — Тео не видел? — спрашивает Забини, затягиваясь в последний раз. Он достает из жестяного портсигара новую сигарету и привычным движением прикуривает ее от окурка предыдущей. Драко не отвечает. Лишь смотрит на замок, вдали окутанный туманом. Прекрасный и серый. Он понимает, что больше не ребенок, когда не чувствует никакого благоговения. Только страх и странную ответственность — не дать тьме поглотить все вокруг.

***

Ему пятнадцать, когда он узнает о магии, которой суждено стать четвертым Непростительным заклинанием. — Что оно делает? Долохов, как раз переливающий зелье в очередной флакон, на мгновение замирает, осторожно удерживая полный черпак темной жидкости. — Удивительно, что ты не спросил раньше, — замечает он и спокойно продолжает работу. На верстаке стоят три маленьких флакона. Чтобы наполнить один, уходит почти час. Что бы ни представляла собой эта магия, она противоречит законам физики. Драко пожимает плечами и с показной небрежностью продолжает вырезать руническое доказательство на длинной полосе драконьей кожи. Для чего оно предназначено, ему пока не сообщили, а спрашивать он не решается. К тому же Манназ от Дагаз он отличает из рук вон плохо. — Полагаю, это зелье, — говорит он, осторожно поправляя руну. — Но я так понял, что рано или поздно все равно узнаю. — Пока что — да, зелье. И любопытно, что ты на это рассчитывал. Антонин Долохов почти никогда не улыбается. Но сейчас делает нечто подобное — на свой лад. — Вчера вечером я испытал его на практике. Основа верна… но до нужного результата еще не дотягивает. Что именно считается этим «нужным результатом», Драко не спрашивает. Не уверен, что хочет знать. — Ты когда-нибудь задумывался, почему некоторые заклятия называют Непростительными? Драко понятия не имеет, ждет ли Долохов ответа или вопрос был риторическим. — Непростительные существуют потому, что Министерство решило, что магию, попирающую некое мнимое человеческое достоинство, нельзя прощать, — Долохов презрительно фыркает и переливает еще один черпак густой темной жидкости во флакон. — Разумеется, это всего лишь мои догадки. Нравственная политика все равно остается политикой. Но что я могу знать? Я всего лишь создатель проклятий. Безо всякого предупреждения Долохов левитирует флакон к Драко. — Давай, — подбадривает он. Инстинкты вопят, требуя даже не прикасаться к экспериментальному темному зелью. Но разум, надежно укрытый окклюменцией, принимает другое решение. Драко ловит пузырек и выпивает содержимое. По пищеводу словно скользят с десяток маленьких змей. Проходит секунда. Потом другая. Ничего. Не почувствовав никаких изменений, он вопросительно смотрит на Долохова. Тот лишь едва заметно улыбается. — Если встретишь свою тетю, поблагодари ее от меня. Он медленно вращает в пальцах флакон, разглядывая его, как мать — своего новорожденного. — Именно благодаря ей мы продвинулись так далеко.

***

Все начинается с того, что в вены вползает нечто нечеловеческое. Драко оборачивается — и видит самого себя, смотрящего в ответ. В глубокой, непроглядной пустоте подсознания в него впиваются багровые глаза взрослого мужчины — выжившего, покрытого шрамами и торжествующего. Вот что для этого необходимо. Это он сам, до конца постигший всю тяжесть насилия и наконец избавившийся от мук совести, от гнили привязанности. Этот мужчина, сотворенный по его образу и подобию, — видение. Нравственная политика все равно остается политикой, и все же Драко занимается теми же играми, что Фадж, Дамблдор и Снейп, — люди, скованные собственной неспособностью сделать то, что необходимо. Почему он должен идти по их стопам? Почему должен позволить заковать себя в эти цепи? «Только не я», — думает Драко, бесцельно бродя по ночному замку. Он и сам не знает зачем — просто какая-то мысль неотступно скребется у основания черепа… Не он. Ведь кто он такой, если не воплощение доставшейся ему в наследство малфоевской стойкости? Sanctimonia Vincet Semper — «Чистота всегда одержит победу». Перед мысленным взором возникает бесстрастное лицо Абраксаса Малфоя. Но вот это уже Люциус вглядывается в него, словно ищет нечто — и не находит. Рядом презрительно кривит губы мать, хотя Драко не помнит, чтобы она когда-либо прежде смотрела на него так… Но ведь должна была. Должна была — раз делает это сейчас. Ну что, теперь ты мной гордишься, отец? И одновременно с этой мыслью приходит ярость, от которой перехватывает дыхание. Я не просил об этом. Я не хочу этого. Мне, мать вашу, всего пятнадцать… — Малфой? Мир сжимается и тут же вновь расправляется. Звук ее голоса резко возвращает Драко ясность. Он несколько раз моргает, пока черты Грейнджер не проступают в мерцающем свете факелов. В голове туман, реальность никак не складывается воедино — будто он только что очнулся от безумного, пугающе правдоподобного сна. За собственным хриплым дыханием он почти ничего не слышит. Она подходит ближе, и сердце забывает отданный ему приказ, а ноги не двигаются, хотя должны бы унести его прочь. Драко пытается что-то сказать, но не слышит собственного голоса. Какую бы мысль он ни хотел выразить, слова застревают в горле и вырываются бессвязным бормотанием. Она что-то ему говорит, но смысл сказанного до него не доходит. Грейнджер поправляет ремень сумки на плече. Драко удается различить лишь глубокую складку между ее нахмуренными бровями. Она оглядывается, а затем прикасается тыльной стороной ладони к его лбу. Мир резко кренится, и Драко не успевает за ним. Его вновь захватывает нечто темное, злобное и живое. Ненависть к себе стремительно оплетает сердце тугой колючей лозой. Ладони становятся влажными. Дышать почти невозможно. Какой вообще смысл… И он не может ответить самому себе. …если мы все равно все умрем? Перед мысленным взором возникает змеиное лицо Темного Лорда. Рядом стоит отец. Они вдвоем терзают Драко Круциатусом, и он знает без тени сомнения: за всю жизнь его никто и никогда не любил. Следующий вдох порождает чудовище. Драко захлестывает едва сдерживаемая ярость. Потребность наказать весь мир за испытания, которых он никогда не выбирал. Я не просил об этом… — Отойди от меня… гребаная мерзкая грязнокровка. Мир замирает. Стоит Драко услышать слова, только что сорвавшиеся с его губ, как на него обрушивается осознание. Первым возвращается ощущение собственных рук. Когда до него доходит, что он натворил, его окатывает холодным, непонятным ужасом. Грейнджер смотрит на него снизу вверх, все еще сидя на полу, куда он только что ее толкнул. Глаза широко распахнуты от потрясения. Лицо пылает — от стыда, боли или унижения, которых она ничем не заслужила. Драко пытается что-то сказать, но во рту сухо и горько от желчи, и происходящее окончательно перестает иметь смысл. — Необязательно все время быть со мной таким грубым, — тихо срывающимся голосом говорит она, глядя в пол, и неуверенно поднимается на ноги. А затем торопливо уходит — словно раненый зверек. Гниющее сердце в груди болезненно сжимается, когда она исчезает из виду. Драко падает на пол. Он теряет сознание, уверенный, что умирает. И что он это заслужил. Когда он приходит в себя, последнее, что он помнит, — как перестал быть собой. Драко моргает и видит над собой незнакомый потолок. Разум с трудом продирается сквозь мусор пробуждающихся мыслей, и он рассеянно задается вопросом, пахнет ли загробная жизнь подземельями Хогвартса. Он пытается сесть и со стоном падает обратно на жесткую походную койку, когда позвоночник пронзает мучительная боль. — Вам невероятно повезло, мистер Малфой, — раздается голос справа. — На вашем месте я бы не испытывал судьбу. Снейп протягивает ему зелье. Драко, очевидно так ничему и не научившись, выпивает его не раздумывая. Это не огневиски и не экспериментальная темная магия, но на вкус — словно концентрированное лечебное зелье. Хоть что-то. Пока разум постепенно собирается воедино среди пейзажей его сознания, Снейп допрашивает Драко о случившемся. Лежа на трансфигурированной кровати в кабинете профессора зельеварения, вдали от преподавателей и учеников, которые могли бы заинтересоваться его состоянием, Драко рассказывает все. Начиная с красноглазых подопытных и заканчивая рунами и ингредиентами, которые Долохов заставлял его подготавливать. Чтобы выложить Снейпу все, что ему известно, требуется несколько часов. С каждой новой подробностью лицо профессора становится все мрачнее. — Ты уверен, что при создании этого зелья не использовалась магия легилименции? Драко кивает. — Какая руна была с ним связана? — Пертро. Руна сокрытого знания и случая. Руна «а что, если…». Снейп замирает. — Ты уверен? Драко снова кивает. Профессор устремляет взгляд в пространство, погрузившись в раздумья. — Что со мной произошло? — Голос Драко звучит хрипло и чуждо. Снейп смотрит на него с мрачной серьезностью. — Вопреки всем обстоятельствам и, к моему личному удивлению, тебе, по всей видимости, удалось пережить воздействие чрезвычайно могущественной, но несовершенной тайной магии, пытавшейся извратить твою душу. Драко слышит слова, но совершенно не понимает их смысла. — К счастью, мисс Грейнджер, обнаружив тебя в таком состоянии бродящим по территории замка, сразу же отправилась в мои покои. Задержись она хотя бы на несколько минут, и я искренне сомневаюсь, что сейчас ты лежал бы здесь и сетовал на побочные эффекты. Драко закрывает глаза и откидывает голову на подушку. Несмотря на то, что это откровение выбивает из него дух, он подавляет инстинктивное желание закрыть разум окклюменцией. Думает о домовиках в клетках и мертвых драконах, брошенных посреди сельской местности. Об отце, не сводящем глаз с дрожащих рук матери. О том, как выглядит печень, разъеденная кислотой. Но больше всего он думает о том, какое это страшное проклятие — любить кого-то так сильно, что само существование причиняет боль. А его гниющее, проклятое сердце все равно продолжает безжалостно биться.

***

Ему все еще пятнадцать, когда он узнает, что она идет на поправку в Больничном крыле. После того, как сделала именно то, от чего Драко так настойчиво ее предостерегал — да и всех их, если уж на то пошло. В Министерстве они столкнулись с Пожирателями смерти, среди которых был и его отец. Все они сами шагнули прямо в пасть и лишь чудом выбрались наружу. — Внутренние органы разъедены кислотой, — шепчутся ученики в коридорах. — Неизвестное темное проклятие. Ей повезло остаться в живых. На той неделе Драко дважды выворачивает наизнанку во время занятия со Снейпом. Его давит знание — и кошмары — о том, насколько близка она была к мучительной, жестокой смерти. Позже Драко встречает Гарри Поттера, бесцельно бродящего по замку с отсутствующим видом. Они замечают друг друга в нескольких шагах. И хотя Поттер первым отводит глаза, Драко узнает в этом выражении то, что пережил сам. Поттер наконец увидел пасть такой, какова она есть, и понял, чего она требует. Драко, по крайней мере, готовился к этому всю жизнь. Даже тюремное заключение отца входило в число предусмотренных им сценариев. «Добро пожаловать в клуб», — думает он, оставляя слова при себе.

***

Ему шестнадцать, когда он получает Метку. В какой-то момент жжение прекращается. Но вместе с ним исчезают и ощущения. Нервы способны расплавиться; умирая, плоть переступает черту и становится просто мясом. Тело, отсеченное от разума, превращается лишь в материю. Когда у тебя отнимают волю, жизнь теряет всякую привлекательность. Если взглянуть на все в истинном свете, существуют участи гораздо, гораздо хуже смерти. Пасть никогда не спрашивает разрешения. Она просто пожирает.

***

СОС. Драко пытается повторять материал, когда взгляд цепляется за каракули Блейза. Я не хочу умирать. Слова медленно впитываются обратно в пергамент. Драко тут же пишет в ответ, спрашивая, где он. Блейз сообщает, что находится в их спальне. Драко немедленно направляется в подземелья. Там он застает обезумевшего от паники Блейза, который мечется из угла в угол. У прикроватной тумбочки валяется россыпь окурков. На покрывале лежит развернутое письмо — несколько исписанных страниц рядом с зачарованным дневником. — Я не могу, — качает головой Блейз. В зубах у него незажженная сигарета. Драко объясняет, что у них — у таких, как они, у их семей, у людей их круга и положения — нет роскоши выбирать. Блейз, почти не способный связно говорить, бормочет, что есть. Есть у него выбор. Он может сбежать. Сорваться с места, уехать в Италию, где его примут родственники матери… — А твоя мать? Блейз замирает. Драко не закрывает разум окклюменцией. Чужой ужас почувствовать совсем не трудно. Блейз садится на край кровати и прячет лицо в ладонях. — Как ты это выдерживаешь? Темная метка скрыта под длинным рукавом и замаскирована чарами. Но Драко понимает, о чем тот спрашивает. Как выжить внутри пасти, жаждущей тебя проглотить. За окном простираются тревожные глубины Черного озера, и стекло обращается в зеркало. На Драко смотрит его собственное отражение. — У меня тоже есть родители. На самом деле он говорит совсем другое: мы оба прикованы к тому, над чем не властны.

***

Тео еще не успевает убрать рвоту с уродливого зеленого ковра их общей спальни, как Блейз протягивает ему серебряный портсигар. — Что это? — Ничего законного, — отвечает Блейз. Тео тянется к нему дрожащей окровавленной рукой и роняет взятую сигарету. Пробует снова — и роняет еще одну. — Да чтоб тебя… Блейз сам достает сигарету и вкладывает ему между губ. Опускает палочку и без слов зажигает кончик. — Вдохни. Тео затягивается и тут же заходится кашлем. Дрожащие пальцы не удерживают сигарету, и она снова падает на ковер. Когда дрожь переходит в неудержимые рыдания, Драко поднимает стоящего на коленях друга и прижимает к себе. Тео трясет так сильно, что все его тело ходит ходуном. Блейз накладывает на стены заглушающие чары и принимается курить одну сигарету за другой. Его собственные пальцы тоже не слушаются. Рвота исчезает под чарами, но запах остается. Пока Темная метка свежа, она живет на коже — извивается, шевелится, лихорадочно жаждет злобы. Говорят, хуже всего бывает тогда, когда змея не находит настоящей злобы, которой могла бы питаться. Змея на руке Тео беспокойно мечется по предплечью, вновь и вновь обвивая его предплечье, — изголодавшееся существо. Полностью закрыв разум окклюменцией, Драко берет всхлипывающего Тео за лицо и смотрит ему прямо в глаза. — Мы делаем то, что необходимо. Блейз осторожно хлопает Тео по спине. Его собственной Темной метке еще нет и недели. — Добро пожаловать в клуб, дружище.

***

Ему шестнадцать, когда он убивает отца. Драко смотрит на безжизненное тело, все еще облаченное в полосатую азкабанскую робу. Глаза широко раскрыты. Рядом лежит мертвая мать. Ее руки в крови Антонина Долохова, а глаза — тоже распахнутые — вновь прекрасного голубого цвета, а не алого, как артериальная кровь, какими были еще несколько минут назад — до того, как отец исполнил ее последнюю просьбу и убил ее. Труп Долохова лежит где-то в комнате, но Драко не удостаивает его даже взглядом. Волдеморт говорит какую-то чушь — произносит короткую воодушевляющую речь перед Пожирателями смерти, наблюдавшими за этим показательным наказанием. Что-то о Высших искусствах, что-то о том, чего это стоит. Что-то о предателях и участи, которой они заслуживают. Руквуд и Макнейр, все еще потрясенные короткой схваткой с его родителями, смотрят на Драко с подозрением. Беллатриса заходится в мучительном вопле, оплакивая сестру, а затем принимается осыпать проклятиями уже мертвое тело Люциуса. Родольфус и Рабастан хватают ее и силой уводят из гостиной. Той самой гостиной, где когда-то Драко впервые наложил проклятие на самого себя. В присутствии двух людей, которые любили его сильнее всех на свете. На плечо ложится холодная костлявая рука. — Молодец. Драко удается кивнуть. Для Темного Лорда отцеубийство — высшее доказательство преданности. Он подумает об этом позже, когда вырвется из тисков абсолютно герметичной окклюменции. Драко смутно отмечает, как кто-то — один из его дядей, которых он всегда путал, — велит ему заняться телами. После представления Темный Лорд и его Пожиратели смерти оставляют его, только что осиротевшего, избавляться от тел отца, матери и человека, который лишь недавно довел до совершенства ритуал четвертого Непростительного — магии, лишающей человека собственной личности и извращающей душу, пока не остается лишь бездумная жестокость. Он узнает: любить — значит терять.

***

Теперь ему двадцать четыре. Официально война длится уже больше восьми лет. Для Драко же она не прекращалась никогда. Всю жизнь он прожил в ее пасти и не знает такой версии Драко, которая умела бы жить вне ее голода. — Что ты помнишь? Обо мне? Слово обжигает язык. Все. Но это неправда. Потому что война — без предупреждения и разрешения, без оглядки на живых и без почтения к мертвым — забирает все, что пожелает. У него больше нет всего. Только то, война сочла нужным оставить. Его воспоминания обрывочны: многие сцены меркнут и погружаются во тьму, стоит ему попытаться проследить их в памяти. Он помнит ее лишь частями — теми, которых больше не существует. Перед ним женщина, с которой он никогда не умел быть. А перед ней — лишь оболочка мужчины, за которого она вышла замуж. Он чувствует себя бракованной копией оригинала, которого никогда не видел, и понятия не имеет, как оказался здесь. Внутри него зияют провалы — словно изрытая пустотами земля, навеки обреченная ждать мертвецов, которых невозможно предать покою. Есть лишь боль от утраченного, для описания которой у него нет слов. Лишь необъяснимая тоска — и роль, заслуженная человеком, которым он больше не умеет быть. Его жена — призрак той жизни, которую он никогда даже не представлял для себя возможной. Как ему вообще понять, что ей нужно? Он знает лишь одно: любить — значит терять. — Немного, — отвечает Драко, подавляя порыв проявить нежность. — Я к тому, что в школе ты не особенно-то меня жаловал. Он тихо, почти беззвучно усмехается, но все же не подтверждает ее заблуждение. Молчание затягивается. — Я рада… что теперь ты… хорошо ко мне относишься, — тихо говорит она, по-прежнему делая вид, будто занята книгами. — По крайней мере, ты меня помнишь. Пусть и совсем немного. Она одаривает его слабой улыбкой, которая разбивает ему сердце. Драко отвечает не сразу. — Я тоже. Изо всех сил он заглушает в себе отчаянную мольбу об искуплении. О втором шансе, который для него стал бы первым. Даже жалкие остатки надежды способны свести человека с ума. Грейнджер замолкает. И, как ему кажется, грустит. — Может… расскажешь о нашем первом свидании?