Часть 4.

      Утром Себастиана разбудил запах подгоревшего тоста. Он открыл глаза, не сразу сообразив, где находится, и понял, что так и уснул на диване, вполоборота, с затекшей шеей. На кухне что-то загремело, послышалось сдавленное «чёрт!», и он усмехнулся, потирая шею.       — Кэм? — позвал он, вставая.       — Не заходи! — донеслось с кухни. — У меня тут… небольшой инцидент.       — Ты подожгла мою кухню?       — Почти.       Он всё же зашёл. Камилла стояла у плиты с лопаткой в одной руке и открытой крышкой сковороды в другой, пытаясь ложкой соскрести с антипригарного покрытия почерневший омлет. Рядом на тарелке лежали два тоста, один из которых был идеально золотистым, а второй напоминал уголь.       — Я хотела сделать завтрак, — виновато произнесла она, не оборачиваясь. — Типа, спасибо, что приютил. Но, кажется, я не создана для домашнего хозяйства.       — А кто создан? — Себастиан подошёл, мягко забрал у неё лопатку. — Иди сядь. Я всё поправлю.       — Ну, я хотела сама…       — Я оценил. Правда. Но моя сковорода не переживёт ещё одного утреннего нападения.       Камилла фыркнула и села за стол, подперев щёку ладонью. Себастиан открыл окно, чтобы выветрить запах гари, выбросил испорченный омлет и быстро сделал новый. Через десять минут перед ней стояла тарелка с нормальной едой, а у него — кружка кофе.       — Ты как будто из рекламы, — заметила она, накалывая вилкой кусочек. — «Мужчина, который готовит, пока ты поджигаешь его дом». Это было бы хитом.       — Я подумаю над этим сценарием.       — Сними меня в главной роли.       — Если только в роли поджигательницы.       — Я блестяще справилась.       Они рассмеялись. Было легко. Никаких неловких пауз, никаких недоговорок. Просто двое людей, которые знают друг друга лучше, чем кто-либо.       После завтрака Камилла всё же решила позвонить агенту. Она долго сидела с телефоном в руке, прежде чем нажать вызов.       — Мне нужно вернуться к работе, — сказала она Себастиану, когда он вышел из душа. — Не могу бесконечно сидеть у тебя и смотреть на пингвинов. Это приятно, но я чувствую, что теряю себя.       — Ты не теряешь. Ты перезагружаешься.       — Перезагрузка затянулась. Мне нужен план.       Себастиан сел напротив неё.       — Что говорит твой агент?       — Что студия готова подождать ещё пару дней. Но дальше — переработка графика, а это неудобно для всех. Я и так заставила всех сдвигать сцены.       — Это не твоя вина.       — Знаю. Но это моя ответственность.       Он не стал спорить. Она была права. И он гордился тем, что она снова начинала думать о работе, а не только о боли.       — Тогда давай сделаем так, — предложил он. — Завтра я отвезу тебя на площадку. Сам. Без агентов, без лишних людей. Побуду рядом, если появятся журналисты. А вечером, если захочешь, вернёшься сюда.       Камилла покачала головой.       — Себ, я не могу вечно прятаться у тебя.       — А кто сказал, что ты прячешься? Может, тебе здесь просто нравится.       — Нравится, — призналась она. — Слишком сильно. Поэтому и нужно возвращаться в свою жизнь.       Он не стал уговаривать. Только кивнул.       — Как скажешь. Но обещай, что не исчезнешь. Что будешь звонить, если станет тяжело.       — Обещаю.       Она поднялась, собрала волосы в хвост.       — И ещё. Я хочу поговорить с ним. Не по телефону. Лично.       Себастиан напрягся.       — Кэм, ты уверена?       — Нет. Но я должна. Я не могу оставить всё, как есть. Он должен посмотреть мне в глаза. А я — понять, что это конец. По-настоящему.       — Когда?       — Не знаю. Может, завтра после площадки. Может, через пару дней. Я напишу ему сама.       Себастиан ничего не ответил, но внутри всё сжалось. Ему не нравилась эта идея. Он боялся, что Натаниэль снова найдёт слова, которые заставят её усомниться в себе. Что он попросит прощения, и она дрогнет. Но он не имел права запрещать. Только быть рядом, если она позволит.       — Я не буду вмешиваться, — сказал он наконец. — Но если он хоть слово скажет не так, я его найду.       — Ты драться собрался?       — Я на многое готов.       Она усмехнулась, но глаза были серьёзными.       — Ты хороший друг, Себ.       — Лучший.       — Не наглей.       — Это честность.       Она покачала головой, но улыбнулась.       — Тогда, если я пойду на встречу, будешь ждать неподалёку? На случай, если захочу сбежать.       — Как верный пёс?       — Как друг.       Он притворно вздохнул.       — Ладно. Но только с одним условием.       — Каким?       — Наденешь ту оливковую кожаную куртку, которая тебе идёт. Чтобы он понял, кого потерял.       Камилла рассмеялась.       — Ты неисправим.       — Стараюсь.       И в этот момент у него в груди снова что-то потеплело. Не от слов. От того, что она всё ещё могла смеяться. Что даже в этом хаосе оставалась собой.       Он не знал, что будет дальше. Но был уверен: пока она смеётся, всё не так уж и плохо.

***

      На следующий день Камилла вернулась на съёмочную площадку. Себастиан сдержал слово и приехал вместе с ней, хотя его смена начиналась только после обеда. Они вошли вдвоём через служебный вход, и первым, кто их встретил, был Крис Эванс, который как раз пил смузи у кофейного аппарата.       — Гляньте-ка, — он улыбнулся, но глаза оставались внимательными. — Блудная сестра вернулась. И не одна.       — Привет, папочка, — Камилла обняла его крепко, и Крис прижал её чуть сильнее, чем обычно.       — Я рад тебя видеть, детка. Ты как?       — Живее, чем выгляжу.       — Это уже неплохо.       Крис перевёл взгляд на Себастиана, и между ними произошёл тот самый безмолвный разговор, который бывает только у давних друзей. «Ты в порядке?» — «Да». — «Она?» — «Справляется». — «Если что, я рядом».       Они прошли в общий вагончик, где собралась часть каста. Появление Камиллы вызвало короткую паузу, но потом все заговорили одновременно — кто-то подходил обнять, кто-то предлагал кофе, кто-то начинал шутить, чтобы снять напряжение. Она принимала это с благодарной полуулыбкой, кивая, отвечая односложно, но не закрываясь.       Себастиан держался в паре шагов, не навязываясь, но и не уходя. Он знал, что сейчас ей нужно снова почувствовать себя частью коллектива, а не объектом жалости.       — Робертс! — раздался голос Скарлетт. — Иди сюда, я расскажу тебе, как вчера Хемсворт чуть не сломал осветитель.       — Это был не я! — возмутился Крис из угла. — Это дублёр!       — Дурацкий дублёр, — фыркнула Скарлетт, утаскивая Камиллу к дивану.       Себастиан сел напротив, потягивая кофе, и наблюдал. Она снова была на своём месте. В кругу людей, которые любят её без условий.       Позже, перед началом съёмок, к нему подошла Элизабет.       — Ты привёз её?       — Да.       — Она ночевала у тебя?       — Лиззи.       — Просто вопрос.       Он вздохнул.       — Да. Но ничего не было. Мы друзья. И сейчас ей нужен именно друг.       Элизабет кивнула, но во взгляде мелькнуло что-то вроде сочувствия.       — Ты хороший друг, Себ. Только смотри, чтобы твоё сердце не пострадало сильнее её.       — Оно справится.       — Оно уже, кажется, не очень.       Он не ответил. Лишь перевёл взгляд на Камиллу, которая смеялась над чем-то вместе со Скарлетт. Её смех был искренним, и он поймал себя на том, что не может отвести глаз.       Съёмки шли своим чередом. Камилла отработала сцену с Крисом Хемсвортом — короткий диалог в декорациях командного центра. Руссо смотрели на неё с явным одобрением, а после дубля Энтони тихо сказал:       — Я знал, что ты вернёшься раньше, чем мы планировали. Ты слишком упрямая.       — Это у меня наследственное, — ответила она.       — Передай маме привет.       — Обязательно.       После обеда Себастиан ушёл на свою сцену, а Камилла осталась ждать в трейлере. Она достала телефон. Впервые за несколько дней открыла чат с Натаниэлем. Сообщения были от него — несколько, отправленных в первые сутки после новостей. Она не читала их. Просто видела превью: «Кэм, я хочу объяснить…», «Это не то, что ты думаешь…», «Позвони мне».       Она не позвонила. Вместо этого написала короткое:       «Нам нужно поговорить. Лично. Завтра в 16:00 в парке на бульваре Сан-Висенте. Без прессы».       Через несколько минут пришёл ответ:       «Я буду».       Камилла убрала телефон в карман и глубоко вдохнула. Сказать, что ей было страшно — ничего не сказать.       Вечером, когда они с Себастианом ехали домой, она рассказала о встрече.       — Завтра в четыре, — повторила она, глядя на мелькающий за окном Лос-Анджелес. — Я попросила его прийти без прессы. Но, честно, я не знаю, что скажу.       — Ты поймёшь, когда увидишь его.       — А если не пойму?       — Значит, просто скажи правду. Как есть.       — А какая правда, Себ?       Он задумался, не отрываясь от дороги.       — Что ты не заслужила лжи. Что он сломал то, что вы строили. И что тебе нужно время, чтобы понять, есть ли вообще смысл всё это обсуждать.       — А если он скажет, что это было ошибкой? Что хочет вернуть?       — Это будет его правда. Но не твоя.       Камилла молчала. Она чувствовала, как в груди снова поднимается знакомая боль, но уже не такая острая. Как будто Себастиан своим присутствием притуплял её.       — Ты поедешь со мной? — спросила она тихо.       — Ты хочешь, чтобы я был рядом?       — Да. Но не с нами. Просто где-то поблизости. Чтобы я знала, что после — не одна.       — Тогда я буду ждать в машине. На соседней улице.       — А если я задержусь?       — Я подожду столько, сколько нужно.       Она повернулась к нему. В сумерках салона его профиль был чётким, спокойным, и ей вдруг стало легче.       — Спасибо.       — Не благодари.       — Но мне хочется.       — Тогда скажи, что после парка мы закажем пиццу, и ты не будешь плакать в неё.       — Не могу обещать.       — Ладно. Но от оливок не отказывайся.       — Ты ненавидишь оливки.       — Но ты их любишь. А я люблю, когда ты ешь с аппетитом.       Она не нашла, что ответить. Поэтому просто улыбнулась.       Остаток пути прошёл в тишине, но не тяжёлой. В той, что бывает между людьми, которым не нужно заполнять каждую паузу словами.       А на следующий день, в четыре часа, Камилла сидела на скамейке в парке и смотрела, как к ней приближается человек, которого она когда-то любила.       Натаниэль выглядел уставшим. Осунувшимся, но всё таким же красивым, как на постерах. Он сел рядом, не слишком близко, и тихо произнёс:       — Привет.       — Привет, — ответила она, не глядя на него.       И где-то в паре кварталов, в припаркованной у обочины машине, Себастиан откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Он не знал, как пройдёт этот разговор. Но знал, что после — приедет и заберёт её. Чем бы это ни закончилось.

***

      Парк был полупустым. Ветер тихо шевелил листья пальм, где-то вдалеке играла музыка из чьего-то портативного динамика, а Камилла сидела, сцепив пальцы в замок, и смотрела на пруд. Натаниэль сидел рядом — не шевелился, будто ждал, когда она заговорит первой.       Она не спешила.       — Я не знал, как начать, — наконец произнёс он. Голос был хриплым, как будто он не спал несколько ночей. — Я пробовал позвонить, но ты не брала трубку. Писал… Ты ведь видела?       — Видела.       — Я хочу объяснить.       — Валяй.       Он выдохнул, провёл ладонью по лицу.       — Это была ошибка. Пьяная, глупая, единичная. Я не собирался, Кэм. Ты была в Амстердаме, я остался один, всё навалилось… Я сорвался.       Она медленно повернула голову.       — Всё навалилось? Ты поэтому обнимал её так, будто вы вместе? Поэтому вы выходили из клуба, как пара?       — Это не то, что ты думаешь. Мы просто друзья. Ну, были. Я перебрал, она была рядом…       — Она — твоя коллега, Нейт. Двадцатитрехлетняя девушка, с которой ты проводил больше времени, чем со мной. И теперь ты говоришь, что это «друзья»?       — Я говорю правду!       — Правда — это то, что весь мир узнал о твоей «ошибке» раньше, чем я. Правда — это то, что я узнала об этом из новостей, сидя в гостиничном номере в другой стране. Правда — это то, что ты не приехал, не позвонил, не попытался объяснить ничего, пока не понял, что всё выплыло наружу.       Он замолчал. Ей хотелось, чтобы он спорил. Чтобы доказывал, что это не так, что она несправедлива. Но вместо этого он опустил голову и тихо сказал:       — Я испугался. Я не знал, как тебе сказать. А потом стало поздно.       Камилла усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.       — Поздно — это когда возвращаешься домой после гастролей и находишь чужую заколку. Поздно — это когда ты сам признаёшься, глядя в глаза. А ты просто спрятался. И оставил меня разбираться с этим одну.       Она наконец посмотрела на него. Долго, пристально. Как будто видела впервые.       — Я не буду устраивать сцену, Нейт. Не буду кричать. Но и не буду делать вид, что этого не было.       — Ты не хочешь попробовать? — тихо спросил он. — Мы пять лет вместе, Кэм. Это не может просто закончиться из-за одной дурости.       — Это не дурость. Это выбор. И он был сделан не в мою пользу.       Он хотел что-то сказать, но она подняла ладонь, останавливая его.       — Я не говорю, что всё кончено. Я говорю, что я не знаю. И пока не знаю, нам лучше не общаться.       — Кэм…       — Свадьбу я отменяю. Кольцо верну курьером. Жить пока останусь не в нашем доме. Дальше — посмотрим.       Она встала. Он поднялся следом, сделал полшага к ней, но не решился приблизиться.       — Я всё ещё люблю тебя, — сказал он.       Она замерла. В горле встал ком, но она не дала ему выйти наружу.       — Я знаю. И это самое ужасное.       Она развернулась и пошла к выходу из парка. Ни разу не оглянулась.       Себастиан увидел её издалека. Она шла по тротуару, обхватив себя руками, и он сразу понял: разговор был тяжёлым. Он не спрашивал. Просто вышел из машины, открыл для неё дверь.       Она села, откинулась на сиденье и закрыла глаза. В салоне пахло кофе и ещё чем-то тёплым — наверное, им самим.       — Домой? — спросил он.       — К тебе. Пока — к тебе.       Он кивнул и завёл мотор.       Они ехали молча. Городской шум наполнял салон, но не давил. Камилла смотрела в окно и чувствовала, как слёзы наконец подступают к глазам. Не из-за Натаниэля. А потому, что теперь она на самом деле осознала: то, что она строила пять лет, рухнуло. Окончательно.       — Я отменила свадьбу, — сказала она, когда они остановились на светофоре.       — Понимаю.       — Сказала, что не знаю, сможем ли мы снова быть вместе.       — И что он?       — Сказал, что любит. Себастиан не ответил. Только крепче сжал руль.       — Я не поверила, — добавила она. — Не потому, что он врёт. А потому, что его любовь не уберегла меня.       — Это честно.       — И больно.       — Больно. Но ты справилась.       Она повернулась к нему.       — Откуда ты знаешь?       — Ты сейчас сидишь здесь, а не ревёшь у него на плече, умоляя всё забыть. Значит, справилась.       Она фыркнула.       — Спасибо, но не уверена, что это победа.       — Это не победа, Кэм. Это выбор. И он твой.       Они снова замолчали. Город проносился за окном, равнодушный и шумный.       Когда они наконец добрались до квартиры, Себастиан разогрел пиццу, которую обещал. Камилла скинула обувь, залезла с ногами на диван и стащила у него пульт.       — Я передумала. Не хочу больше новостей.       — Тогда что?       — Что-нибудь тупое. Смешное. Без измен и свадеб.       Он выбрал какую-то старую комедию, где герои постоянно попадали в нелепые ситуации. Через двадцать минут она уже смеялась, прижавшись плечом к его руке.       И он подумал, что, может быть, когда-нибудь она снова захочет слышать слова о любви. Но сейчас ей нужно было другое. Тихое, преданное присутствие. Без условий. Без требований.       И он даст ей это. Столько, сколько понадобится.

***

      Прошло почти две недели. Камилла постепенно возвращалась к жизни — к съёмкам, встречам с друзьями, утренним пробежкам, которые она забросила ещё до скандала. Она всё ещё жила у Себастиана, хотя пару раз ездила к себе домой, чтобы забрать вещи. Возвращалась оттуда тихая и задумчивая, но не сломленная.       — Как там? — спросил он однажды вечером, когда она вернулась с очередной поездки с двумя сумками.       — Пусто, — ответила она, ставя сумки у двери. — Как будто не мой дом. Вещи его все ещё там. Фотографии. Подарки. Даже его дурацкий кактус на подоконнике, который он забыл полить ещё до всего этого.       — Оставить или выбросить?       — Кактус? Полила. Он не виноват, что хозяин — придурок. Себастиан улыбнулся.       — Это очень в твоём духе.       — В каком смысле?       — Заботиться о живом, даже когда оно напоминает о плохом.       Камилла пожала плечами, проходя в комнату.       — Мне так легче. Не вычёркивать всё разом. Сначала — главное. Потом — остальное.       — И что сейчас главное?       — Работа, — она обернулась на пороге спальни. — Завтра большая сцена с Томом. Я хочу быть в форме.       — Ты всегда в форме.       — Особенно когда не сплю в собственной кровати.       — Моя кровать удобнее.       — Не наглей, Стэн.       — Я не наглею. Просто констатирую факт.       Она показала ему язык и скрылась в спальне. Он остался в гостиной, слушая, как она напевает что-то из своего последнего альбома, и чувствовал, как в груди снова разливается что-то тёплое, почти болезненное.       Они всё ещё были просто друзьями. Он держал слово. Не лез, не намекал, не пытался перевести их отношения в другое русло. Хотя иногда, когда она засыпала рядом на диване, положив голову ему на плечо, это было почти невыносимо.       Но он справлялся. Потому что пообещал. И потому что знал: если между ними что-то и будет, это должно случиться не на обломках её прошлого, а на её собственном желании. Свободном. Осознанном.       На следующий день на площадке царила обычная суматоха. Снимали сложную сцену с участием Камиллы. Она была в костюме своего персонажа — облегающем, тёмном — и выглядела так, будто весь этот кошмар её только закалил.       — Ты сегодня особенно сосредоточенная, — заметил Том Хиддлстон, поправляя манжеты.       — Я просто не выспалась.       — Ага. И, конечно, не потому, что вчера опять смотрела новости.       — Я не смотрю новости.       — Разумно. Я бы тоже не смотрел, если бы каждый второй канал обсуждал, с кем я сплю.       Камилла фыркнула.       — Том, ты умеешь поддержать.       — Стараюсь, дорогая.       После первого дубля Руссо объявили перерыв. Камилла отошла к краю площадки, чтобы выпить воды, и услышала обрывок разговора между двумя ассистентами:       — Говорят, Бузолич снова видели с той девицей. Вчера, в Санта-Монике.       — Да ладно? А ведь клялся, что между ними ничего…       Она замерла. Не от того, что было больно. Скорее, от странного, ледяного спокойствия, накатившего волной. Значит, всё, что он говорил в парке, — ложь. Или новая правда, которая отменяла старую.       Она не подала виду. Сделала глоток, вытерла губы тыльной стороной ладони и вернулась к съёмкам. Но где-то внутри что-то окончательно закрылось.       Вечером, уже в машине, она сказала Себастиану:       — Я хочу уехать.       Он бросил на неё быстрый взгляд.       — Куда?       — Не знаю. В горы. В пустыню. В Палм-Спрингс, например. На пару дней. Побыть одна. Без телефона, без новостей, без людей.       — Одна?       — Да. Мне нужно.       Он помолчал.       — Кэм, я не могу тебя отпустить просто так. Не сейчас.       — Я не прошу разрешения.       — Я знаю. Просто… дай мне хотя бы отвезти тебя. И забрать. Или не забирать, если захочешь остаться. Но хотя бы знать, что ты доехала.       Она смотрела вперёд, на светофоры и фары. Потом тихо сказала:       — Хорошо. Завтра утром.       Он кивнул. И всю дорогу до дома они не сказали больше ни слова. Но его рука лежала на рычаге, а её — поверх его, лёгкая, как случайность. И никто из них не сделал вид, что этого не было.

***