Часть 3

                        ******* Четвертый день. Утро       Камилла проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал во входную дверь. Она села на диване, протирая глаза, и поняла, что заснула в толстовке Себастиана и своих джинсах — даже не переоделась вчера вечером после душа.       — Не открывай, — крикнула она, но Себастиан уже шел к двери, на ходу поправляя футболку. Он посмотрел в глазок, и его лицо напряглось.       — Это твоя мама, — сказал он тихо.       — Что?! — Кэм вскочила, словно ошпаренная. — Она не могла… Она же в Сан-Францизко…       — Видимо, могла.       Себастиан открыл дверь, и в квартиру ворвалась Келли Кэннингхэм — высокая, эффектная женщина за пятьдесят, с идеальной укладкой и пронзительным взглядом, который достался ей от матери, а от нее — Камилле.       — Себастиан, милый, прости за вторжение, — Келли чмокнула его в щеку, даже не глядя, и сразу перевела взгляд на дочь. — Камилла Энн Робертс!!! Ты не брала трубку три дня. Три! Я купила билет на первый же рейс, наняла машину и приехала. Жива? Здорова?       — Мам, — Кэм сделала шаг назад, вжавшись в спинку дивана. — Я в порядке. Я просто…       — Просто прячешься от всего мира в квартире симпатичного мужчины, который к тому же твой лучший друг? — Келли обвела комнату взглядом, отмечая разбросанные вещи, две кружки на столике, плед, в котором Кэм спала. — Я не осуждаю, детка. Но могла бы хотя бы написать: «Мама, я жива, отвали».       — «Мама, я жива, отвали», — медленно повторила Камилла, сдерживая нервный смешок. - Серьезно? Ты этого хотела?       — Хотя бы так! — Келли всплеснула руками, затем театральным жестом прижала ладонь к груди. — Знаешь, каково это — узнать, что твою дочь публично унизили, пока ты стоишь в очереди за органическим авокадо? Я чуть не выронила корзинку! Представляешь? Я, Келли Кэннингхэм, чуть не устроила сцену в Whole Foods!       Себастиан, все еще стоявший у двери, прикрыл ее и кашлянул, пряча улыбку. Келли резко обернулась к нему, прищурилась:       — А ты, дорогой мой, почему не позвонил мне? Я ведь тебя обожала. Я считала тебя своим почти сыном. Ты знал, что она здесь, и молчал!       — Она просила никому не говорить, — ответил Себастиан, поднимая руки в примирительном жесте. — И, честно говоря, я надеялся, что вы не будете устраивать штурм моего дома в семь утра.       — В семь утра? — Келли взглянула на свои часы, фыркнула. — Милый, сейчас почти девять. Но неважно. Вы тут, значит, завтракаете, смотрите телек, а я должна была сидеть в Сан-Франциско и делать вид, что у меня все в порядке? Когда у моей младшей дочери сердце разбито, а старшая уже трижды звонила с вопросом, не пора ли нанять киллера для этого австралийского… — она замялась, подбирая слово, — кенгуру!       Камилла не выдержала и рассмеялась — устало, но искренне. Себастиан тихо фыркнул, отворачиваясь к окну.       — Мама, он не кенгуру, — сказала Кэм, присаживаясь на подлокотник дивана.       — Значит, коала. Или страус. Все равно что-то сумчатое и малоприятное, — Келли подошла к дочери, села рядом и взяла ее за руки. — Детка. Я не для того прилетела, чтобы ругаться. Я прилетела, чтобы ты знала: я рядом. И папа рядом. Джейд готова надрать ему зад. Даже твой племянник спросил, можно ли надеть костюм Человека-паука и «наказать плохого дядю Нейта». Я серьезно.       — Это мило, — прошептала Камилла, опуская взгляд.       — Это не мило, это правильно, — Келли приподняла ее подбородок. — Ты знаешь, что во всем этом виноват только он? Не ты. Не твоя работа. Не твоя музыка. Он. Этот… — она снова взглянула на Себастиана, ища поддержки. — Скажи ей, Себастиан. Ты же мужчина. Объясни, что такие, как он, не меняются.       — Миссис Кэннингхэм, — начал Себастиан, — я не знаю, меняются ли такие, как Натаниэль. Но я знаю точно: Кэм достойна гораздо большего, чем то, что он ей дал.       — Вот! — Келли торжествующе подняла палец. — Вот слова настоящего мужчины. Запомни, Камилла. Когда-нибудь ты встретишь мужчину, который будет звонить твоей маме не потому, что боится, а потому что уважает. Который будет сидеть с тобой после концерта, а не пропадать в клубах с двадцатилетними статистками. И поверь мне, он будет выглядеть куда лучше, чем этот твой австралиец.       — Мам…       — Что? Я имею право. Меня чуть не хватил удар, когда я увидела эти фото. Ты — моя дочь. Ты светилась. Ты была готова выйти за него замуж. А он обнимал какую-то девицу, у которой, судя по всему, нет ни гордости, ни совести. И, простите меня, но что это за имя — Кэмпбелл? Звучит как суп.       Себастиан громко расхохотался, и Камилла тоже не сдержалась. Келли продолжила:       — Ладно, хватит. Я умираю с голоду. Себастиан, милый, у тебя есть что-нибудь, кроме протеиновых батончиков и овсянки? Я бы выпила шампанского. Но, полагаю, для девяти утра это будет уже перебор. Или нет?       — У меня есть апельсиновый сок и тосты, — улыбнулся он. — А если что покрепче… Виски, бурбон, мартини…       — Ты — мое чудо! Так, значит… мне мартини со льдом, — моментально оживилась Келли. — Себастиан, с тебя завтрак. А ты, — Келли строго указала пальцем на дочь, — живо приводить себя в порядок! Потому что, Кэм, — Келли строго посмотрела на нее, — после завтрака мы устроим военный совет. Нам нужно решить, как ты будешь выходить из этой ситуации. Не как жертва, а как королева. Ты поняла меня?       — Так точно, генерал.       — Вот и умница. А теперь — в душ. И надень что-нибудь не черное. Хотя бы на час. Потом можешь снова надеть эту огромную толстовку, в которой ты похожа на сбежавшую из интерната девочку. Но за завтраком будь красивой. Для себя.       Камилла закатила глаза, но послушно поднялась и скрылась в ванной. Келли перевела взгляд на Себастиана и вздохнула, потирая переносицу.       — Я знаю, что она у тебя в надежных руках, — сказала она уже тише, без театра. — Спасибо, мой дорогой. Правда. Я не знаю, что бы она делала без тебя.       — Я просто рядом, — ответил он, прислонившись к кухонному столу. — Она бы справилась и сама. Но я рад, что она позволила себе не справляться.       — Ты хороший человек, — Келли улыбнулась, поправляя прическу. — И, между прочим, я всегда говорила, что ты ей подходишь. Но не будем об этом. Сегодня у нас другой фронт работ.       — Какой?       — Уничтожение репутации Натаниэля Бузолича. Законным способом, разумеется. Или почти законным.       Себастиан усмехнулся и протянул Келли бокал с мартини.       — Мне уже нравится этот план.       — Еще бы, — Келли направилась к кухне, отпивая глоток свежего мартини: — А теперь покажи, где у тебя сковородка. Я приготовлю своей дочери такой завтрак, что она забудет, как звали этого кенгуру.       — Вы намерены его готовить?       — Нет, милый. Я намерена приготовить блинчики. Но если он еще раз появится в ее жизни, я не гарантирую, что сковородка останется чистой.       Себастиан не удержался и снова рассмеялся. Кажется, это утро должно было быть тяжелым, но вместо этого стало чуточку легче. Пусть и с оттенком комедийного абсурда, за который он так любил семью Кэм.       А через полчаса, когда Кэм вышла из душа, на кухне уже пахло блинчиками, а Келли и Себастиан о чем-то тихо переговаривались, склонившись над сковородой. Камилла замерла в дверях, чувствуя, как оттаивает в груди.       Это было странно. И все же — правильно.       Ей нужно было именно это. Мама, громкая и бескомпромиссная. Себастиан — спокойный, но незыблемый, как гранит. И запах блинчиков, обещающий, что жизнь продолжается.       Она глубоко вдохнула и шагнула в кухню.                               

***

      За завтраком Келли вела себя так, будто они собрались не обсуждать разрушенную помолвку, а планировать крупную сделку. Она раскладывала блинчики по тарелкам с таким сосредоточенным лицом, словно от этого зависела судьба мира.       — Итак, — начала она, усаживаясь напротив дочери. — Нам нужно выработать стратегию. Первое: никаких спонтанных интервью. Никаких слез на камеру. Никаких постов в соцсетях, пока мы не решим, как ты хочешь выглядеть в этой истории.       — Мам, я не собираюсь выходить на публику в ближайшие дни. Руссо перенесли мои сцены. У меня есть неделя.       — Неделя — это роскошь, — Келли отрезала кусочек блинчика и изящно отправила его в рот. — Но слухи живут дольше, чем мы дышим. Через неделю все будут ждать, что ты выйдешь и скажешь что-нибудь. И ты должна быть готова.       Себастиан сидел рядом с Камиллой, помешивая кофе, и молчал. Он знал, что в этой семье женщинам лучше не мешать, когда они строят планы. Особенно таким женщинам, как Келли Кэннингхэм, которая за годы жизни в Голливуде научилась превращать личные драмы в отполированные истории успеха.       — А что, если я вообще ничего не скажу? — тихо спросила Кэм. — Пусть говорят они. Пусть он оправдывается. Я не обязана ничего объяснять.       — Согласен, — неожиданно подал голос Себастиан. — Но тогда вакуум заполнят другие. И заполнят его не в твою пользу.       — Именно! — Келли стукнула ладонью по столу. — Поэтому нужен точечный вброс. Ничего агрессивного. Просто показать, что ты не сломлена. Что ты живешь. Работаешь. И что рядом с тобой есть люди, которые тебя любят.       — То есть как?       — Например, ты могла бы выйти с ним, — Келли кивнула на Себастиана, не глядя на него. — Просто как друзья. Без романтики. Без держаний за руки. Но пусть увидят, что ты не прячешься. Что ты не одна. И что тебе есть к кому идти.       Камилла закатила глаза.       — Мам, не втягивай его. Ему и так уже прилетело из-за меня.       — Мне не прилетело, — спокойно возразил Себастиан. — И я не против. Если нужно быть рядом публично — я буду.       — Вот! — Келли улыбнулась, откидываясь на спинку стула. — Мне нравится этот мальчик. Если бы я была на двадцать лет моложе…       — Мама! — простонала Кэм.       — Что? Я не всерьез. Почти.       Себастиан усмехнулся, но ничего не ответил. Он уже понял: спорить с Келли себе дороже. Да и не хотелось. Она была права. Камилле нужно было показать миру, что ее жизнь не закончилась. А он… он действительно был готов быть рядом. Не потому, что ждал чего-то. А потому, что не представлял себя в стороне.       После завтрака Келли устроилась в гостиной с планшетом и начала обзванивать агентов, стилистов и PR-менеджеров дочери. Ее голос звучал то властно, то вкрадчиво, то иронично. Камилла сидела у окна, поджав ноги, и молча смотрела на улицу.       Себастиан подошел и сел рядом.       — Ты как? — спросил он негромко.       — Странно, — ответила она. — Мама ведет себя так, будто это не моя личная жизнь, а ребрендинг компании. А я… не знаю. Мне до сих пор кажется, что я сплю. Что вот-вот проснусь, и окажется, что это просто дурацкий сон, а Нейт напишет: «Привет, детка, как Амстердам?»       — Тебе этого хочется?       Она замолчала. Потом покачала головой.       — Не знаю. С одной стороны — да. С другой — я не хочу больше чувствовать это. Унижение. Пустоту. Не хочу смотреть на его фото и гадать, где он был, когда я выходила на сцену. Не хочу слышать, как он говорит «люблю», зная, что, возможно, в ту же ночь он обнимал другую.       Себастиан взял ее за руку. Просто взял, без слов, и она не отдернула. Ее пальцы были холодными.       — Это пройдет, — сказал он. — Не сразу. Будет больно. Будет злить. Будет хотеться позвонить ему. Но ты переживешь. Ты уже переживаешь.       — А если я не хочу переживать? Если я хочу просто лечь и не вставать?       — Полежи. Я принесу плед. И сок. И даже скачаю тот дурацкий сериал, который ты любишь.       Она слабо улыбнулась.       — Ты ненавидишь этот сериал.       — Но я люблю тебя.       Эти слова повисли в воздухе. Камилла посмотрела на него — долго, внимательно. Он не отвёл взгляд.       — Я тебя тоже, — ответила она.       И в этом «тоже» было столько всего, что ни один из них не решился уточнять.       К вечеру Келли уехала в гостиницу, предварительно заставив дочь пообещать, что та возьмет трубку, когда она позвонит. Камилла снова осталась одна с Себастианом. В квартире стало тише.       — Ты не устал от меня? — спросила она, когда он включил свет в гостиной.       — Нет.       — А от моей мамы?       Он усмехнулся.       — Твоя мама — это отдельный вид искусства. Я не устал. Мне даже понравилось.       — Она сегодня была в ударе. Обычно она не настолько… громкая.       — Значит, я ей понравился.       — Ты ей всегда нравился. Она еще после первого знакомства сказала: «Если ты не женишься на этом мальчике, я удочерю его сама».       Себастиан рассмеялся.       — И что ты ответила?       — Что ты слишком старый для меня.       — Ай. Прямо в сердце.       — Ты сам спрашивал.       Они сидели на диване, как в прошлые вечера. Но в этот раз между ними было нечто новое. Не напряжение — скорее, осознание. Будто воздух сгустился, и каждый звук стал отчетливее.       — Себ, — сказала Камилла, не глядя на него.       — М?       Камилла все еще смотрела на него, и прикусив губу, покачала головой.       — Хотя нет… Это глупо…       — Что? — Себастиан сдвинул брови, — Говори… — Кэм снова покачала головой, — Давай…       — А ты когда-нибудь думал о нас? Не как о друзьях.       Он не ответил сразу. Она уже хотела перевести в шутку, но он заговорил:       — Да. Думал.       Она повернулась к нему.       — И?       — И боялся, что если скажу, что у меня однажды были такие мысли, все испорчу. Что ты не готова. Или что я не тот, кто тебе нужен. Или что момент будет неправильный.       — А сейчас?       — Сейчас… Сейчас ты мой самый близкий человек… Мысли о чем-то большем с тобой, разрушат то, что есть у нас с тобой. А я не могу себе позволить потерять тебя.       Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, чего он не видел раньше. Или не позволял себе видеть.       — Я только вышла из пяти лет с человеком, которому верила. Я не знаю, как снова доверять кому-то. Доверять так, как я доверяю только тебе. — Она помолчала, опустила взгляд, и потом повернулась к нему. — Ты прости, что я втянула тебя в это. Я приехала к тебе, и теперь твоя квартира стала штабом… моего разбитого сердца и моей сумасшедшей мамы.       — Кэм, — он посмотрел на нее серьезно. — Прекрати.       — Что?       — Говорить, что ты кому-то мешаешь. Ты не мешаешь. Ты — самое лучшее, что случилось со мной за последние годы.       Она замерла. Взгляд ее стал другим — удивленным, почти уязвимым.       — Я хочу сказать, — он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, но не отвел взгляда, — что ты мой друг. Лучший друг. И если бы мне пришлось выбирать между тобой и целым миром — я бы выбрал тебя, даже не думая.       В ее глазах блеснули слезы, но на этот раз другие — не от боли.       — Себ… Ты — таблетка от всей моей головной боли. Прости, это дурацкая метафора.       — Да, — фыркнул он. — Но я понял.       — Спасибо, что ты не бросаешь меня, — сказала она, кладя ладонь ему на руку. — Ты мне нужен. Всегда был нужен.       Он накрыл ее ладонь своей.       — Тогда я здесь. Надолго.       Она улыбнулась. Впервые за эти дни — легко, без слез и надрыва.       — Хорошо. Потому что у меня, кажется, пустой холодильник. А у тебя есть Netflix.       — И плед.       — И плед.       Они снова замолчали, но теперь тишина была другой. Теплой. Обволакивающей. Как вечер, когда понимаешь, что весь этот кошмар, возможно, был не концом, а началом.

***

      Прошло ещё два дня. Камилла всё так же жила у Себастиана, но между ними установилось негласное правило: никаких резких движений. Они не говорили о том, что случилось на диване в тот вечер. Не потому, что это было неловко, а потому, что оба понимали — сейчас не время.       Камилла только начинала выбираться из-под обломков пятилетних отношений. И Себастиан не собирался становиться тем, кто воспользуется её уязвимостью. Он был старше, опытнее и, как ему хотелось верить, мудрее. Поэтому он сознательно держал дистанцию. Насколько это вообще было возможно, когда она спала в его толстовке и варила кофе по утрам, напевая себе под нос.       — Ты слишком громкая для человека, который ещё вчера клялся, что никогда не встанет с дивана, — заметил он, заходя на кухню.       Камилла стояла у плиты, помешивая овсянку. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами всё ещё тени от бессонницы, но на щеках — румянец.       — Я решила, что умирать от тоски скучно, — ответила она, не оборачиваясь. — К тому же, у тебя закончился кофе, а я не могу жить без кофе.       — С каких пор ты ешь овсянку?       — С тех пор, как мама написала, что я выгляжу «как сбежавшая из интерната». Это, кажется, её способ сказать «ты похудела, и мне это не нравится».       Себастиан рассмеялся и сел за стол. Она выглядела лучше. Не сломленной. Может быть, потому, что рядом не было камер, а мама наконец перестала звонить каждые два часа. А может, потому, что она сама решила, что пора.       — Сегодня приезжает Лиззи, — сказала Камилла, ставя перед ним тарелку, красиво накладывая сверху горстку орешек и кусочки малины. — Предлагала выйти куда-нибудь. Не на публику. Просто в маленький ресторан в Венисе. Хочет устроить «вечер без мудаков».       — И ты согласилась?       — Да. Мне нужно снова почувствовать себя человеком. Надеть что-то не из твоего шкафа. Нанести макияж. Притвориться, что я не прячусь.       — Ты не прячешься. Ты восстанавливаешься.       — Это пахнет одинаково.       Она села напротив, поджав ногу. В её взгляде было что-то решительное, но ещё хрупкое.       — Себ?       — М?       — Спасибо, что не смотришь на меня так, будто я вот-вот сломаюсь.       — А как я смотрю?       — Как на человека. Не на жертву.       — Потому что ты не жертва, Кэм.       Она слабо улыбнулась и уткнулась в свою тарелку. Вечером Себастиан сидел на диване с книгой, когда в дверь позвонили. Он открыл — на пороге стояла Олсен с бутылкой вина и пакетом из какого-то дорогого бутика.       — Я за Кэм, — объявила она, проходя внутрь без приглашения. — Но сначала — тебе. Мы не виделись с той самой комнаты отдыха, где все узнали, что наш любимый австралиец — козёл.       — Привет, Лиз. Ты, как всегда, дипломатична.       — Я выросла с двумя сёстрами. Это мой язык любви.       Камилла вышла из ванной в чёрном платье, с распущенными волосами и лёгким макияжем. Она выглядела не сломленной. Она выглядела как девушка, которая решила, что ещё поборется.       — Вау, — вырвалось у Себастиана.       — Это не «вау», это платье, которое я взяла с собой на случай, если придётся выступать на телевидении. Но сегодня оно для ресторана и Лиззи.       — И для всех, кто случайно окажется рядом и начнёт снимать, — добавила Элизабет. — Пусть видят. Ты жива. Ты прекрасна. И ты не плачешь в подушку.       — Я плакала. Просто не в этот час.       — Хорошо, что у тебя есть чувство юмора.       — Это всё, что у меня осталось.       — Нет, — Себастиан покачал головой. — У тебя осталось ещё кое-что.       — Что?       — Я.       Камилла замерла на секунду, глядя на него. Потом улыбнулась — мягко, тепло.       — Знаю.       Элизабет кашлянула, переводя взгляд с одного на другую.       — Так, ребята, это очень мило, но у нас заказан столик. И если вы будете так смотреть друг на друга, папарацци реально подумают, что вы встречаетесь.       — Мы не встречаемся, — сказала Камилла, надевая туфли.       — Ага, — Лиззи недоверчиво прищурилась. — Ну-ну.       Себастиан проводил их до двери. Камилла обернулась на пороге.       — Ты будешь здесь, когда я вернусь?       — А куда я денусь?       — Ну, вдруг у тебя свидание.       — Моё свидание — книга и вот эта подозрительная лазанья, которую ты вчера приготовила.       — Лазанья нормальная!       — Она пахнет как будто ты вложила в неё всю свою боль.       — Так и было. Он рассмеялся.       — Тогда я не оставлю её без внимания.       Камилла ушла, и в квартире снова стало тихо. Себастиан закрыл дверь, прислонился к ней на мгновение и выдохнул. Он лгал себе, если говорил, что не хотел бы её поцеловать. Но он знал: не сейчас. И, возможно, не в ближайшие месяцы.       Она должна была снова собрать себя. А он — быть рядом. Не как спаситель. Не как любовник. А как друг, который не исчезнет, даже когда станет неудобно.       Потому что если он и был в чём-то уверен, так это в том, что Камилла Робертс значила для него больше, чем любой роман. И он не собирался терять её из-за того, что не мог совладать с собственным сердцем.       Он вернулся на диван, открыл книгу и попытался сосредоточиться. Но взгляд то и дело ускользал к телефону. Не от беспокойства. От привычки ждать её сообщений.       Через час телефон зажужжал. Это была Камилла.       «Лиззи заставляет меня заказать десерт. Я держусь. Но тарт с лимоном выглядит как мини-терапия».       Он улыбнулся.       «Заказывай. И не забудь сфоткать, как Лиззи будет его воровать».       Через секунду пришло ещё одно сообщение:       «Спасибо, что ты есть».       Он напечатал:       «Всегда, Кэм».       И действительно это имел в виду.

***

      Камилла вернулась поздно. Не настолько, чтобы Себастьян начал волноваться, но достаточно, чтобы он успел трижды проверить телефон и один раз — выглянуть в окно. Она вошла тихо, скинула туфли у двери и прошла в гостиную, где он всё ещё сидел с книгой, делая вид, что читает.       — Ну как? — спросил он, откладывая томик.       — Было хорошо, — она опустилась на диван рядом с ним, но не слишком близко. — Лиззи трещала без остановки. Рассказывала про съёмки, про сестру, про какого-то парня, который не так на неё посмотрел. Потом мы ели тарт, и она правда украла у меня половину.       — Я предупреждал.       — Ты был прав. Но я не в претензии. Это было… нормально. Понимаешь? Как раньше. До всего этого. Как будто я могу дышать.       Он кивнул, не перебивая. Ему нравилось, что она говорит с ним так свободно. Что не нужно подбирать слова или играть роль.       — А ещё, — она помолчала, разглядывая свои руки, — я впервые за долгое время не вспомнила о нём. Ну, почти не вспомнила. Только когда за соседним столиком включили телевизор, а там снова крутили этот сюжет. Лиззи попросила переключить. И я сделала вид, что меня это не задело.       — Но задело.       — Да. Я не железная.       Себастиан развернулся к ней, положив руку на спинку дивана.       — Ты не обязана быть железной, Кэм. Ты имеешь право злиться, расстраиваться, даже швырять вещи, если захочешь. Я не буду спрашивать, что случилось, но я здесь, если захочешь рассказать.       Она вздохнула, откинув голову на спинку.       — Я просто не понимаю, как человек, с которым я прожила пять лет, мог так поступить. Не позвонить. Не сказать. Не признаться. Просто оставить меня узнавать всё из новостей. Из чужого рта. Как будто я никто. Как будто нас не было.       — Это говорит о нём, а не о тебе.       — Знаю. Но от этого не легче.       Он помолчал. Ему хотелось сказать многое. Что Натаниэль её не заслуживал. Что она была готова отдать ему всю себя, а он просто взял и выбросил. Но он понимал: сейчас ей нужно не это. Ей нужно, чтобы кто-то просто был рядом и не пытался чинить то, что ещё болит.       — Хочешь чай? — спросил он.       — С ромашкой?       — Я купил ромашку. И мяту. И даже какой-то экзотический сбор, который, судя по запаху, должен вернуть веру в человечество.       Она тихо рассмеялась.       — Тогда с верой в человечество.       Он встал и пошёл на кухню. Камилла осталась на диване, но через пару минут тоже поднялась и подошла к барной стойке, наблюдая, как он заваривает чай. Это было так по-домашнему, так просто, что у неё на секунду перехватило дыхание. Она вдруг поймала себя на мысли, что не хочет уходить. Что эта квартира с её запахами, пледами и тишиной стала ей безопаснее, чем собственный дом.       — Себ, — позвала она.       — М?       — Можно я останусь ещё на пару дней? Ну, пока… пока не пойму, что делать с домом. С вещами. С ним.       — Ты можешь остаться хоть навсегда, Кэм. Я серьёзно.       — Ты не серьёзно.       — Я очень серьёзно. У меня две спальни, одна из которых, между прочим, не используется. Ты видела, что там — кровать, которая не разложена с прошлого года, и гитара, которую я не умею настраивать.       — Гитара? У тебя есть гитара?       — Подарок от Криса. Он сказал, что я должен «развивать душу». Я так и не понял, что это значит.       Камилла улыбнулась, и эта улыбка была уже смелее.       — Я умею играть. Могу научить.       — Тогда точно оставайся.       Она взяла у него кружку, сделала маленький глоток.       — Знаешь, что самое странное?       — Что?       — Я скучаю не по нему. Я скучаю по тому, кем я была рядом с ним. Уверенной. Любимой. Без мысли, что всё может рухнуть.       — Это вернётся, — тихо сказал Себастиан. — Может, не сразу. Но вернётся.       — А если нет?       — Тогда я буду рядом, пока не вернётся. И даже после.       Она подняла на него взгляд. В полумраке кухни его лицо было особенно спокойным. Таким, каким она его знала все эти годы. Надёжным. Тёплым.       — Ты слишком хорош, Стэн, — прошептала она.       — Ты тоже, Робертс. Просто пока не готова в это поверить.       Они постояли так ещё минуту, пока чай остывал. Потом Камилла мягко коснулась его руки.       — Пойдём, посмотрим какой-нибудь фильм. Такой, где нет романтики, предательств и красивых австралийцев.       — Тогда только «Документалка про пингвинов».       — Пингвины не предают?       — Пингвины находят пару на всю жизнь.       — Тогда точно не про меня.       — Кэм.       — Шучу. Пойдём.       Они устроились на диване, и на этот раз Камилла легла, положив ноги ему на колени. Он накрыл её пледом и включил телевизор. Вскоре с экрана раздался голос диктора, рассказывающего о брачных ритуалах императорских пингвинов, и Камилла тихо заснула.       Себастиан не стал её будить. Просто сидел, глядя на неё, и думал, что, возможно, именно так выглядит то самое «счастье в простоте». Пусть даже и пока только дружеское.

***