Глава 10

      «Судьба» и «предназначение» — пара слов, которые Мадара помнил из книжек и считал устаревшими, однако не существовало понятий точнее в этом мире, чтобы описать его жизнь с самого её начала. От осознания, что милосердный аист пронёс его мимо Пакистана, Индии и Китая, пересёк море и принёс семье потомственных мультимиллионеров, волей-неволей он задумывался о том, как много добра сотворил в прошлой жизни. Вероятно, как минимум он был Оскаром Шиндлером, как максимум… сложно представить, ведь помимо хорошей родословной Мадаре в придачу достались сильные гены материнской линии, а с ними те самые «правильные» черты лица, от которых сходили с ума женщины, и отцовская «хватка», с которой считалась мужская половина земного шара. Его предназначением было быть успешным, утопать в деньгах, которые он не смог бы потратить за всю свою жизнь, менять женщин одну за другой — ни в этой, ни в следующей жизни им не будет конца. Он рос с пониманием, что он уже прошёл эту жизнь. Для кого-то она была сложным испытанием, для него — какой-то шуткой, где никогда ничего не было всерьёз, кроме семейного бизнеса. Учёба в школе, потому что надо, без фанатизма. Учёба в университете, потому что положено, к ней он относился чуть серьёзней, но только чуть. До конца он никогда не верил, что станет во главе бизнеса, вокруг которого все так носились. Отец выглядел так, как будто будет сидеть во главе семьи вечно, и он никогда не жаловался на здоровье. Вероятно, просто не успел дожить до того возраста, когда болячки сыплются на голову водопадом.       Первый в семье первого, он рос в любви и обожании. Больше всего его залюбливала бабушка со стороны отца. Госпожа Учиха Кацу ещё до того, как уехать со своим любимым котом на ферму, жила в особняке и никогда не выбиралась дальше его литой ограды, жалуясь на городскую пыль, рёв автомобильных моторов и старых неухоженных старушенций, которых она замечала по обочинам и вспоминала о своём возрасте. А о возрасте она считала неприличным не то что говорить, а даже думать. Она выкуривала по шесть кубинских сигар в день, лёгкие у неё были благородного угольного цвета, её голос тёр барабанную перепонку, как наждачка, и всё же её голубая кровь проступала сквозь тонкую папирусную кожу. Именно она впервые нашла в кармане Мадары, тогда ещё старшеклассника, упаковку сигарет.       — Что это? — спросила она и отодвинула пачку подальше от дальнозорких глаз.       Мадара уже представил, как эта новость катится по семье и лавиной сходит на мать, а дальше скандал, ругань, крики…       — Это не моё, — оправдывался он самым нелепым образом.       — Ты это куришь? — тонко выщипанные брови бабушки изогнулись с таким возмущением, что по спине Мадары прошёлся холод. — Скажи мне на милость, ты правда это куришь?!       — Ба…       — Лучше жевать кошачье дерьмо, чем курить Seven Stars, знаешь такое?       Она так завелась, что эмоции выпихнули её из дома, посадили в кабриолет, рядом усадили бестолкового внука. Нога с опорой на изящный каблук вдавила педаль газа.       В табачном магазине Кацу познакомила его с Sobranie, Nat Sherman, Treasurer. Они закурили прямо в магазине. Продавец был так недоволен, цена его молчанию — десять тысяч, которые бабушка достала из маленькой сумочки, в которой только купюры и помещались, и хлопнула ими по прилавку, вдобавок шикнув. Выкуривание сигареты, считала она, это ритуал, нарушать его шумом — святотатство. Они затянулись. Распробовав горечь дыма, Мадара улыбнулся.       — А? — морщинистые губы бабушки довольно растеклись улыбкой. — Не вот эта бурда для среднего класса, правда?       — Название странное, — Мадара вновь взглянул на пачку. Золотой двуглавый орёл на чёрном фоне выглядел внушительно. — Из России?       — Моя прабабка запомнила их как последнее, что русские сделали хорошо. В семьдесят девятом иммигранты из империи скрутили первое Sobranie — и она сразу же испустила свой дух. Наверно, от экстаза.       — Ей было девяносто три.       — Нет, точно говорю, от экстаза, возраст не причём.       Бабушка научила его жить на широкую ногу, хотя он всегда думал, что справлялся и без неё. Нет, как оказалось. Она научила его суровой прямолинейности. Пыталась привить высокомерную до чванливости элитарность, вторя, что в мире есть Олимп и семья Учиха, бесспорно, на нём. До всех остальных не должно быть дела. С этим постулатом вышла осечка, связанная с его матерью. Аой Минами не посчастливилось родиться на Олимпе, даже у его подножья. Аой была просто красивой женщиной с добрым сердцем. Для Таджимы оказалось достаточно, но не для его матери. Даже спустя двадцать лет они были на ножах. И события, вроде обнаруженной пачки сигарет в кармане куртки сына, давали лишь новый виток этому противостоянию.       — Много ты понимаешь, Аой, — бабушка стояла горой за внука и его пачку.       — Ему и восемнадцати нет! — возмущалась мать. — Рак лёгких о чём-нибудь говорит?       — Я курю с четырнадцати, спроси у моих лёгких, говорит ли им что-нибудь рак лёгких. И вообще! Как ты себе представляешь наследника семейного бизнеса? Ты хоть раз была на переговорах? Когда-нибудь заключала сделки на миллионы долларов? Когда-нибудь пыталась угомонить нервы, сдающие от того, что можно потерять всё по одному щелчку? А? Нет? Тогда оставь свою юбку себе и перестань душить ею сына. Уинстон Черчилль выкуривал в день по десять Romeo y Julieta, начинал свой день с виски, а Сталин возил к нему составами армянский коньяк — вот так мужчины делают политику и бизнес, а не под женские вопли о раке лёгких.       Если бы не обещания Мадары бросить, они вцепились бы друг в друга и загрызли насмерть. Обещание, разумеется, фиктивное, просто, чтобы мать успокоилась. Отец дал символичный подзатыльник, сказал пару назидательных, но в целом равнодушных фраз о будущем и здоровье. Мадара сделал выводы: личного пространства в его карманах нет, надо быть чуть изобретательней в конспирации. Мама больше никогда не находила сигареты, но всегда чувствовала их дым в спутанных чёрных волосах.       — Я не смогу победить эту кровь, — раскаивалась она, опуская руки.       — Мам, я просто рядом стоял.       Аой была доброй, но не глупой. И в этом была её личная трагедия внутри этой семьи.       На семнадцать лет отец подарил ему новенький Aston Martin — первый автомобиль, встреченный с теплотой, но не восторгом. Он хотел Bugatti и получил его через год, ещё до появления водительских прав.       Примерно в те времена появились проблемы в школе. Учителя, как один, твердили о том, что он очень способный, но невообразимо ленивый. Мадара не опирался. Его молодость была яркой и шумной, запоминающейся — каждый второй может также сказать о своей, но только шкала яркости у всех разная. Шкала Мадары была эталонной. Отпуск с родителями на островах, в Италии, на Карибах, в Венеции. Важная часть жизни, но для подростка удручающая, только Изуна и не давал заскучать на руинах Колизея. По возвращении Мадара резко пропадал из дома. Иногда вместе с ним пропадал из гаража Bugatti, а ещё хуже, когда Изуна исчезал следом. Тут уже подключался вечно занятой отец и давал неплохую взбучку. И единственное, что могло их троих уберечь от родительского гнева, это голос личного водителя, уверяющего, что за рулём именно он. Разумеется, так было не всегда, но победителей в игре «успокой родителей обманом» не судят, если ложь не была распознана. На вопрос, где они были, водитель отвечал, что у друзей Мадары, уверенно называл имена, адреса, явки и пароли, но уверенно только потому, что не знал, что происходило, когда Мадара и Изуна скрывались за очередной дверью.       Первая выкуренная сигарета, первая стопка водки, первый секс — всё случалось в домах товарищей — такие же «золотые» отпрыски своих состоятельных родителей, как и он сам. Мама причитала, что эти раздолбаи ничему хорошему его не научат, что, связавшись с плохой компанией, он погубит себя и своё будущее, но Мадара мог лишь оправдываться, надеясь ложью успокоить её. Чаще всего заплетающимся языком, с забытой за ухом сигаретой и клятвенными обещаниями, что он бросил курить.       — Бросил курить в семнадцать. В восемнадцать закодируем тебя. Что будет в девятнадцать?       Пророческий вопрос.       — Не таскай за собой Изуну.       — Он сам хочет.       — Да мало ли что он хочет! В этой семье каждый думает только о том, что хочет он, и ни о чём кроме!       — Я слежу за ним, всё в порядке.       — Мадара, ты за собой-то уследить не в состоянии…       Он всё понимал, но в семнадцать и впрямь закон причины и следствия кажется чем-то далёким, словно последствия всегда будут на расстоянии пушечного выстрела и никогда не коснутся тебя. Мадара жил так, словно это было так. С горем пополам сданные экзамены, проплаченное место в университете уже ждало его с самого родильного дома. Сепарация от родителей, полёт прочь из родительского гнезда в купленную рядом с университетом квартиру. Ещё больше тусовок, ещё больше алкоголя, сигарет, девушек… Всё стало таким обыденным, таким затёртым, как старый диван на бабушкиной ферме. Сигареты не расслабляли, и тогда в привычную триаду вклинилась трава. Всего пару недель — и она уже не вызывала ажиотажа, с которым была встречена. К девятнадцати годам Мадара попробовал всё и уже стал ощущать отсутствие былой остроты и удовлетворения. Классический секс, где в постели были лишь двое, в семнадцать будоражил, в девятнадцать притупленные рецепторы не давали и половины того самого удовольствия, которое он только вспоминал. И дурман алкоголя перестал давать запал, его пары вызывали гнетущие мысли, которые он по ошибке пытался вышибить тем же клином. Пока в груди свербила пустотой эндорфиновая дыра, в его жизнь проскользнуло неприкрытое голое зло. Оно пришло тихо, без лишнего пафоса. Его представили скромно и неброско: «Просто кокс, — сказал приятель и рассыпал белый порошок по столу, — вещь». Просто кокс. Просто вдох. Просто эйфория на пустом месте. И жажда каждый раз вернуться к ней, вперемешку со страхом подсесть. Ограничения себя. «Только по праздникам», — бил себя по рукам Мадара, но праздников в жизни всегда хватало. Звонила мать, как будто всё чувствовала. Она всегда знала, кто ему настоящий друг, а от кого надо держаться подальше. Она видела лживость, она чувствовала запах сигарет в его волосах — это не просто дым, а запах грядущих проблем. Она спросила тогда: «Что будет в девятнадцать?», но в самом деле никогда бы не хотела знать ответ.       Мадара отвёз Сакуру домой и проводил до самой квартиры. Она уже еле стояла на ногах. Открыла дверь заспанная блондинка — та, которую он неоднократно видел в инстаграме Сакуры. Сделка из рук в руки прошла успешно, он сразу же спустился вниз и запрыгнул в автомобиль.       Близилось утро, но разъезжаться по домам они с Обито не собирались. Считая вечер незавершённым, взяли курс на клуб Хидана, тот встретил их со всеми почестями, как родных. Ночь перетекла в утро, благотворительный вечер — в попойку. Не совсем этично, зато весело. «За счёт заведения», — Хидан парой слов спустил курок. Выстрел прямо в голову, и мир расплылся, расплавился. В какой-то момент шумного праздника люди вокруг потеряли объём, превратились в картонки, веселье резко обернулось тяжестью и повисло на шее. Дурман в голове нагнетал, пятый шот ударил обухом по затылку, стало невыносимо, а ведь лёгкость была уже так близка. Чтобы взлететь, надо что-то жёстче, чем виски, текила, абсент. Больше, чем полуголая женщина на колене, которая скажет всё, что угодно, лишь получить на чай.       — Выглядишь устало, — говорила она ему то, что говорила многим. Заготовленный текст, ей давно уже не нужны были подсказки и суфлёры. Мадара смотрел в её глаза, стеклянные, будто бы пустые. Их взгляд проводил по его лицу фантомным теплом — тем, которого в реальности никогда не существовало. Он чертил на нём участливостью, которая никогда не могла быть правдой. В карих до черноты глазах было всё и ничего. — Скажи, что беспокоит, у меня найдутся лекарства.       Что могла дать полуголая танцовщица тому, у которого было всё? Она будто бы пуста, он будто бы держит весь мир в своей руке. Картонная, она повела его сквозь картонных людей в приватную комнату — кукольный домик, больше похожий на декорацию, вся жизнь в которой была прописана сценарием на макулатуре. Всё ненастоящее, неправдоподобное. Кто-то очень злой приковал его к этим полам, измученной земле. Он был приговорён быть всегда внизу с мечтами о высоте. И её танцы на пилоне не давали ему крыльев.       У небес была всего одна дорога, её устилал белый рассыпчатый снег. И в алкогольных парах Мадара редко думал о чём-то, кроме неё.       Всего один вдох разобьёт все оковы. Один вдох вознесёт его над землёй и откроет другую жизнь. Останется только раствориться в невесомости.       — У меня кое-что есть, — танцовщица достала из бюста прозрачный пакетик. Мадара точно знал, что в нём его дорога к небесам.       Она высыпала порошок на стеклянный столик, и картой выложила его в тонкие линии — портал в другие миры. Один глубокий вдох обрушил стены, разрушил кукольный домик. Плоские картонки обрели форму, и в глазах девушки, которую он видел первый и последний раз в своей жизни будто блеснуло что-то — может, она никогда и не была пустой?       Сейчас ему было всё равно. Белая субстанция всосалась в капилляры и разнеслась по всему телу. Только так и было хорошо, все остальное — бутафория.       Он проснулся днём, который уже почти стал вечером. В доме, который он вспоминал с болью в голове и, в конце концов, предпочёл предать память о нём забвению. Удалил все фотографии, сделал вид, что забыл адреса, не приезжал сюда, даже украдкой в воображении не пересекал порог. И всё же каким-то образом после страшной попойки оказался здесь — не иначе как проделки самого дьявола. Насмешка высших сил, попытка осыпать зарубцованные раны солью. Странно, почему рубец так саднил. Почему из него подтекала кровь.       Мадара сидел на террасе, как изгнанник, изгнавший самого себя из опустевших стен. Там ему было тяжело, почти невыносимо, тошно. Одно дело физическая тошнота — каждое похмельное утро она встречала его вместе с чудовищной головной болью и сухостью во рту. Все эти стоны своего тела он изучил слишком хорошо, чтобы спутать его с другим сосущим грудь чувством. Когда телу было плохо, он знал, что когда-нибудь это кончится. Чёрный шлейф буйного вечера рассосётся и не оставит следа, но в груди будет продолжать саднить. В голове будет собираться туман из чёрных, плотных, как смог, мыслей. Они будут клубиться над ним, забивать взвесью пыльных частиц бронхи и лёгкие так, что не откашляться. Тошнота тела когда-нибудь пройдёт. С тошнотой души прогнозы всегда хуже.       Он хорошо знал этот особый вид тоски, когда внутри него селилась чёрная дыра невообразимых размеров, и на горизонте её событий исчезали время и свет. Допивая бутылку, которую они с Обито приволокли из клуба, Мадара смотрел в лес ничего не выражающим взглядом и от невозможности бороться мирился с тоской и угнетённостью. С мыслями, что лучше не станет никогда, что эта жизнь бесцветна и тускла, бессмысленна, как Сизифов труд, безвкусна, бесцельна, обречена на бесконечный ужас. Шептал лес, затянутое тучами небо с тяжестью нависло над головой.       Чем больше звёзд по ночам ему показывал белый порошок, тем больнее было падать с набранной высоты утром. Любая эйфория рано или поздно обрывалась вязкой чернотой, от которой он не мог отмыться. Смертный грех уныния всегда ловил его внизу, куда он рушился, разбивая кости в пыль. Несносно, тяжесть внутри никогда не пройдёт, только даст несколько дней передышки и чуть ослабнет. Он всю жизнь обречён бороться с тем, что сильнее его.       Завибрировал телефон. Звонил Шион или Джун с телефона сына. В любом случае два процента зарядки не обещали долгий разговор, и Мадара не сразу, колеблясь, поднял трубку.       — Алло, па.       Голос Шиона вызвал чувство облегчения. Слушать Джун он не был настроен.       — Привет.       — Привет.       Шион замолчал. Предчувствие подсказывало Мадаре, что он звонил не просто так, что-то случилось. Разговоры просто так начинаются в другом тоне.       — Сын, два процента на телефоне, я перезвоню тебе чуть позже, хорошо?       — Да, конечно.       — Всё в порядке?       — Да, в целом пойдёт.       — Подожди минут десять, надо найти зарядку.       А для этого надо зайти в дом. Сделав последний похмельный глоток, Мадара не спеша встал и зашёл внутрь.       Внутри стоял плотный воздух. Мадара взобрался по лестнице на второй этаж и пошёл в комнату, которую считал своей всю юность. Он не всматривался ни в стены, ни в пол, ни в рабочий стол — краем глаза замечал на них порядок, который периодически наводит клининг, но не более. Лишь на смятой постели лежало три голых тела, потонувших в покрывале. Две девушки, которых они, видимо, позаимствовали у Хидана, и Обито посередине — привычная картина. Мадара подошёл к постели, хотел посмотреть свысока осуждающим взглядом, но быстро передумал, решив, что здесь надо выразить толику благодарности: спасибо Обито, что даже пьяный в хлам он выбрал ни родительскую спальню, ни комнату Изуны, а его, Мадары. Откровенно, своей постели для двух шлюх он никогда не жалел. Да и кузену желал только добра. И всё же Мадара слегка потряс его за ногу. Лицо Обито дёрнулось, он зажмурился.       — Нужна зарядка, — коротко пояснил Мадара, когда Обито с большим трудом разлепил один глаз.       — А? — прохрипел кузен и оглянулся на двух девушек. Его туманный взгляд прояснялся.       — Зарядка.       — Шутишь? На мне трусов нет, какая зарядка?       — Посмотри в сумочке, — сонно промурчала незнакомка.       На письменном столе и впрямь валялась чья-то сумочка. Без особого удовольствия от копошения в чужих вещах, Мадара ухватился за провод и тут же присоединил к нему телефон.       — Подъём, — сообщил он всем лежащим, опасаясь, что они тут собираются лежать до послезавтра.       — Ты куда-то торопишься? — задубевшие в алкогольных парах голосовые связки Обито басили до неузнаваемости.       — Чтоб через час здесь никого не было, услышали?       Под недовольный ропот Мадара вышел из комнаты, оказавшись в тёмном коридоре. Совсем рядом на противоположной стене была другая дверь. Запертая уже чёрт знает сколько, спальня Изуны остановила его порыв спуститься обратно вниз и притянула взгляд. Это утро и так было мерзким. Мадара поморщился. И так было несносно. Опустив взгляд, он ушёл к лестнице.       Когда ему было плохо, он знал одно лекарство, которое не лечило, но помогало отвлечься. Гомеопатия в чистом виде: никакого действующего вещества, только чувство мнимого лечения и самовнушение. Когда становилось отвратительно до того, что возникали самые чёрные мысли, он брал в руки телефон и открывал календарь: там Хана заранее вносила расписание на ближайшие два месяца, и он бесцельно бродил по её заметкам, вспоминая записанных людей и по какому поводу были назначены встречи. Пустые дни его пугали. Остаться без дела, на попечение самому себе и своей голове, было для него страшнее, чем просесть на биржевом рынке. А таких дней впереди значилось чересчур много. Мадара открыл чат с Ханой и спросил, чем он будет заниматься половину мая. Хана дала незамедлительный ответ: «Помимо пары встреч, не помешало бы навести порядок в документации, чтобы не получилось, как в этот раз». Мадара нахмурился. Скучно. В этом диалоге все понимали, что этим будет заниматься кто угодно, но не он. Не по статусу. По статусу он будет спрашивать за каждую осечку ответственных лиц, так что ответ Ханы лишь прибавил тревоги за май. Улетит Тричер, а вместе с ним острота и неопределённость. Да, он её клял, но без неё станет тихо. Вокруг умолкнет суета, пропадёт драйв, в крови резко рухнет адреналин, а, стало быть, наступит тишина, в которой придётся слушать собственные мысли. Всё что угодно, только не это.       Помимо работы, существовало ещё пару приёмов против пустоты внутри, которые он проворачивал, преодолевая себя. В моменты, когда никого не хотелось ни слышать, ни видеть, он знал, что искать одиночества было худшим решением. Вдали от людей значило вдали от шума. А без шума вокруг он вновь лицом к лицу встречался с тишиной, в которой слишком отчётливо разбирал свои навязчивые мысли. Только лишь чтобы не слышать себя, Мадара вновь набрал сыну. Пара-тройка длинных гудков сменились небольшой паузой и вопросом в лоб:       — Па, всё нормально? — моря и материки не особо помешали Шиону расслышать, что с голосом отца что-то не так.       — В целом да, — соврал Мадара. С возрастом он приобрёл этот навык, которым не мог похвастаться в юности. — Вчера перебрал, так что…       — Включишь видео?       Мадара вздохнул, как будто ему поставили шах.       — Сомневаюсь, что ты хочешь это видеть…       — Я включаю.       Мадара убрал телефон от уха и нажал нужную кнопку. На экране он увидел черноволосого мальчишку — свою мини-версию с погрешностью на гены матери. Шион сидел на кровати в своей спальне, в его окна карабкалось сочное сицилийское утро.       — Теперь веришь? Как дела с математикой? — Мадара решил не отставать от сына в стопорящих вопросах.       — Они наняли айтишника, он что-то исправил в коде, так что…       — Мы в дерьме?       — Что-то типо.       Мадара нашёл в себе силы усмехнуться.       — Мама ещё тебе не звонила?       — Кажется, она поняла, что твоя математика не в моей компетенции.       Сын загадочно промолчал, как будто за сжатыми губами столько всего просилось выбраться наружу. Мадара не торопил. Знал, что сам скажет, когда посчитает нужным. Когда созреет. А пока процесс созревания шёл, он решил подсобить советом:       — Купи кого-нибудь. Студенты из физмата будут биться за сто евро и твою домашку, а ты сэкономишь на нервах матери. Можно попробовать быть плохишом и полагаться на силу, но не советую. Это нынче не приветствуется, да и недипломатично. Сдружись с отличницей, наконец. Либо, если совсем никак не клеится, начни учиться. Говорят, полезно.       — Па, дело не в математике. Ну ты правда думаешь, я настолько туп, чтобы не написать эту контрольную? Это же Италия! Любой двоечник из моего класса в Японии умней местного отличника на голову.       Мадара взял паузу на подумать, а затем нахмурился, когда понял, что два с первого взгляда идеально подходящих друг к другу пазла не стыковались.       — И почему тогда мы говорим о твоей математике вторую неделю, Шион? Избавь меня от этой скуки.       — Да потому что я терпеть не могу это всё! — сын эмоционально взорвался. Дамба, которая держала его чувства, рухнула. — Я ненавижу эту школу, людей в ней. Учителя, одноклассники — это просто какой-то мрак! Я ненавижу Италию, этот ужасный язык и дом, в котором мы живём. Ненавижу Марко, в два раза больше его ненавижу, когда он пытается строить из себя моего отца. Мама тоже… Носится с ним, как обезумевшая. Марко, Марко, Марко… Только и слышу это имя. Их планы меня бесят, эта поездка в Монако — меня тошнит от одной мысли, что мне надо туда ехать с ними. Я просто живу не свою жизнь, а вы мне говорите про математику. Алло, меня вообще кто-нибудь слышит?       Поддавшись эмоциональному всплеску, Мадара даже на секунду забыл о болящей голове, и даже пустота внутри притихла. Наверно, если бросить в чёрную дыру этот вопль о помощи, даже она станет не такой пустой, как прежде.       — Ты говорил об этом матери?       — Миллион раз! — продолжал Шион. — Она меня просто не слышит. Она помешалась на своём Марко и только и думает о том, как сделать из нас всех дружную семью. Но он — не моя семья. И никогда ей не станет. Как и этот дом никогда не станет мне настоящим домом. Я думал, когда она узнает, что я накосячил по-крупному, то оставит в наказание дома и не потащит в Монако. Но она, кажется, раскусила, и теперь мне никак не отвязаться от этого всего.       — Одного она тебя точно не оставит, — размышлял Мадара.       — Да и не надо оставлять меня одного, — по упорству сына стало ясно, что у него есть план. — Я домой хочу, пап. Я не был дома два года после вашего развода. Пожалуйста, поговори с мамой. Пусть они едут, куда хотят, просто перед этой поездкой посадят меня в самолёт до Токио.       Теперь стало понятно, о чём молчал Шион с самого начала. Мадара на секунду призадумался, насколько это вообще подходящее время для этой поездки. В этот же момент на втором этаже хлопнула дверь в спальню, послышались тяжёлые неторопливые шаги. Как же медленно Обито спускался по лестнице. Так медленно спускается только человек, который с похмелья боится запутаться в собственных ногах и кувырком покатиться вниз. Мадара, опасаясь самого страшного, обернулся назад и увидел помятого и заспанного Обито, который шёл к крану с водой, ничего вокруг совсем не замечая. Слава богу, трусы были на нём.       — Па, — позвал Шион.       Обито, жадно пьющий воду прямо из-под крана, отреагировал на знакомый голос приветственным мычанием и постарался пить быстрее.       — Шион, я не знаю, мне надо подумать.       — Па, не оставляй меня в этом ужасе, пожалуйста, всего пару недель.       Мадара молча раздумывал, пока Обито искал, чем вытереть умытое лицо, и, ничего не найдя, решил, что это совсем необязательная процедура. Он рухнул рядом с Мадарой на диван. Пытаться влезть в кадр он счёл слишком энергозатратной затеей, поэтому взял в руки телефон и пробасил задеревеневшими связками:       — О чём ему надо подумать? — Обито кивнул в бок.       — У вас вчера было весело, да? Вы оба похожи на восставших из мёртвых, — Шион прошёлся взглядом по дяде. — У нас семейный раскол.       — Выкладывай, сейчас дядя Обито всё порешает.       Мадара взглянул на решалу косым взглядом, а затем вздохнул, потерев задумчиво висок.       С Шионом у Обито всегда была настроенная связь. Они много общались, слали друг другу мемы и были на одной волне, пока не пришли к тому, что Обито окончательно и бесповоротно перестал понимать зумерский юмор. Это, впрочем, породило новую волну шуток, но никак не разлад, так что, несмотря на возраст, они продолжали быть друзьями.       Шион уже не так эмоционально, но всё же в красках описывал предысторию, Обито слишком внимательно для только что проснувшегося после грандиозной попойки слушал. Причём не просто слушал, а полностью вник в суть вопроса. И если бы не стук каблуков на втором этаже, то обязательно развернул целое судебное заседание по делу несчастного ребёнка.       — Я с ним поговорю, — Обито косо взглянул на шарящегося на кухне в поисках съестного Мадару. Тот подал ему знак рукой, который значил «ни за что», но Обито не показал его в камеру и сам предпочёл сделать вид, что не увидел. — Не переживай, бро, и не такое решали.       — А мать?       — И с матерью твоей договоримся. За моей спиной две важные школы: юридическая и школа жизни. Я умею вести переговоры.       Саркастический гогот Мадары Обито не воспринял близко к сердцу. Женские голоса становились всё ближе. Мучимый сомнениями, есть ли на его новых знакомых хоть что-то, кроме каблуков, Обито поторопился распрощаться:       — Давай, Шион, до связи. Я пойду блистать своим даром убеждения.       — Сияй, дядя, сияй.       Завершив звонок, Обито обернулся, радостно всплеснув руками.       — Дамы, — приглашал он их к себе на диван.       Девушки, по стандарту блондинка и брюнетка, кокетливо рассмеялись и охотно сели вместе с ним, вереща о чём-то своём. Одетые, накрашенные, свежие. Как будто не их драли всё утро. Мадара был в том состоянии, когда любое напоминание прошедшей ночи его раздражало, поэтому он предпочитал разглядывать пустоту в шкафчиках и намытом, давно отключённом от сети холодильнике. Всё, что могла предложить эта кухня, — вода из-под крана. Он вздохнул. Нашёл какой-то стакан и наполнил его водой, выпил.       — Какой классный дом, — заигрывала брюнетка.       — Кстати, почему мы здесь? — решил поскорее перейти к насущному Мадара, пока не прозвучали эти стандартные до пошлости фразы женщин, пытавшихся одним невинным вопросом оценить, сколько стоит собственность, кому она принадлежит и кому сейчас стоит строить глазки. Брюнетка читалась слишком просто. Чёрное по белому.       — Не знаю, ты вчера назвал адрес.       Мадара удивлённо приподнял брови. Он вчера явно был не в себе, других объяснений, почему он добровольно сюда всех привёл, не находилось. Трезвый ум и твёрдая память избегали этого места, где каждый плинтус был пропитан воспоминаниями. Даже сейчас болела правая коленка, которую он рассёк о дверной косяк в десять, когда играл с Изуной в догонялки. Пару швов тогда наложили. Как умудрился…       — Вызывай такси, — коротко бросил Мадара, стараясь ничего вокруг не рассматривать. Встала дилемма. Смотреть на стены и с саднящим сердцем вспоминать о днях, когда всё было хорошо, или обернуться и смотреть на двух пустых кукол, которые ему напомнят о вчерашней слабости после трёх месяцев завязки. Такая глупая осечка, вдвойне обидная: не сказать «нет», когда была возможность. Набитые жизнью шишки напоминали ему, что в следующий раз возможности сказать «нет» не будет. Один прогиб под этим прессом имел большую цену. Душевная тошнота умножилась до невыносимости.       — Куда поедем? — блондинка хлопнула ресницами.       — Вы — домой.       Ответ вышел резким, но все сразу поняли, что бал окончен, все короны сняты, софиты погасли. Мадара огрел всех не совсем дружественным взглядом, а затем вышел на террасу, на свежий воздух. Там он обмяк в кресле, прощупал карманы брюк и, разумеется, не нашёл сигарет. Его пачка осталась в кармане пиджака, а всю ночь он поочерёдно стрелял сигареты у Обито и Хидана. Этот день желал его смерти, он это чувствовал нутром и надеялся, что Обито вызвал две машины — для своих подруг и ему. Нужно выбраться в город. Купить сигарет, каких-нибудь ядрёных, чтобы дыхание спёрло. И выпить ужасно горький кофе, чтобы после него в жизни ничего уже не казалось горьким. Мадара прикрыл глаза. Изнутри пробивала мелкая дрожь, как-то странно билось сердце, словно через каждый два удара оступалось. Он сделал вид, что не заметил.       Дверь позади с шорохом открылась, на террасу вышел Обито в одних трусах и сел рядом.       — Я знаю, что тебе надо, — сказал он, но Мадара не повёл бровью.       — Мне надо, чтобы твои подруги съебались из дома моей семьи.       — Я клянусь, ты сам вчера сказал, что мы все едем сюда.       — Мало ли что я сказал, ты же знаешь, что я тебе после десяти шотов всё что угодно скажу.       Обито промолчал, крыть ему голую правду из уст Мадары было нечем, и даже факт, что после десяти шотов Обито не способен оценить все риски и предвидеть неприятности, мало походил на смягчающий. Мадара, по крайней мере, точно его не примет, поэтому Обито продолжал молчать, крутя в пальцах сигарету.       — Так вот, — вдруг опомнился он. — У меня есть то, что тебе надо.       — Трава?       — Ты в завязке, держу в курсе.       — Но сейчас мне как будто нужна трава.       — Возьми сигарету и успокойся, — Обито уже не выдерживал негативных волн со стороны Мадары. Тот наконец-то открыл глаза, скосил взгляд, взял сигарету и присмотрелся к надписи. Обито предвидел, что лицо Мадары быстро скиснет.       — Seven Stars, — подтвердил Мадара его опасения.       — Выкури хоть что-нибудь, заклинаю. В городе купим, что твоей душе угодно. И так последняя, от сердца отрываю.       — Ты вызвал две машины?       — Да.       Мадара размял шею, затем сел в кресле прямо. Обито дал ему закурить. Он затянулся и по первой же затяжке осознал, насколько была права его бабка. Бурда для среднего класса.       — Насчёт Шиона, — после достаточно продолжительного молчания Обито решил, что самое время сиять, как завещал ему племянник.       — Исключено, — отрезал тут же Мадара, стряхнув пепел прямо на пол террасы.       — Почему?       Мадара выдохнул столп дыма.       — Мало причин сказать «нет»?       — Назови хоть одну.       — Американская сделка. Китайские поставки. В целом наш образ жизни кажется тебе нормальным, чтобы втягивать в это всё ребёнка? На прошлой неделе ты вопил, что нас всех посадят, и я тоже так думал. Вот будет классно, если силовики скрутят нас двоих на глазах Шиона, да? Всем друзьям будет рассказывать, какой классный был уикенд.       Звучало всё до жути логично. Обито прикусил задумчиво губу.       — Ну, во-первых, — начал выкручиваться он. — Американская сделка уже почти подошла к завершению.       — Напоминаю, что Тричер, вероятно, её не подпишет.       — Не подпишет Тричер, подпишет кто-нибудь другой. Свято место пусто не бывает, знаешь ли… Проверка тоже ничего не нашла. С Китаем, по понятным причинам, мы заляжем на дно на некоторое время. Ты в завязке уже сколько? Месяца три, если не больше… Три или четыре?       Взгляд Мадары растворился в расфокусе. Можно было сказать правду, а можно, как всегда, соврать. Как он лгал матери, отцу, жене, кузену, самому себе… Проврался этой ложью плотно, пропах ею насквозь, как сигаретным дымом.       — Три, — глухо ответил Мадара, вспоминая приватную комнату клуба, и прочистил горло.       — Три тоже неплохо. Как по мне, сейчас самое время выделить неделю-две на семью. Потому что если не сейчас, то никогда. Да и ты его видел… На парне лица нет.       Прозвучало уведомление на телефоне. Мадара скосил на собственный девайс в руках Обито и с надеждой спросил:       — Такси?       По хитровыделанному лицу кузена было понятно, что нет. Он открыл чат, и Мадара тут же догадался, что ему кто-то написал.       — Твой пиджак в заложниках, — он развернул экран телефона. Сакура прислала фото висящего на спинке стула пиджака. Казалось, на этом ясная и понятная всем даже без слов миниатюра была окончена, но следом прилетело ещё одно фото: её бледная рука, тонометр и цифры на нём: восемьдесят семь на пятьдесят три. — Это мало или много?       Мадара подавился дымом. Ему показалось забавным, что в свои двадцать восемь Обито понятия не имеет, какое давление можно назвать нормальным — вот он, признак здорового человека. На секунду стало завидно.       — Напиши ей, чтоб собиралась, — Мадара взглянул на часы на запястье, вспомнил, что это воскресный день, и примерно прикинул: — Через час подъедем. И зарядку пусть возьмёт.       Где-то к двадцати он пришёл к мысли, что понял всех женщин. Их хлопанье ресницами, кокетство, капризы, эмоциональные качели, которыми они его укачивали, чтобы получить очередной браслет Cartier или что-то вроде. Он знал, зачем они задают определённые вопросы. Точно был уверен, что когда она говорит о собственной уникальности, это значило ни больше ни меньше посредственность, где всё было так плоско и однобоко, что даже трахать этих девушек было скучно, не то что слушать. В десятых они поголовно мечтали стать моделями и покорить Париж, а в двадцатых у каждой в инстаграме был хайлайт с прайсом на расклад судьбы по картам таро. Одна история на всех: либо их содержал отец, либо папочка. В жизни они знали только беззаботность и увлекались эзотерикой. Поэтому он был уверен, что у него нет типажа: какая разница, что она говорит, если хорошо выглядит? Любое симпатичное лицо задерживалось в его жизни на ночь или две, и ему было абсолютно всё равно, блондинка она или рыжая. Они болтали без умолку, создавая белый шум. Ни одной стоящей мысли. Так было до первого «нет» в его жизни.       — Не хочешь знакомиться? — он не воспринял отказ серьёзно, тем более не расстроился. Всё новое в свою жизнь он пускал слишком охотно, с трудностями даже оказалось гораздо интересней.       Она наливала себе пунш и потом окатила его оценивающим взглядом с ног до головы:       — Посмотри на себя. Выглядишь, как будто тебе ни разу в жизни не отказывали. А ещё у меня есть подозрения, что ты знаешь, что ты симпатичный. И эти часы. Сколько они стоят? Я даже думать об этом не хочу. Ты не красный флаг, ты красное полотно и потенциальная угроза моему ментальному здоровью, найди себе другую жертву.       Её звали Джун, она игнорировала его полгода, и за эти шесть месяцев Мадара, обезумев, решил, что хочет её и никого больше.       С тех пор он перестал понимать, какие женщины ему нравятся. Это был не последний раз, когда он услышал «нет», но не на каждой это «нет» сказавшей он хотел жениться. После Джун у него вообще проснулась аллергия на брак и всё, что с ним связано, так что все те женщины, с кем он проводил ночи и дни, могли рассчитывать и всегда, не скрывая того, рассчитывали только на деньги; каждая сама оценивала свою рыночную стоимость.       Когда брак с Джун дал трещину, Мадара познакомился с Лизой. Это произошло на одном из вечеров, бог помнит чему посвящённых. Она пришла под руку с каким-то чиновником, на балконе попросила закурить, и с этого всё началось. И тогда Мадара понял — важнее всего в женщине предыстория. Нет интересного пролога — дальше второй главы он эту книгу читать не станет. А в задумчивых глазах Лизы, урождённой гражданке Северной Кореи Со Ён, эта история была.       Как и что-то мелькало в глазах Сакуры. Конечно, не драма беженки, которая зарабатывает на свободу запертой в тоталитарной стране семьи собственным телом, но всё равно пройти мимо не получилось. Суровый труд убивает в женщинах красоту. В самом деле, что красивого может быть в сутулой уставшей спине, зеленоватого оттенка коже, мешках под глазами? Работающие женщины вечно замученные, усталые, неинициативные. В них нет лёгкости, нет искры. Вся проводка в них перегорает быстро, а без электричества в двадцать первом веке слишком скучно. Удивительно, но безделье и сидение на шее не производит обратного эффекта. Да, женщины на довольствии своих мужчин выглядят как нимфы, и сияние их кожи — это не столько ретинол, сколько десятичасовой сон и пилатес, но пара лет такой жизни делают глянец плоским. Выбирая между загруженной женщиной и профессиональной содержанкой, Мадара всегда выбирал первое. Потому что с возрастом начал понимать, где есть потенциал для блеска и шика, а где его нет. А если понимать это, то никакая усталость в женщине ему была не страшна. Лучше она будет погибать под гнётом труда, чем станет бесконечно болтать о движении планет и утренние аффирмации.       Сакура была забавной. Без лишнего драматического накала, без неисправимых профессиональных деформаций, а вчерашний вечер показал ему самое главное — у неё всё впереди. Пересади чахнущее растение в другую почву, поставь горшок из подвала на подоконник, пару раз полей и наблюдай, как вчера погибающий побег готовится к цветению. Он проворачивал это не раз, поэтому подходил к этому процессу со знанием дела. Это было его хобби, которое ему никогда не надоедало.       — Боже, ты всё это снимал? — Сакура боязно заглянула в телефон Обито. — Подожди, я не готова это видеть.       — Пора уже на законодательном уровне запрещать Обито снимать что-либо после бутылки виски. Он ещё потом всё это кинет в общий альбом.       — Я уже. Вы что, это же воспоминания! Что будете на старости лет пересматривать? Спасибо потом скажете. Кстати, включай аирдроп, подругам покажешь.       Они сидели в кафе и лечились кофеином. Сакура с дрожащими от похмелья руками считала на каком-то клочке бумаги все свои доходы. Дома из кармана пиджака Мадары она достала ту самую салфетку, и после воспоминаний о своём фиаско и долге давление упало.       — Ну гляди, — она со всей ответственностью готова была нести эту повинность. — Допустим, сто тысяч я отдам тебе из своих сбережений. Сто попрошу у Ино в долг. Сто, может быть, у мамы, хотя сомневаюсь… Сколько я тебе должна?       — Пятьсот.       — Так… Не сходится…       Мадара внимательно изучал салфетку.       — Кто это составлял? — спросил он, нахмурившись.       — Ты, — ответил Обито, готовясь снова за что-нибудь отхватить.       — Блестяще. Ни добавить, ни убавить. Кстати ты читала, что здесь написано?       — …можно в принципе найти подработку… — рассуждала погружённая в свою беду Сакура, а затем нервно прикусила карандаш, которым писала. Перед глазами замелькали картинки, где она носится с подносами мимо столов после работы на отделении, и сводит концы с концами. — Что ты спросил?       — Ты читала, что здесь написано?       — Там написано, что я должна тебе денег. Моя подпись стоит.       — Да, а ещё там написано, что если не можешь расплатиться деньгами, то есть ещё куча вариантов, как это сделать. На моё усмотрение.       Взгляд Сакуры застыл на нём. Шестерёнки крутились в голове, создавая своим движением мысль, к которой Мадара её вел. Она сощурилась, слегка недоверчиво:       — Почка? — спросила она.       Мадара закатил глаза:       — Думает, что я маньяк, — объяснил он Обито.       — У богатых свои причуды. Я хочу все свои органы сохранить по возможности.       — Эта строчка не про твою почку, расслабься, — попытался утешить её Обито.       Сакура ещё больше скривилась, пытаясь понять, о чём они. Пару подсказок от Обито заставили её скривиться ещё больше. Оставалось лишь гадать, это грандиозное непонимание на её лице талантливо отыграно или до неё и вправду не доходит.       — А! Секс? — наконец-то прозрение свалилось ей на голову. Её полный осознания взгляд застыл в одной точке. — Нет, подождите, какой ещё секс. Мне всего лишь двух сотен не хватает, не сбивайте.       И она вновь принялась писать свой гениальный план по расчёту с долгом.       Они договорились, что дальше понедельника Мадара ждать не будет, она кивнула, хоть и с некоторой робостью. В её глазах мелькнула неуверенность вперемешку с энтузиазмом: в извилинах пухли одна за другой идеи. Выкручиваться из передряги ей, очевидно, нравилось, даже если стопроцентного варианта не было.       Мадара предполагал, что к вечеру понедельника приедет к ней под окна принимать поражение. Что она выйдет с развевающимся белым флагом и, наконец, признает, что денег у неё нет, но на закате из многоквартирного дома вышла девушка, в которой он даже не сразу угадал Сакуру. Образ с эффектом «вау». Чёрный кожаный плащ, чёрные сапоги на каблуке, чёрные очки, собранные в элегантный пучок волосы. Она словно сошла с обложек комиксов про супергероев или шпионов. Агент ноль-ноль-девять, не меньше. В своей руке она несла картонный пакет, судя по надписи, из какого-то ювелирного магазина. Она несла его немного горделиво, слегка небрежно. Он даже вышел из машины, ждать внутри развязки не хватило терпения. Она остановилась, слегка спустила очки, чтобы пощекотать его уверенным взглядом. «Не может быть», — с сладковатой горечью подумал он, когда она протянула ему пакет.       — Можешь пересчитать, — довольная произведённым эффектом, она опёрлась о капот и изящно изогнулась. — Ровно пятьсот.       — Ты кого-то ограбила? — Мадара с театральным неодобрением зацокал. Пересчитывать не стал и не собирался.       — Нет.       Сакура, очевидно, собой очень гордилась. Стояла и светилась от того, что смогла его обыграть каким-то чудом.       — Я продала то платье с благотворительного вечера, — объявила она. — Ты сказал, что я могу делать с ним, что хочу, и я сделала.       Ино подсказала средний ценник, она же стала спонсором этого эффектного шпионского выхода, как на ковровую дорожку. Всё от плаща до серёжек и пакета — её вещи. Она делала идеальный пучок и заливала волосы лаком тоже она. Теперь стояла и наблюдала за своим шедевром из окон квартиры, грызя ноготь.       Они поехали до ближайшего отделения банка, как думалось Сакуре, чтобы перевести всё на карту. Подвох она заметила не сразу, почти в конце банковской операции. Сакура ждала, что эти деньги исчезнут в автомате, но он зачем-то изрыгнул из себя ещё больше купюр. Мадара сложил всё стопкой, вложил к тем, что были в пакете и протянул ей. Сакура всплеснула руками, словно он пытался всучить ей что-то противозаконное, а за углом стояла в готовности полиция.       — Я серьёзно тебе говорю, что не возьму их! — её громкое возмущение привлекало взгляды прохожих. Зелёные глаза округлились — страх лёгких денег и сыра в мышеловке.       Мадара искренне недоумевал, как она вообще могла поверить в то, что он возьмёт с неё хотя бы йену. Во-первых, даже звучало абсурдно. А во-вторых, после того шоу, которое началось в отеле IMPERIAL и продолжалось вплоть до банкомата, она не могла быть никому должна. Должны были здесь только зрители. И как зритель Мадара был в восторге.       — Поехали, я забронировал столик, — после вкусного ужина по его плану она должна была стать чуточку сговорчивей. — Покажу тебе, какая из трёх вилок для рыбы.       — Я не угадала на вечере, да? — в самом деле, ей никогда не было за это стыдно. Семь лет медицинской школы научили её, что не стыдно чего-то не знать. Тем более глупые светские условности.       — Смотреть, как ты ковыряешь осетра десертной вилкой, больно, но терпимо.       После ужина Сакура перестала смотреть на располневший пакет, как на чумную бомбу, и в конце концов, согласилась его забрать.       Неделю он торчал в офисе и сверял отчёты. Кипа бумажной работы, уйма звонков и нескончаемое напряжение со стороны Тричера, которого уже прокляли всем офисом несколько раз. Продолжалась эпопея с сыном. Теперь к деловым звонкам присоединились звонки бывшей супруги, которая, перенимая итальянский темперамент, во всех красках, с выражением по часу могла рассказывать, что сын совсем отбился от рук и вышел из-под её контроля. Что она не понимает, переходный возраст ли это или ненормальная учиховская кровь, но справляться она в одиночку больше не может. Что весь их долгожданный отпуск под угрозой срыва и вообще можно было подумать, что вся жизнь у неё катится ко дну.       — Покупай билеты, пусть приезжает, — Мадара долго об этом думал. Долго колебался, но Кабуто давал руку на отсечение, что всё документально улажено и к компании не подкопаешься, а значит, как сказал Обито, когда, если не сейчас? Пока он ещё в тонусе. Пока может сдерживаться и грузить себя работой, встречами, флиртом, тренировками. Глушить внутреннего червя, жаждущего разложения. Пока он ещё мог сопротивляться демонам, обступившим его со всех сторон.       — Правда, ты уверен? — голос Джун смягчился.       — Сейчас я более или менее свободен, так что…       — Меня больше волнует не степень улаженности твоих дел, Мадара. Ты чист?       Нога под столом бесцельно и нервно задёргалась.       Один раз за три месяца — это же не срыв? Три месяца воздержания невозможно перечеркнуть одним вечером, в который даже не шло речи о том, что он не может сдержаться. Мог. Просто не хотел. Это же не в счёт? Срыв — это когда ломка, когда мыслей, кроме как о порошке, вообще ноль. Но он же не такой? Каждую минуту заполнял делами и людьми, лишь бы не услышать шипение змея прямо под ухом. Мадара торговался с собой, но Джун на той стороне провода хотела ответ здесь и сейчас.       — Ты чист, Мадара?       — Уже три месяца.       Со временем он научился врать. Иногда приходила мысль, что зря. Лучше бы никто не верил. Лучше бы он продолжал божиться, что бросил курить, с сигаретой за ухом. Лучше бы ловил все шишки от всех подряд, может, тогда бы из него выбили бы эту дурь. Но уже было поздно. К тридцати пяти его ДНК состояла из кокса, сигарет и зависимостей. Неизлечимо болен, иногда думал он про себя и удивлялся, как дожил до своих лет.       — Я возьму билеты на пятницу, хорошо?       — Я скину деньги.       — Да уж не надо, как-нибудь билеты осилим. Просто пообещай мне, что всё будет хорошо.       А он не знал, будет ли. Никогда не мог за это ручаться. Внутри он чувствовал колебания тревоги. Предчувствие — кто-то зовёт это так. И всё же, вопреки его толчкам, он сказал весьма уверенно:       — Всё будет хорошо.       В среду стояла тишина. Спокойный день, Мадара такие ненавидел. Офисная скука, пару сообщений от Сакуры чуть всколыхнули её, затем она ушла в операционную и исчезла с радаров. Звонок от Дэвида был тревожным, но ожидаемым. Мадара ни за что бы не поверил, что Тричер может умчать обратно в Америку молча. Кто угодно, но не он.       В своей привычной манере, не утруждая себя излишними объяснениями, Дэвид попросил Мадару приехать в аэропорт:       — Бросьте сопротивляться, господин Учиха, я клятвенно обещаю, что вам это понравится.       Что именно понравится, Дэвид наотрез отказывался объясняться, но среда вышла уж слишком томной, чтобы слушать звон в ушах от устоявшейся тишины в кабинете. Мадара спустился на парковку.       Посадка на рейс Дэвида должна была вот-вот начаться, однако он спокойно потягивал вино в баре. После пары наводок от самого Дэвида Мадара быстро его нашёл в зале ожидания и сел рядом. Тричер тут же оживился, его лицо посветлело, морщины стали глубже. Общество Мадары его приводило в игривое настроение.       — Я здесь, — Мадара потерял все свои запасы терпения. Лимит сил на фальшивую доброжелательность исчерпался, теперь он едва ли мог сдерживаться, чтобы не послать Дэвида куда-нибудь подальше.       А Дэвид любил поиздеваться. Теперь сомнений не оставалось — каждый его звонок, каждое промедление, которое разыгрывало чудесную симфонию на нервах Мадары, — всё это целенаправленная акция, призванная увеселять американца в отпуске. Дэвид показал все свои магниты, рассказал, какие подарит жене, какие отвезёт сестре, какие достанутся дочерям. Мадара не выдержал и, поднявшись, без каких-либо объяснений направился к выходу.       — Не нравятся магниты? — хохотнул Дэвид. — У меня тут есть ещё договоры. Полагаю, нужна ваша подпись. Моя уже стоит.       Мадара резко остановился. Медленно развернулся, разглядел в руках Дэвида два договора и не говоря ни слова вернулся.       — Сколько там нулей? — с остросюжетным вопросом Мадара взял один из договоров в руки и быстро прошёлся по тексту в поиске цифр.       — Все нули остались нетронутыми. Это изначальная версия договора. Ничего не менял. Там есть подпись вашего юриста.       Подпись Кабуто и впрямь стояла — бумага проверенная, и всё же нельзя верить американцам. Мадара достал телефон, сфотографировал все страницы и вновь отправил Кабуто. В чате почти сразу сообщения стали помечены как прочитанные.       — У меня посадка через пару минут начнётся.       — Подождёте.       — Тогда я вам покажу, какую чудную статуэтку прикупил внучке.       Мадара едва сдерживался. Дэвид и впрямь ему рассказывал о статуэтке и местном фольклоре, пока он вычитывал договор вместе с Кабуто. Прошло чуть больше пяти минут, прежде чем Кабуто вынес свой вердикт. «Чисто», — прислал он сообщение и затем добавил: — Подписывай». Мадара дочитал до конца и принялся искать по карманам ручку.       — Надеюсь, от радости вы не забыли, что первую партию диализных машин мы ждём через две недели? Никаких накладок, надеюсь, не ожидается.       Партия техники уже стояла в портах и жрала зазря деньги, о чём Мадара не стал говорить. В смешанных чувствах он поставил свои подписи и вдруг ощутил себя во сне. Женщина по громкой связи вещала о начале посадки, улыбался напротив Дэвид, а он до сих пор не верил, что всё это наконец случилось. Далёкий американский рынок наконец-то открыл ему свои порты и дороги. Мадара забрал один договор себе. Дэвид протянул ему руку, очевидно, для прощания.       — Был рад с вами познакомиться, — Тричер не лукавил. Мадара пожал его руку и, когда уже всё свершилось, не постеснялся высказать давно наболевшее:       — А шли бы вы, Дэвид, к чёрту, всю душу высосали.       Ничуть не оскорблённый Тричер захохотал:       — Уверен, вам понравилось.       Самолёт Тричера взлетел, а Мадара всё ещё стоял в зале ожидания, слегка потерянный и не верящий в произошедшее. Огромная крылатая машина исчезала в небе. Чем выше она становилась, тем чётче Мадара осознавал, что уже завтра на счёт компании будет перечислено так много денег, сколько никогда не поступало разом. Голова слегка кружилась. Он вновь сфотографировал договор и две финальные подписи: его и Дэвида. Отправил эти фотографии Обито. Тот перезвонил, и стало понятно, что сегодня они напьются в стельку. Завтра они вновь проснутся непонятно где, будут с дрожащими руками искать зарядку и последнюю сигарету в доме. Будут страдать, но всё равно уйдут в отрыв этой ночью. Потому что успех выглядит как две вымученные закорючки на листе бумаги. И много, много, до неприличия много денег.       Когда Мадара вернулся в офис забрать пару вещей, все уже встречали как положено: с шумом, овациями, шампанским. Тонны рукопожатий, вдохновляющая речь о совместной работе, обещания выплатить всем премию, планы организовать корпоратив сразу после отправления первой поставки.       Вечером все дороги вели к Хидану.       — Я в шоке, парни, пиздец вы дельцы! Пьём, пока печень не отвалится?       — Пьём, пока печень не отвалится!       Музыка глушила перепонки. Каждый шот выстреливал в голову и напоминал о том, что сделает этот вечер ещё ярче. На пилоне прямо у их стола крутилась танцовщица. Чем меньше она привлекала внимание, тем яснее становилось, что зуд внутри растёт не от алкоголя. Пробуждалось старое запретное желание: чем более запретное, тем более необузданное. Внутренний императив, который не терпел компромиссов. До зуда под кожей ему нужен порошок и ничего иначе. Весь алкоголь мира не потушит внутреннего пламени. Все сигареты мира не уймут в лёгких жажды.       Звонок от Лизы заставил выйти наружу. В трубке она звучала странно. То ли весёлая, то ли заплаканная, то ли всё вместе взятое — она знала всё об эмоциональной нестабильности. Спросила, где он. Может ли она подъехать поговорить. Мадара дал координаты, через минут двадцать она вышла из такси. В красивом обтягивающем платье, на каблуках.       — Что-то случилось? — спросил он.       Лиза улыбалась. В улыбке проступал штрихами бред, как при лихорадке под сорок. В темноте улицы под неоновым светом вывесок он едва ли разглядел в ней что-то подозрительное, но почувствовал.       — Пойдём выпьем, — предложила она. Мадара спорить не стал.       Пару шотов с Лизой, вскоре к ним присоединился Обито, затем Хидан.       — Тут шумно, — сказала, приблизившись к уху, Лиза, и Мадара взял курс на верхние этажи, в кабинет Хидана, который всегда был для него открыт. Там стоял единственный на весь клуб не затраханный до дыр диван — свой кабинет Хидан хранил от чужих пороков, как зеницу ока.       Лиза обвела стены кабинета не слишком внимательным взглядом.       — Ярко, — пожаловалась она на верхний свет. Мадара тут же щёлкнул по выключателю. Из света осталось только окно, в которое сочился уличный неон сквозь жалюзи, и пара маленьких лампочек на холодильнике и телевизоре. Лиза прошлась вокруг стола и плюхнулась на диван, хлопнув рядом ладонью и почему-то рассмеявшись. — Ну же, надо приглашение?       — Что случилось? — Мадара чувствовал в её привычной симфонии фальшь.       — Разве должно что-то произойти? Мне просто стало очень хорошо, и я решила тебе об этом сказать.       Лиза откинулась на спинку дивана и вновь рассмеялась.       — Чёрт, мне так хорошо…       — Ты сорвалась, — догадался Мадара. У них была одна болезнь. Пока симптомы его драли изнутри, моля их унять всего одним вздохом, внутренние бесы Лизы, уже сытые, молчали. Ей оставалось только растекаться по дивану и ловить приходы. Эндорфиновые пики. — Давно?       — Пару часов назад.       — Тебя недавно выписали из больницы.       — Несвязанные события.       Она молчала. В её глазах замерли блики скудного света.       — Какие связанные?       Лиза поджала губы:       — Какая разница? — улыбнулась она. — Я нашла таблетку от всех болезней, Мадара. Я нашла универсальное лекарство. Нам всем оно нужно, — она сбросила обувь и подтянула голени на диван. — Вообще всё кругом становится… по барабану. Одиночество, бессонница, чей-то член в тебе тоже особо не напрягает. Понимаешь?       — К счастью, нет. Бог уберёг от чужих членов.       Лиза громко рассмеялась, как будто эта шутка была лучшей в её жизни. Она коснулась его плеча, а затем ойкнула и схватилась за живот.       — Швы ещё болят, — сказала она. — Но в целом… Я так счастлива, слышишь? Я когда-нибудь тебе говорила, что я счастлива?       — Никогда. Обычно ты плачешь.       — А я и сейчас, кстати, плачу, только от счастья. Представляешь? Гляди, посмотри, — она разблокировала телефон и направила загоревшийся дисплей к себе на лицо. Помимо влажных дорожек по щекам и следам размазанной туши, Мадара увидел широкие зрачки и почти отсутствующую радужку. — Знаешь, когда мне стало хорошо, я точно поняла, что тебе хреново.       — Интуиция?       — Назови как хочешь. Я права? Обито сказал, что вы заключили крупную сделку. Почему он счастлив, а ты нет? Несправедливо, да?       Она едва заметно подалась вперёд. Её пальцы легко прошлись по его ладони, вскарабкались на бедро и заботливо пригладили. И только тогда Мадара понял, что его нога нервно дёргалась. Дрожь поселилась в пальцах, в груди. Три месяца он испытывал голод. И теперь не мог его одолеть.       — Ты никогда мне ничего плохого не сделал, — продолжала Лиза. — Поэтому я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я знаю, с чем ты каждый день борешься. Я тоже боролась. Иногда просто накатывает отчаяние, что это обречённая битва. Ты только тратишь зря силы, исход уже кем-то предрешён, — она ловко села меж его ног. Её руки мягко легли на его шею. — Просто попроси, и я избавлю тебя от всего, что тебя мучает. Скажи мне, я сделаю тебя таким же счастливым, как я, — она нежно коснулась его губ. Горячая ладонь Мадары легла ей на бедро. — Ты просто потеряешь рецепторы к тоске. Забудешь всё, как я забыла тот звонок.       — Какой звонок? — зачем-то спросил Мадара сквозь нарастающее возбуждение.       Смешок Лизы окатил его тёплым выдохом прямо в шею. По коже разбежались мурашки.       — Тот человек, с которым ты меня связал, — она прошлась своими пухлыми губами по его шее и вновь вернулась к губам. — Сказал сегодня, что уже несколько недель никто не знает, что с моей семьёй. Сказал, что они исчезли. Больше не живут дома. Дом под арестом. Знаешь, что это значит?       Мадара вгляделся в её полные черноты глаза.       — Он сказал, что они могут быть в трудовых лагерях или ещё хуже… Мне было так больно, — даже едкая химия и опьянение не могли сдержать боль. Слёзы сочились из глаз, пока рот улыбался. Её трясло. Навсегда и всюду чужая Лиза всегда была сильной, просто устала бороться. Вся жизнь её была посвящена борьбе. Она искала свободу от тоталитаризма и выменяла её на другое рабство. Боролась за своих родителей и долгое время жила лишь мыслью, что когда-нибудь заберёт их из страны, откуда нет выхода. Её назвали Лизой в эскорт-агентстве — мужчинам оно нравилось больше. Мадара прижал к себе Со Ён, и в его руках она обмякла.       Они так и замерли. Плечо его рубашки мокло от солёных слёз. Она дрожала.       — Мне и сейчас больно, — тихо призналась она. — Обезболивающее перестало помогать. Нужна ещё одна таблетка. У меня осталось две. Тебе и мне, хочешь?       — Лучше кокс.       — Нет, поверь, кокс — фигня, — она отлипла от него и шмыгнула носом, затем потянулась к сумке, достав оттуда блистер. — Не волнуйся, от одной ничего не будет. Просто станем счастливыми. Как Обито. Или все эти люди внизу. Хотя бы на пару часов станем как все. Чуть-чуть побудем живыми.       Обито разыгрывал третью партию в бильярд с Хиданом под аплодисменты танцовщиц, которых они забрали с собой наверх, чтобы радовать глаз в перерывах. Ему предстояло одно решающее движение кием, Хидан нервничал в стороне, как будто на кону стояли последние деньги, хотя играли на спортивный интерес, под уроном было лишь ранимое самолюбие. Рука Обито дрогнула от резкого звука раскрывшихся дверей, ударившихся об стену. Ей-богу, в последний раз сюда так врывались силовики. Хидан с замершим сердцем обернулся, едва подавив желание спрятать руки за голову и лечь лицом в пол. Лиза на пороге заставила его выдохнуть:       — Блять, ангел мой, давай без таких резких движений, у меня незакрытый гештальт.       — Он не дышит!       Обито вгляделся в её бледное, полное ужаса лицо. По щекам её катились чёрные от туши слёзы, и сквозь оцепенение вновь вырвался вопль:       — Он не дышит!       Первая секунда была потрачена на замешательство. Обито и Хидан переглянулись. Осознание пришло в отрезке между первой и второй секундами. Оба сорвались с места почти в одно и тоже время.       В кабинете Хидана, где царила темнота, вдруг стало ярко и шумно.       — Пиздец! — схватился за голову Хидан, когда Обито попытался нащупать пульс, поймать дыхание и, не найдя ничего, стащил Мадару на пол и стал качать.       — Вызывай скорую!       — Ебать…       На первых этажах продолжала реветь музыка, на втором — Лиза. Когда красно-синее мигание реанимационной бригады смешалось с неоновым светом вывесок, а улицу обдало звуками сирен, Обито думал, что уже прошла целая вечность.       Носилки, шприцы, препараты, кардиограф, дефибриллятор.       Разряд.