Глава 11

      Ночь уже почти стала утром. В самое тёмное время суток горела вывеска над дверью в реанимацию и тусклая лампа. В коридоре, в котором пахло пластмассой, стерильной чистотой и чем-то ещё, не очень приятным, было тихо. Запах усиливался, когда дверь, предварительно пикнув, открывалась и из неё входили и выходили медсестра или врачи — Обито не понимал с виду, кто именно. Они проходили по коридору к лестничному пролёту и исчезали, такие занятые и хмурые. Обито разглядывал в их лицах знаки. Хорошие, плохие — хоть какие-нибудь, — но в их чертах была лишь усталость, которую насильно всколыхнуло неожиданное поступление. Ещё бы. Обито мерил коридор шагами, пока Хидан сидел на подоконнике и молча разглядывал фонари вдоль дорог и проезжающие автомобили. День начался паршиво. Предчувствие подсказывало, что в той же манере он будет мучительно тянуться, чтобы, измотав им всем нервы, закончиться сногсшибательным твистом в худшем случае и просто потрясением в лучшем. Мысли чернели вровень с уличным небом. Лёгкие просили дыма, но, вспоминая, сколько они коридоров прошли, ведомые женщиной из приёмного покоя, и сколько она открыла дверей ключом-картой, Хидан смирился с мыслью, что даже если он выберется из этих стен, то обратно точно не вернётся. А развязку драмы знать хотелось.       — А я думал, он в завязке, — вдруг сказал Хидан то, о чём долго молчал. Обито остановился и посмотрел на него.       — Он и есть в завязке.       Хидан втянул щёки. Обито и сам в моменте понял, как это наивно прозвучало.       — И когда это люди в завязке так быстро отлетали?       Раздражение внутри Обито было спрессовано давлением в несколько сотен атмосфер. Пронзённый ядовитым взглядом, Хидан поднял руки. Дальше развивать тему было себе дороже. Ему хватило сцены в машине скорой, где Обито чуть ли не отработал хук с левой на враче, который отказывался их везти в госпиталь Луки. «Состояние тяжёлое, мы должны его доставить в ближайшую клинику», — аргументы железные, но разве для этого Мадара так щедро кормил госпиталь Луки, чтобы потом слоняться не пойми где. Дипломатическими способностями Обито никогда не был одарён. Была бы за поясом пушка, наставил бы дуло прямо в лоб несчастному врачу, если бы не вмешался Хидан.       За дверью реанимации послышались голоса, затем кто-то приложил ключ-карточку к датчику, и дверь открылась. Из затенённого отделения вышли три человека, среди которых Обито нашёл глазами Хашираму и с облегчением выдохнул. Онкогинеколог, конечно, не их профильный врач, но Сенджу, которого обычно он звал проклятущим, этой ночью был как никогда радостно встречен.       — Родственник? — спросила женщина лет пятидесяти строгой внешности и окатила Обито не совсем дружественным взглядом. Очки в прямоугольной оправе делали её вид ещё более формальным. Как будто директриса в школе спалила его за сигаретой в туалете.       — Родственник, — брякнул Обито в тон и сунул руки в карман, впритык не замечая закатанных глаз Хаширамы. — Паспорт показать?       — Оставьте при себе, — она скрестила руки на груди. Обито прочёл имя на бейдже и тут же его обронил из памяти. Куда важнее было знать, кто она. Доктор медицинских наук, руководитель исследовательского института аритмологии, заведующая кардиохирургическим отделением собственной персоной. Очень недовольная всем, что происходило в три ночи в госпитале, куда очень продолжительное время не ступала нога скорой помощи, она хмурилась и кривила тонкие губы.       — Новостей несколько, — не тратя время на приветствия, взял слово коренастый мужчина с сединой в волосах. Никаких обозначений на нём не значилось, непрошибаемый взгляд со спокойствием удава выдавал в нём анестезиолога. Скорее всего, заведующий отделением. Вряд ли кто-то мог себя ощущать столь уверенно в этих стенах, как он. — Из хороших: пациент жив, на данный момент стабилен, в сознание ещё не пришёл, но это вопрос времени.       — Что это, чёрт подери, было?       — Судя по кардиограмме, отснятой скорой, фибрилляция желудочков.       Обито сощурился. Складки между бровей не приблизили его к пониманию. Он покосился на Хашираму, но тот молчал.       — Нарушение работы сердца, из-за которого оно не качает должным образом кровь. На плёнке есть даже около десяти секунд асистолии. Ваш брат пережил клиническую смерть.       Слова с лязгом холодной медицинской стали. Сухая выжимка фактов, ничего более. Никакого сочувствия или понимания. Как квартальный отчёт в офисе: цифры, факты, графики и ничего более. Обито, не моргая, смотрел на анестезиолога и ощущал электрические покалывания на кончиках пальцев. Внутреннее онемение сковало его силуэт, в неподвижности он стал выглядеть потеряно, сам не свой. Заговорила кардиохирург:       — Он наблюдался кардиологом?       Обито услышал вопрос с запозданием. Когда вновь взглянул на неё, не почувствовал колкого раздражения, которое взъерошило его минуту назад.       — Да… — он натужно вспоминал имя. — Ямато Нисида.       Женщина кивнула, словно это имя было ей знакомо.       — В его семье у кого-то были настолько серьёзные проблемы с сердцем?       — Нет, — Обито не требовалось и секунды раздумий, чтобы ответить.       — Подозреваю, что не первый год наблюдаетесь, — продолжала смотреть в воду титулованная в медицинском мире женщина. Делала это искусно, точечно, как будто бы метила во что-то поглубже. Обито насторожился. Они обменялись напряжёнными взглядами, где её напряжение сводилось к ночному подъёму ради нетипичного случая, а его — к болезненной обеспокоенности за судьбу последнего родного человека на свете. — Странный диагноз для мужчины тридцати пяти лет. Может быть, подстать для лет пятидесяти. Шестидесяти, — она пожала плечами.       — Он просто не пьёт свои чёртовы таблетки.       Обито вновь заводился, и то, как скептично хмыкнул позади Хидан, ему не понравилось. Стоящий чуть позади от коллег Хаширама осторожно повёл головой, подавай ему знак, что сейчас как никогда нужно держать себя в руках. Обито попытался выдохнуть. Все знали, что Мадара торчит. Плотно, долго, почти что безнадёжно — в такие моменты, как этот, горизонты наполнялись беспросветной чернотой. Он был с ним всегда рядом. От начала и до этого момента. Рядом, когда Мадара высказывал удивительную силу духа и был в завязке почти полтора года, был рядом, когда он падал и уходил в отрыв. Несколько госпитализаций в реабилитационные центры Европы, сессии с психологом, наркологом, психиатром. На каждой из них Обито сидел в коридорах и надеялся, что этот день станет первым в новой чистой жизни, но каждый раз эта жизнь ограничивалась коротким промежутком времени. И тем не менее он всегда верил, что когда-нибудь лекарство от проказы найдут. Что всё изменится. И когда он видел в чужих глазах заземляющее жёсткое «нет, не изменится», он становился пороховой бочкой посреди залпа искр. Бунт против всех, даже если они правы. Бороться со здравым смыслом он начал ещё в старшей школе.       — Если коротко, то мы его откачали, но какой смысл, если провоцирующий аритмию фактор останется? Его сердце распадается, оно уже не способно удержать ритм самостоятельно без препаратов, и даже с ними у него вряд ли выйдет сделать это надолго. У него фракция выброса сорок процентов. Такую сердечную недостаточность в последний раз я видела у восьмидесятилетнего пациента после двух обширных инфарктов. Ещё чуть ниже — и мы будем вынуждены брать его на стол для имплантации дефибриллятора. Но опять же — какой смысл, если провоцирующий аритмию фактор останется?       — Хотите сказать…       — Прогнозы плохие, — в её поджатых губах виделась категоричность. — Чудес не бывает, мы их не показываем.       Взгляд Обито замер в точке, он закусил задумчиво щёку. Ощущение безысходности перед неприступной категоричностью, где ничего не подавало надежд на лучшее. Женщина взглянула на Хашираму, который всё это время общался только жестами и взглядами, и с наигранным порицанием цокнула:       — Самый незаменимый специалист в кардиологическом консилиуме, — её губы впервые сломались в улыбке, хотя казалось, что их зацементированные трещины на это неспособны. — С женой дома не сидится?       — Главный врач отдал мне этого пациента на пожизненно.       Женщина произнесла беззвучно «а» и вместе с анестезиологом собралась нырнуть обратно в реанимацию.       — Я отзвонюсь, — напоследок сказала она, вероятно, имея в виду руководство, которое по случаю прибытия знакового пациента, тоже не знало сна этой ночью.       — Буду благодарен, — Хаширама слегка наклонил голову для прощания.       Они ушли, а Обито остался в коридоре с выбитой из-под ног почвой. Казалось, эта ночь не имела аналогов в его жизни. Что с ней могло сравниться? Проваленные экзамены, угрозы об отчислении? Или вечное ворчание отца, который грозился закрыть все счета, если ему ещё хоть раз позвонят из школы и скажут про успеваемость? В случае Обито неуспеваемость. «На носу выпускные экзамены, о чём ты вообще думаешь?!» — с этими словами родительское лицо кривилось с таким недовольством, что нос как наяву ощущал в воздухе вымышленный запах гари. «Никакой Америки! Никакого Нью-Йорка, услышал?» Это воспоминание окатило Обито ледяной водой, тоже несуществующей. В сентябре тринадцатого года они все должны были лететь на большую землю и пробивать дорогу их семейному бизнесу. Неделя у знакомых в Нью-Йорке, где они все были приглашены на благотворительный вечер, пару дней в Орландо на крупной выставке, откуда и должен был начаться их путь к расширению. Почти каждый день их с Мадарой матери распланировали поминутно. Две семьи почти что в полном составе. В Токио оставалась Джун с годовалым сыном на руках и Обито, успевший отличиться в школе трижды за прошедшую неделю. Оба метали в Мадару наэлектризованные завистью взгляды, но ничего не могли изменить.       Ночей, подобной этой, в его жизни никогда не было. Зато нашлось утро, в которое его жизнь сломалась так стремительно и страшно, что, несмотря на все усилия, её обломки не удалось собрать. Как прежде после раннего утра восемнадцатого сентября никогда больше не было, и все знали точно, что не будет. В дверь его квартиры кто-то ломился, судя по ожесточению, довольно долго. Обито с трудом продрал глаза, взглянул на дисплей телефона и не заметил кучу пропущенных звонков. Не было шести утра. На пороге за дверью стояла Джун с жгучим пламенем в широко распахнутых глазах:       — Тебе звонили?! — спросила она не под стать утру громко, требовательно и впилась в него взглядом, схватилась за его заспанность, как утопающий за соломинку. Обескураженный Обито ничего тогда не понял. Джун вломилась в его квартиру, задев его плечом, и пошла в его спальню. Телефон лежал на прикроватной тумбе. — Разблокируй! — она трясущимися руками протянула ему его же телефон, и, наверно, в тот момент его начало всё пугать. Джун взглянула на экран, обнаружила уйму звонков с одного номера. Этот номер разбудил сегодня её. Колени Джун подкосились, её дыхание стало прерывистым, брови болезненно выгнулись.       — Что случилось, Джун? — наконец, и он поддался панике.       Звонок был из японского посольства в Штатах. Странные номера, бросающиеся в глаза. Обычно процедура обязывает их связываться с министерством иностранных дел в Японии, а дальше информация спускается по вертикали власти до ответственных лиц. Но в этом случае почему-то решили переступить через пару ступеней этой траурной лестницы и сообщить напрямую. Возможно, потому что в посольстве работал старый приятель Таджимы, с которым они вместе учились в университете. По крайней мере, мужской голос в трубке сообщил, что рейс из Нью-Йорка в Токио потерпел крушение на вылете. Не успел набрать высоту и рухнул, спрятавшись в чёрном дыму. Они попытались дозвониться в министерство. В шесть часов утра в их пустых кабинетах зазвонил телефон, но поднять его никто не мог. Слишком рано. Зато в интернете уже появились первые сводки новостей об авиакатастрофе. Обито на всю жизнь запомнил, как сел тем утром на край постели и рассыпался. Оглох, ослеп, потерял дар речи. «Большинство погибло. Выживших направили в ближайший госпиталь. Не могу пока что точно сказать, кто именно из вашей семьи сейчас в реанимации, но как только станет известно, я обязательно сообщу. Сочувствую», — сказал голос по ту сторону трубки. По ту сторону океана. Опустошённый и потрясённый, Обито продолжал пустым взглядом таранить стену.       Кто-то дёрнул его за плечо. Хаширама смотрел с сочувствием.       — Я хочу увидеть его, — сказал Обито, почувствовав волнение на кончиках пальцев. Как колкие помехи телевизора, но на коже.       Не прихоть, а потребность.       Восемнадцатого сентября они с Джун взяли паспорта, банковскую карту и телефоны — всё, что нужно было для вылета из международного аэропорта в сторону Америки. Оставили часть себя в квартире на краю постели. Рассыпали остатки по улицам и дорогам, у стойки регистрации стояли их оглушённые тени.       — Сколько вам полных лет? — спросила зачем-то женщина за стойкой, хотя уже проштудировала его паспорт вдоль и поперёк. — У вас есть разрешение родителей или опекунов на вылет из страны?       Обито ужалено посмотрел ей в глаза. Единственный её вопрос, который уколол его слух и заставил дёрнуться. Он свёл брови к переносице, в горле засвербило.       — Нам позвонили сегодня из посольства… — объяснялась Джун. Уже без надрыва и эмоций. Она выплакала всё утром. — Они погибли сегодня утром. В Нью-Йорке.       Женщина побледнела, попросила минуту и связалась с руководством.       В тот день было много бледных лиц. Его — самое бледное. Он сидел в зале ожидания, пока сотрудники решали, нужно ли особое разрешение и другие насущные вопросы, которые его уже не трогали. Его разом оставило всё, что раньше волновало. Он не ел, не пил, не разговаривал. На вопросы кивал головой. Молча сел в кресло самолёта, пристегнулся, даже не посмотрел в иллюминатор. Не слушал бортпроводницу и инструктаж. Вцепился в ручки кресла, когда самолёт дрогнул в первой турбулентности, и всё. Двенадцать часов оцепенения, в которых он вспоминал те слова, которые услышал в трубке с утра.       Хаширама провёл его мимо запертой на магниты и электричество двери в отделение, которое пахло травмой на всю жизнь. Этот запах тонкой струёй следовал за выходящими отсюда людьми, а теперь резко встал поперёк горла от избытка. Спёртая гармония антисептиков, кислорода в газовых трубках, лекарств, человеческих тел, их выделений и чувства подвешенности на волоске с подвязанной к ноге гирей. Писк мониторов и всевозможных датчиков. Приглушённый свет. Медсестра на посту. Обито проходил вдоль коек, на которых обездвижено и мирно лежали люди, связанные проводами и трубками. Белая кожа, синие губы.       В реанимационном отделении американского госпиталя ранним утром так же пищали мониторы. Запах стоял невыносимый. Кровь и плоть витали в воздухе и вызывали тошноту, по сторонам лучше бы не смотреть вовсе. Всюду искалеченные люди. Немного. Обрушенные самолёты редко оставляют свидетелей своего падения, но в этот раз горстка пассажиров испытала свою удачу, если это можно было так назвать. На смятой постели лежала его мать, Судзуме. За неё дышал аппарат, взгляды врачей ничего хорошего не обещали. Они, как и кардиохирург госпиталя Луки, тоже не были волшебниками.       Мама умерла на следующий день, так и не придя в себя. Под тревожный писк мониторов сёстры вывели его и Джун в коридор, пока вокруг тела с проводами собирались врачи. Оглядываясь, Обито ощущал себя во сне. Маму заслонили белые халаты. Они говорили что-то на английском, Обито угадывал лишь напряжение в их рваных и громких словах. Он не помнил, как оказался на сидении в коридоре, не помнил, как Джун взяла его за руку и крепко сжала. Мама не выживет, ему сказали о том её раны, ожоги и заменивший лёгкие аппарат. И так ясно он это понимал, что на глазах Джун появились слёзы.       Трубка под носом проводила кислород. Две трубки из-под капельниц шли прямо к к вене. Кардиография, пульсоксиметр, прибор для измерения давления. Мадара лежал постели, как тогда, одиннадцать лет назад, разве что без крови и ран. Один синяк на груди и треснувшее ребро. Хаширама взглянул туда же и сказал:       — Это ничего страшного, рёбра часто ломаются. Это всего лишь треснуло, — объяснения были излишними, Обито и так всё это знал. — Где ты научился делать реанимацию?       Прикованный к постели задумчивый взгляд Обито оборвался морганием.       — Ютуб, — ответил он и вспомнил господина Ямато Нисида.       Странно, что выжил тогда Мадара. Феноменальное везение — сидеть в самолёте рядом с братом, у которого из вредных привычек было только потворство здравому смыслу матери, разбиться так, что травматологи следующий месяц собирали его кости, как пазл, и вопреки всему выжить. Изуна лежал на койке рядом и погиб вскоре за Судзуме. У Обито была возможность терять семью по очереди. Отец, тётя, дядя. Затем мать. Потом Изуна. Когда Мадара пришёл в себя, потерял всех разом.       С ним работали психиатры и психологи уже в больнице, но это, ожидаемо, не помогало. Даже Джун, которая видела в психотерапии вершину человеческой мысли, поняла, что сейчас не время. Мадара ни с кем не разговаривал. Ни на ком не задерживал взгляда. Ушёл в себя так глубоко, что потерял связь с реальностью и не вернулся, даже когда прилетел домой. Джун заранее убрала все снимки из фоторамок, но голые стены продолжали его ранить.       Восемнадцатого сентября исчезло много жизней. Вместе с ними исчез Учиха Мадара и не нашёлся, когда ему в руки дали подросшего сына. Слегка улыбнулся, подарив надежду, что всё наладится. Что в кругу поредевшей семьи ему станет лучше. Они ждали, что его вылечит время, но единственное, что его лечило, — это порошок. Вещества подняли его с постели, вернули огонь в глаза и такой запал сил, что пошатнувшийся семейный бизнес поторопился вновь войти в привычное русло работы под новым руководством. Совсем скоро, весьма ожидаемо, начались проблемы со здоровьем. И вот наступил тот самый день, когда Мадара вышел из кабинета кардиолога и, раздражённо хлопнув дверью, стремительно направился к выходу. Следом вышел Ямато. Борода врача не уступала халату ни в белизне, ни в благородстве. Он отыскал Обито глазами. Его морщинистые руки держали лист бумаги. Заключение.       — Простите, он… нервный… — Обито подорвался с места.       — Какое тут спокойствие, — понимающе ответил доктор и поправил очки. — Здесь рекомендации по препаратам. И вообще…       Обито внимательно вчитался. Вспыльчивость Мадары тогда не требовала особых причин. В промежутках между кокаином он впадал в бешенство, взрывался от чего ни попадя и зачастую выпрыгивал из кабинета кардиолога, как из пекла. Особенно когда речь заходила о его пагубных привычках.       — Сердце не выдерживает ритм, — решил поделиться доктор. Иногда он переходил на откровенные разговоры с Джун, иногда с Обито. Смотря у кого находилась минута прийти на приём вместе с пациентом.       — Что вы имеете в виду?       — У него аритмия. Сердце неправильно бьётся. Иногда слишком неправильно. С этим и связаны потери сознания и даже боли за грудиной. Это следует держать на контроле, иначе всё может стать ещё хуже.       — Хуже? — сощурился Обито.       Доктор прочистил горло и словно бы взял время на подумать. Подобрать слова, которые бы не сильно спугнули восемнадцатилетнего юношу. Затем Ямато вновь взглянул на Обито. Тот нервно сглотнул.       — Знаете, кокаин ещё даже ничего, хотя, конечно, корень всех зол в нём. Главное, не позволяйте ему соскочить на синтетику. Тот же амфетамин уничтожит его сердце.       — Мы уже нашли реабилитационный центр, — побледнел Обито и тут же оглянулся, опасаясь, что в коридоре был кто-то ещё.       — Не волнуйтесь, я бы не сказал этого вслух, если бы не был уверен, что здесь пусто. Сообщать ни в какие инстанции я, разумеется, тоже не собираюсь. Не сторонник карательных мер к больным. Путь нелёгкий… — вздохнул Ямато, как будто пройти его предстояло ему самому. — И небыстрый. Посмотрите на всякий случай пару роликов в интернете по сердечно-лёгочной реанимации. Полезный по жизни навык.       Ямато отдал Обито лист и коснулся его плеча.       Это стало фобией. Страхи иррациональны, говорят психологи, но у этого были весьма реальные корни. К моменту, когда свершилось то, о чём Обито думал ежедневно после разговора с Ямато Нисидой, он посмотрел не по одному десятку раз все доступные в интернете видео.       Реанимационные звуки и запахи звучали между ним и Мадарой. Между ним и Хаширамой, под халатом которого были домашние штаны.       — Как давно он снова употребляет? — спросил Хаширама, пытаясь вспомнить переломный момент, но его не было. Мадара давно научился делать всё самое неправильное тихо.       — Слушай, я уже ничего не знаю, не спрашивай у меня, — выдохнул Обито и растерянно покачал головой. — Даже не знаю, на чём он сейчас.       — Он редко изменяет привычкам.       Обито ничего не мог ответить против, но слова господина Нисиды звучали в голове так ясно, словно он произнёс их пять минут назад. И это не давало ему покоя. Пророчество сбылось одиннадцать лет спустя — не просто так. Не на пустом месте. Не потому что Мадара состоял на семьдесят процентов из порошка, а потому что что-то резко изменилось. Уверенности в том, что он исправно принимал все свои таблетки, у Обито не было. Все попытки контролировать ситуацию Мадара резко обрывал. Чаще всего это заканчивалось руганью и скандалом. Ни то, ни другое не шло на пользу ни им, ни бизнесу, поэтому Обито спустил поводок. Дал ему волю, поверил в его благоразумие, и теперь захлёбывался горечью от своей легкомысленности. Как будто всё это случилось и по его вине тоже. Обито сгрызал себя по частям, пока не вспомнил ещё кое-что. Лиза. Он знал о ней наверняка только то, что она родилась в Северной Корее и на островах тоже на чём-то сторчалась. В глазах Обито блеснула вместе со светом мониторов мысль. Она была с Мадарой в последние минуты перед тем, что случилось. И в ту же секунду Обито поразило прозрение. Встряхнуло, как током, и он тут же готов был отдать руку на отсечение, что она что-то ему принесла. Догадка так его взбодрила, что он ошпарено взглянул на Хашираму. Тот сразу же уловил перемену.       — Что-то случилось?       — Нет, я просто… — взгляд Обито забегал по мониторам и Мадаре. — Ты останешься здесь?       Хаширама в замешательстве нахмурился:       — Ага… — он взглянул на часы на стене. — Что-то случилось?       — Мне надо домой, уладить пару дел. Не против, если я позже приеду?       Хаширама пожал плечами. Что он мог возразить?       — Всё точно в порядке?       Обито похлопал по карманам, выискивая телефон.       — Да… да, — кивнул он. — Если что набери мне, хорошо? Я быстро примчусь.       С этими словами Обито вышел из палаты, но застрял перед выходом из реанимации. Датчик рядом с магнитным замком горел красным. Обито вновь заглянул в палату. Хаширама глядел на его метания с недоумением в неморгающем взгляде.       — Не проведёшь меня до выхода?       На свежем воздухе было слишком свежо. Обито вышел наружу и по нему электричеством разошлась бодрость.       — Сука! — выплюнул он слишком громко. Так звучали пять минут попыток держать себя в руках, пока Хаширама вёл их к выходу.       Хидан закурил и протянул сигарету Обито.       — Можно чуть больше ясности в этой абстракции? — выдохнул Хидан дым и слова, которые Обито от него редко слышал. Само по себе слово «абстракция» звучало так, словно было из другой киновселенной, с которой Хидан никогда не пересекался.       Обито жадно затянулся, нахмурился так, словно вдохнул ядовитую желчь. Он ничего не ответил. На него накинулось разом столько мыслей, что он уже ничего и не слышал. Вызвал спешно такси, оно приехало как раз когда тление добралось до фильтра сигареты.       — Ты же не домой? — спросил Хидан с надеждой и сделал последние тяги слишком глубоко. — Обито, умоляю, скажи, что ты не домой!       — Я не домой.       — Я в деле! — Хидан прыгнул в машину следом, не зная о деле, в которое вписался, ровным счётом ничего.       В жилом квартале, где остановилось такси, в окнах было темно, люди спали. Обито окинул одно из зданий прищуром, поискал на его сумеречном фасаде указание номера, затем сверился с картой и резко дёрнулся в чётко выверенном направлении. Хидан не отставал. Входная дверь была заперта. Обито встал перед интеркомом и махнул Хидану рукой, чтобы тот исчез с поля зрения камеры. Хидан рысью отскочил в сторону. Дважды ошибившись с номером квартиры, на третий раз он всё же услышал хорошо знакомый голос:       — Обито? — просипела заплаканная Лиза. Меньше всего она ждала увидеть его на экране интеркома в такую рань.       — Надо поговорить, — бьющую ключом энергию Обито постарался унять, и только обилие ненужных движений и переминание с ноги на ногу его выдавало. — Это насчёт Мадары.       Некоторое время она молчала, казалось, недоверчиво.       — Он жив? — от страха почти шёпотом спросила Лиза.       — Жив, открой дверь. Он просил тебе кое-что передать.       — Почему не написал?       — Он был в сознании две минуты максимум. Лиза, это правда очень важно.       Следивший за всем этим Хидан с одобрением поджал губы. Что произойдёт в ближайшее после открытия двери время, он догадывался, но наверняка не знал. Всё его присутствие здесь не несло никакой смысловой нагрузки, кроме развлекательной. После остановки сердца в собственном клубе он уже точно не хотел возвращаться в привычное русло. Тем более уйти домой и спать. Адреналин в крови требовал ещё пары неожиданных поворотов, остросюжетных пиков.       — Ты один? — спросила нерешительно Лиза.       Хидан в стороне усердно кивнул, беззвучно отвечая на её вопрос.       — Да, — уже вслух согласился Обито.       Дверь наконец-то открылась. В холле было пусто, лифт их гостеприимно ждал внизу, а затем поднял на десятый этаж. В коридоре не слишком ярко горела пара ламп. Стояла глухая тишина, в которой никто, кроме Обито, не знал, что предвещают их шаги. Даже Хидан, но тому всегда было всё равно, чему посвящена суета, если она обещает хлеб или зрелища. Лучше, когда и то, и другое. Нервы разыгрались как надо, сейчас бы чем-нибудь перекусить, думал он, становясь у стены рядом с дверью, чтобы остаться вне досягаемости дверного глазка. Обито нажал на кнопку звонка. Им обоим одновременно показалось, что Лиза стоит прямо за дверью и смотрит, затаившись.       — Зачем ты пришёл? — послышался вопрос по ту сторону, навеянный, очевидно, инстинктом самосохранения. К этому времени Лиза протрезвела окончательно. Что-то внутри противилось коснуться замка.       — Мадара просил передать кое-что очень важное.       — Говори здесь.       Обито досадливо поджал губы и бросил взгляд в коридор.       — Это нельзя говорить здесь, — с тоном многозначительности он вновь обратился к Лизе.       К несчастью, это было похоже на правду. У Мадары так завелось давно: безопасные разговоры о нём ограничивались меню на завтрак, и то если не углубляться в детали. Лиза коснулась замка, тот тут же щёлкнул. Она отворила дверь, не слишком широко. Взглянула на Обито, попыталась выглянуть в коридор, и пока её взгляд не отыскал затаившегося Хидана и она не стала кричать, Обито резко сжал ей горло. В глазах Лизы потемнело, от испуга она выронила что-то из рук, что с лязгом стукнулось о кафельный пол. Обито зашёл внутрь и потянул её за собой силой. Лиза хрипела и пыталась оторвать его руку по пальцам, но оказалась слишком слаба. Он бросил её на кровать и продолжил душить её там. Там же на неё набросился самый настоящий ужас. Когда кислорода в лёгких не осталось, а все попытки содрать его руки с шеи ничего не дали, Лиза и впрямь подумала, что умрёт сегодня. Прямо сейчас. Её лицо багровело, глаза слезились.       — Ебать, нож, — закрыв дверь, Хидан посмотрел под ноги и обнаружил не совсем гостеприимную находку. Он наклонился, поднял его. — Давно тебя с ножом встречали, а?       Обито не слышал. Пару часов назад он озверел от страха, причину которого нашёл над койкой своего двоюродного брата, которая в любой момент могла оказаться его смертным одром. Причину писков мониторов и приговорных взглядов врачей. Она теперь была под его ладонью, мучилась в конвульсиях за своих грехи. Он принёс ей этой ночью возмездие и ничего в этом мире не могло его убедить в обратном. Когда её конвульсии начали стихать, Обито отпустил. Лиза закашлялась, глубоко вдохнула и чуть было не выкрикнула, но тут же получила пощёчину. Он сжал её щеки и озлобленно прошипел:       — Я тебя убью, если будешь кричать.       — Не слишком помешаю? — спросил Хидан, включив свет в коридоре и заглянув в комнату. В его руках было яблоко, найденное на кухне, и нож, с которым Лиза стояла за дверью. Не дождавшись ответа, он скинул с кресла её вещи на пол и развалился на нём, как дома.       — Что ты принесла ему?!       От страха Лиза тряслась и плакала. Всё ещё пыталась выбраться из-под Обито, но он прижал её тяжестью своего тела, против которой у неё не было ни единого шанса.       — Что за дрянь ты ему принесла?! — Обито вновь влепил ей отрезвляющую жгучую пощёчину.       — Пошёл ты! Иди к чёрту! — выпалила Лиза, как только истерика и судороги позволили ей сказать хоть что-то. Вопреки ужасу, который овладел ею целиком, и здравому смыслу.       Обито вновь сжал её тонкую шею.       — Пиздец, если что, помни, что мы засветились в интеркоме, — напомнил Хидан, смачно прожёвывая отрезанный кусок яблока.       — Что ты ему принесла?!       Лиза вновь забилась в судорогах. Её борьба, бесспорно, отчаянная, стала приобретать признаки бессмысленности, и тогда её губы зашевелились так, что Обито прервался ради этого шевеления. Снова судорожные вдохи и кашель брали паузу, которых Обито теперь не выдерживал:       — Не слышу!       — Амфетамин! — вновь прохрипела Лиза, уже значительно громче, чем в первый раз, и вновь взорвалась слезами.       Обито отпрянул. Теперь, когда всё в этой истории сложилось, гнев остановил свой неуклонный рост, вышел на плато, и в моменте, когда его концентрация перестала нарастать, в Обито всё замерло. Вся жизнь остановилась. Даже Лиза на мгновение перестала дышать от взявшей диафрагму судороги, перевалилась на бок, закрыв лицо руками и волосами, а затем только громко всхлипнула. Пару секунд паузы после учинённой инквизиции пустили злость на спад. Пустоту за ней заполняло презрение. Обито взглянул на дрожащую под ним Лизу и почувствовал брезгливость. От того, что сидел на её бёдрах и касался руками шеи. Даже слушать её всхлипы было мерзко.       — Какого чёрта, я же тебе говорил, тупая ты сука, — сказал он, пересаживаясь на край кровати. Там он поставил локти на колени и обронил в ладони голову.       Пользуясь случаем, Лиза сползла с кровати и на коленях отползла в угол комнаты, продолжив плакать там, закрываясь руками.       Атмосфера в комнате отяжелела. Сочный хруст яблока во рту Хидана никак не разбавлял атмосферу уныния, которую нагоняли слёзы торчащей эскортницы и переживающего семейную драму Обито. В любом случае, Хидан не жалел, что прыгнул в такси следом. Словно пытаясь самому себе доказать полезность своего здесь присутствия, он отрезал кусок яблока и протянул его Лизе. Та скрылась окончательно за занавеской собственных волос. Так звучало её решительное «нет». Хидан упорствовать не стал. Яблоко заканчивалось. На небе проступала заря.       Обито взглянул в окно, где между тонкой прорезью между плотными шторами виднелся рассвет. Миражом ему всё ещё мерещилось утро сентября тринадцатого года. Он встал с кровати так резко, что Лиза дёрнулась в своём углу и выставила вперёд руки, готовясь к продолжению своих пыток, но Обито всего лишь повернулся к ней, так и не сделав шага.       — Увижу тебя рядом с ним ещё раз — снова станешь Со Ён, вернёшься к себе домой и сгниёшь там в лагерях, или что там у вас за пересечение границы положено. Услышала?       Лиза сквозь дрожь кивнула.       Обито оглядел вокруг комнату, раскиданные вещи, смятую постель. Наконец-то он увидел Хидана. Кивнул ему головой и пошёл из квартиры вон.       На день у Сакуры были большие планы. На пять вечера была запланирована встреча всех, у кого редко совпадали графики: Ино, Хината, Тен-Тен и даже вечно занятая Темари — а это значило, что задерживаться в госпитале было нельзя. Из этого следовало другое: если задерживаться нельзя, то, значит, необходимо прийти раньше и сделать выписки, проверить назначения, сделать обход, всех перевязать… Желательно всё до прихода Хаширамы. Затем выполнить операционный план, состроить жалобный взгляд, попросить Хашираму принять всех новых пациентов и, получив добро, уйти вовремя.       Бодрым мотивированным шагом она прошла мимо заспанных после ночной смены сестёр, и поприветствовала их.       — Доброе, — пробурчали женщины. Одна из них, раскладывая таблетки, зевнула. — А вам сегодня всем не спится или это день какой-то бессонный?       Сакура, недалеко отошедшая от поста, вернулась и подозрительно сощурилась:       — В смысле?       — А вот зайдите в ординаторскую, посмотрите, что там происходит.       Заинтригованная донельзя Сакура двинулась к цели. Открыв дверь, она в первую очередь заметила закрытые жалюзи и мрак, а уж потом в глаза бросился разложенный диван и двое лежащих мужчин на нём. Хаширама дёрнулся и приоткрыл глаза. Увидел её, потянулся за телефоном, с прищуром взглянул в его ослепляющий экран на время и снова посмотрел на Сакуру с недоумением. На два часа раньше времени. У неё к нему было не меньше вопросов. Ладно ночевать на работе — может случиться с каждым, но спать на работе вместе с Обито Учиха — это уже какой-то нонсенс. Сложив все вещи на свой стул, она решила вернуться обратно к сёстрам.       — Что вообще происходит? — спросила Сакура, в первую очередь опасаясь за прооперированную накануне пациентку. На операции она сильно теряла кровь, закралась мысль, что ночью открылось кровотечение.       — Да чёрт их разберёт, вроде в реанимацию пару раз спускался, — ругалась сестра, раздосадованная своим неведеньем. — Вроде скорая приезжала и ещё пара машин.       — И что?       — Да что-что, — продолжала она ворчать. — Не было ещё утренней конференции, не знаем ничего.       — Реанимация, да? — спросила Сакура и, не дожидаясь ответа, сорвалась с места.       — Нам только потом расскажите! — крикнула вдогонку медсестра, чуть ободрившись.       — Ага!       — Онкогинекология, — прочитала на бейдже Сакуры медсестра из реанимационного отделения. — Боюсь, не ваш профиль.       — Вообще-то я общий хирург, — оправдывалась Сакура, пытаясь войти в доверие незнакомой женщине.       — Всё равно не ваш, — она собирала в стопку истории и пересчитывала их. — Вот будь вы кардиологом…       Сакура уже отчаялась. Достаточно большое отделение реанимации было почти заполнено, а идти и наугад искать причину суеты она не видела смысла. Женщина вздохнула, вновь на неё посмотрела, подбоченилась.       — Предпоследняя койка во втором зале, — пошла она навстречу и, когда Сакура взяла курс продолжила: — Я, кстати, люблю капучино на миндальном.       — Возьму на заметку!       Лёгкий шаг стал невольно замедляться во втором зале, когда издалека Сакура заприметила чёрные длинные волосы. Вспыхнула на мгновение мысль и была тут же отвергнута. Сакура не успела произнести в мыслях имя, как тут же решительно отказалась верить предчувствию. По многим причинам, кажущимся ей разумными, этого не могло произойти: Мадара и реанимация не сочетались ни в уме, ни в воображении, однако с каждым шагом Сакура всё больше щурилась, пока не замерла в нескольких шагах от него. Брови сами по себе изумлённо изогнулись. Сакура стала выискивать табличку с именем, всё ещё не в силах поверить, и нашла. Учиха Мадара. Она подошла ближе, прошлась взглядом по обилию проводов, трубок с кислородом, капельных систем. И даже воочию лицезрея, она всё ещё не могла поверить. Здоровое накаченное тело под лёгкой белой простынёй. Как? Каким образом? Он выглядел совершенно здоровым в каждую из их встреч. Сакура боязно коснулась плеча, чтобы понять, спит он или просто без сознания, но реакции не последовало. Рядом никого из персонала не оказалось. Постояв рядом некоторое время, он поняла, что стоять над ним нет никакого смысла, и двинулась на выход. Сестринский пост пустовал. Женщина, которая намекнула ей на кофе, куда-то подевалась, её место за столом пустовало. Светился монитор бесхозного компьютера, которым Сакура тут же соблазнилась. Не в силах превозмочь недоумение, она оглянулась. Никого не было видно. Тогда Сакура со всей решительностью села за стол сестры и взяла в руку мышку. Пару кликов в уже известной ей программе вывели её на историю пациента. Время поджимало. В любой момент кто-то из работников мог её увидеть, а это дурной тон — вот так вот врываться в чужое рабочее пространство. Решив ограничиться здесь и сейчас диагнозом, Сакура открыла нужную вкладку и бегло прошлась взглядом: «Фибрилляция желудочков. Дефибрилляция. Остановка сердечной деятельности. Клиническая смерть. Успешная сердечно-лёгочная реанимация. Острая сердечная недостаточность. Хроническая кардиомиопатия неуточнённого генеза». Издалека раздался голос медсестры. Сакура закрыла вкладку и, вскочив с места, пошла к выходу.       — Без сахара, — крикнула вслед сестра, когда Сакура уже перешагнула порог отделения. Оставалось лишь улыбнуться и кивнуть.       Утро, на которое у Сакуры были большие планы, пошло по наклонной. Вернувшись в ординаторскую, она обнаружила, что все уже встали. Хаширама чистил зубы, Обито, растянутый на уже собранном диване, ждал, когда закипит гудящий чайник. Увидев её, он ничего не сказал, просто поднял руку в знак приветствия. Весь его потрёпанный и помятый вид говорил об одном: ночь выдалась та ещё.       — Сакура, на тебя сегодня большие надежды, — начал Хаширама, закончив с зубами и принявшись смывать усталость с лица. — Я сейчас ухожу к главврачу, потом в реанимацию, отделение на тебе.       Честно говоря, ничего её уже не могло расстроить так, как эта новость. Посреди грандиозного происшествия ей предстояло заниматься рутиной и как-то мириться с внутренним потрясением.       — Что произошло? — спросила она, пока никто не успел разбежаться.       Пока Хаширама взвешивал в уме слова, Обито особо не заморачивался:       — Кое-кто пытался коньки отбросить ночью.       — Я даже знаю кто, — предупредила заранее Сакура. — Как это вообще возможно?       — Ну кто из нас врач, я или ты? Вот и скажи мне, как такое возможно.       Этим утром настроение у Обито было паршивым. Сакура взглянула на Хашираму, тот подал ей молчаливый знак, что он обязательно расскажет ей всё, но чуть позже.       Она села на своё место, включила компьютер. Надо было как-то настроиться на работу. Поймать рабочее настроение, хотя атмосфера была исключительно мистическая, немного даже криминальная и детективная. Сейчас бы слухи собирать, подумала она, но впереди её ждали выписки и дневники. Хаширама ушёл. Она осталась наедине с Обито и испытывала неловкость всё то время, которое они провели в ординаторской наедине. Недолго, но ей хватило. Молчаливый и грузный как никогда Обито сначала лежал, затем заварил кофе и молча его пил, тараня тяжёлым взглядом пол. Чуть легче стало, когда ему позвонили. Какая-то Хана. Тогда Обито встал и вышел в коридор. После его ухода Сакура перевела дух и взяла от работы паузу. Тут же пришла в голову идея досмотреть историю Мадары до конца, и, не особо стараясь победить соблазн, Сакура нашла его в системе.       Чем болеют люди с первых страниц именитых обложек? Порой кажется, что их максимум — это простуда осенью, но история обращений в госпиталь Учиха Мадары который раз доказывала простую вещь: деньги — не оберег. Он был здесь не однажды. В далёком тринадцатом году есть одно посещение психиатра. Код диагноза: F43.1, что значило посттравматическое стрессовое расстройство. Детали приёма не были сохранены. Только код. В четырнадцатом году второе посещение, теперь уже другие цифры: F32 — депрессивный эпизод. И то, и другое зажгло в Сакуре интерес. Даже больше — желание разбиться в лепёшку, но узнать здесь и сейчас, что произошло в тринадцатом году с Мадарой, что в его жизни появился психиатр. Она с горечью подумала об Ино: сейчас её навык искать любую информацию в интернете пригодился бы как никогда. Сакура попробовала ввести пару вводных данных в поисковую строку, но по имени в связке с годом ей ничего путного не вышло. Сакура продолжила бороздить историю. Пара консультаций кардиолога — и уже в те далёкие года у него были проблемы с сердцем. С пятнадцатого года в истории значился провал. Мадара пропал с радаров местных докторов, чтобы эффектно ворваться этой ночью. Сакура поискала осмотр дежурного анестезиолога и нашла любопытную запись: «Со слов родственника, в анамнезе многочисленные переломы после авиакатастрофы от 2013 г.».       Глаза Сакуры остановились на цифре. Она открыла браузер и добавила к поиску ещё одно слово — «авиакатастрофа». Внезапно дверь резко открылась, Сакура от испуга дёрнулась и ойкнула:       — Ты чего вскочила? — спросил Обито, подняв бровь.       — Нервы ни к чёрту, — Сакура шумно выдохнула под трель разогнавшегося сердца и свернула браузер, краем глаза успев заметить, что плоды у поиска были.       — Я вижу, — Обито вылил недопитый кофе в раковину. — Я подъеду, как только освобожусь.       — Хорошо.       — Звоните, если очнётся.       — Ага.       — Номер мой есть?       — Нет… вроде нет.       Обито спешным росчерком оставил его на стикере, схватил пиджак со спинки дивана и ушёл, не попрощавшись. Видимо, это значило, что он и не намерен прощаться вовсе. Учитывая обстоятельства и его решимость, Сакура не сомневалась, что теперь их в ординаторской будет трое.       День набирал обороты. На первой операции Сакура надеялась разузнать подробности, но в их диалог быстро вклинилась операционная сестра, уши которой были навострены на самую лакомую новость в госпитале, следом за ней подключилась анестезиолог, поэтому Хаширама ограничился парой расплывчатых и ничего не поясняющих фраз. Сор из избы ему выносить не хотелось, как и кормить сплетнями посторонних людей. После второго плана наконец-то появилась минута для обеда, пришла Рин, но, как поняла Сакура, при ней Хаширама тоже бы не хотел об этом говорить.       — Надеюсь, заберут кардиохирурги, — поделилась Рин надеждами. — Я посмотрела его анализы, ЭХО… Просто жуть. У него по монитору ритм до сих пор не держится.       — Обычно, когда я так говорю, все шишки летят на меня, — усмехнулся Хаширама, вспоминая своё «везение».       Рин постучала по деревянному столу, трижды поплевала через плечо.       — Говоришь на меня, переводишь на себя, — завершила она фразой, отражавшей любые нападки.       — Я и так в этой ситуации почти что потерпевшая сторона, — хохотнул Хаширама, вспоминая все свои паломничества за этот день в кабинет главного врача. И вся его вина была лишь в том, что они были друзьями. И все инвестиции Мадары в госпиталь посвящались лишь их дружбе. Потому в кардиологическом консилиуме всегда присутствовал один онкогинеколог.       После третьей операции случилось то, о чём Сакура подумала утром: у прооперированной вчера пациентки открылось внутреннее кровотечение, они с Хаширамой в экстренном порядке ушли в операционную. Четвёртую плановую операцию пришлось отодвинуть по времени. План на день окончательно был порушен. В операционном зале Сакура взглянула на часы на стене. Половина четвёртого. Ещё оставалась одна операция, а это значило, что для вечера всех, у кого графики никогда не совпадают, у неё самой не совпало ровным счётом ничего с самого начала этого злосчастного дня.       Выйдя из операционной, Сакура взглянула на свой телефон. Предсказуемо, пять пропущенных от Ино.       — Отмена, — первое, что сказала Сакура, когда услышала слегка раздражённое «ну ты где?» в трубке.       — Шутишь что ли?!       — Ино, у меня тут аврал.       — Ну ё-моё, лобастая.       — Тут такое происходит… Не напивайся слишком, мы должны это обсудить.       — Что-то интересное?       — Мягко сказано. Всё, передай девочкам привет, не ждите меня.       В половину седьмого они наконец-то заканчивали план. Долгий изнуряющий день оставил на их лбах испарину, в глазах — усталость. Не попасть на сходку подруг — это ещё ладно, думала Сакура, заглядывая в операционную рану. Попасть бы домой — на этой мысли держалось в ней всё. Просто рухнуть на кровать и поспать. Пережить как-нибудь пятницу и добраться до выходных. Уже под конец операции пришёл кто-то и позвал Хашираму. Он обернулся, явившуюся женщину не узнал, но с виду она была похожа на медицинскую сестру.       — Простите, вы ещё долго? — спросила она.       — Всё, мы зашиваемся.       — Отлично! — её восторг от завершения операции отчего-то насторожил. — Реаниматологи молят, чтобы вы спустились к ним.       — Молят? — переспросил Хаширама. В операционной на это же слово среагировали все. Медсестра, анестезиолог, Сакура. Все разом остолбенели и теперь только и делали, что смотрели на гонца.       — Очнулся тот самый пациент. Выдирает из себя все провода, хочет уйти домой, на все уговоры угрожает судебными разбирательствами.       На тяжёлом вздохе Хаширама обернулся к лежащей на столе пациентке с открытым внутренним миром, но продолжить работу не смог. Откинул голову наверх, вновь тяжело вздохнул.       — Ох уж это бремя дружбы, Хаширама-сан, — съязвил анестезиолог.       Хаширама ничего не ответил. Так и застыл с иглодержателем в одной руке и пинцетом в другой.       — Десять минут ждёт? — спросил он с надеждой.       — Да кто его знает. Он вырвал периферический катетер. У него и на препаратах-то сердечный ритм слетал, а что будет без них неизвестно.       Мог бы Хаширама взвыть, взвыл бы в ту же секунду, но строгость родительского воспитания взрастила в нём сдержанность. Он вдруг посмотрел на Сакуру и вручил ей все инструменты со словами:       — Шей, — а потом подумал и добавил: — Шей как себе.       И взвыть теперь хотелось Сакуре.