Глава 17

      К полудню Рин отвлёк один звонок. Номер неизвестный, цифры выглядели так красиво, что она уже подумала на рассылку спама, но всё же решилась ответить.       — Здравствуйте, я говорю с Рин Нохара? — в трубке прозвучал совершенно чужой голос.       Рин, не отводя взгляда от монитора и не переставая вбивать в графу «анамнез» нужные слова, прижала плечом телефон поплотнее к уху.       — Да, здравствуйте, всё верно.       Не ответить было невозможно: пациенты, их родственники, педиатр, который наблюдает Мэй, — кто угодно. Незнакомые номера вызывали желание нажать «отклонить», но риск был слишком велик.       — На ваше имя заказана доставка. Куда привезти?       Рин замерла. Пальцы отлипли от клавиатуры, сжали телефон. Она ещё раз посмотрела на номер — с тем недоверием, будто доставки в её жизни никогда не существовало и точно не должно было случиться сейчас.       — Алло? — курьер заволновался от затянувшегося молчания.       — Да… да… — совершенно растерянно ответила Рин и вновь приложила телефон к уху. — Я в госпитале Луки. Буду тут ближайшие пять часов.       — На какой этаж поднять?       — О, не стоит. Я спущусь и заберу, — Рин не хватало только косых взглядов коллег.       — Сомневаюсь, что дотащите, госпожа Нохара.       Рин отъехала на кресле от компьютерного стола и вцепилась пальцами в подлокотник.       — Там же не бомба? — почему-то первая мысль была тревожной.       — Кажется, нет, — ответил, смеясь, курьер.       — Ладно, я вас встречу внизу. Вы всё равно не пройдёте далеко без пропуска.       Жизнь редко баловала Рин, особенно в последнее время. Поэтому, когда в приёмное отделение вкатили огромную корзину, она подумала, что курьер и его напарник тащат извинения, которые судьба припрятала для неё. Огромные извинения. Рин никогда не видела столько, только в чужих социальных сетях. Она смотрела на пятьсот один белый бутон так, словно лучше это была бы бомба.       Когда этот букет затащили в ординаторскую, пару косых взглядов пробежалось по ней изморозью, но никто ничего не сказал. Рин плавно осыпалась на кресло. Она не думала и не гадала, от кого этот букет. Ясное дело, не от господина Исихары из девятой палаты, который все свои последние деньги потратил на внуков и таблетки. И не от госпожи Миками, которой всё лечение оплачивали сердобольные родственники. На такие букеты была способна лишь одна палата, пациент в которой уже был выписан, а мандраж от него оставался в кончиках пальцев до сих пор. Рин поискала записку, но не нашла. А ей и не нужны были записки, чтобы что-то понимать.       Через час ещё один незнакомый номер — не такой красивый, чтобы спутать со спамом, — оставил сообщение. Рин бегло взглянула на экран, уже подозревая, что всё это неспроста. Подняла бровь, словно высчитывала риски, приценилась. Решила, что посмотрит одним глазком и продолжит работать.       «Это ни в коем случае не взятка, но я надеюсь, ты не откажешь мне в одном вечере…»       Рин шумно выдохнула. Так обречённо, что пару коллег обернулись, отчего появилась острая необходимость «держать лицо». Она начала что-то печатать в программе с умным видом, хотя думала о телефоне и сообщении. Долго продолжаться это не могло. Она остановилась, схватила телефон и настрочила ответ:       «Мне тридцать, и у меня есть ребёнок».       У неё не было и малейшего колебания, когда она нажала на кнопку «отправить». Даже пережала. Сенсорный дисплей вряд ли оценил этот напор. В секундах последовавшей за тем тишины Рин померещилась победа. Она заблокировала телефон, отодвинула в сторону и попыталась вновь работать. Сосредоточиться она не успела. Потревожило уведомление, на которое Рин косо взглянула.       «А ещё ты разведена. Можешь не напоминать, такое невозможно забыть».       Рин буравила сообщение взглядом и поднятой бровью. Пальцы тут же принялись набирать:       «Я не напоминала. Надеялась, что после этих волшебных слов ты вновь исчезнешь на неделю».       «Кажется, я хлебнул храброй воды».       Рин усмехнулась. На пару секунд эта усмешка застыла на её губах и незаметно растеклась по губам настоящей, широкой улыбкой — редкой и потому пугающей. Когда игнорировать это предательство собственных мышц стало уже невозможно, Рин дрогнула и тут же смыла её с лица чистым усилием воли, будто стирая опасную улику. Губы сжались в жёсткую нить. Едва ли она подавила в себе суеверное желание постучать по дереву — просто пальцы её чуть дёрнулись, но остались лежать на столе.       «Всего одно свидание — и я оставлю тебя в покое», — Обито продолжал его вымаливать. С покоем он, конечно, перегнул. Звучало сказочно и неправдоподобно.       «Тебе оно точно нужно? — уточнила Рин. — Я не сплю с незнакомцами на первых свиданиях».       «Я тоже, — написал он в ответ почти клятвой. А через несколько секунд добавил: — Даже не целуюсь. Храню себя для той самой».       Рин закатила глаза и вновь усмехнулась — слишком часто за последние пару минут, но мимо такой неприкрытой лжи пройти было невозможно.       «Откуда у тебя мой номер?»       Её вопрос едва осадил его пыл. Рин даже успела что-то заподозрить, но его ответ сбил ход мыслей:       «Расскажу, если поужинаешь со мной».       Рин отбила барабанную дробь пальцами по столу. С одной стороны, с ним всё было ясно: из той породы мужчин, что врываются без предупреждения, устраивают фейерверк и думают, будто этим мир покорён. Это он не учёл, что она — женщина, которая на этой земле появилась не вчера, кое-чему уже научилась. С другой стороны, а что она теряет? Его вектор читается с лёгкостью, и этим знанием можно пользоваться. С такими картами в руках в овраг не упадёшь, даже если идти ночью и без фонаря. Даже если упадёшь, больно не будет — предсказуемость всегда смягчает падение. А если повезёт, она просто пару раз улыбнётся его дурачеству и вернётся домой с лёгкой усталостью, как после шумного кино.       «Освобожусь в шесть. Это не свидание, а просто ужин. Наряжаться не собираюсь и тебе не советую. Продолжений не предвидится. И у меня на всякий случай в сумочке лежит шокер».       После этого она поставила телефон на беззвучный и заблокировала телефон. Быть суровой и жёсткой — как будто натянуть на себя кожу, которая никогда не была твоей. Рин вновь это почувствовала — не слишком приятное ощущение. Может, поэтому и постаралась погасить дисплей, чтобы не видеть себя такой, какой она показала себя в тексте. Просто чтобы сохранить дистанцию. Просто чтобы внутри не пискнула девочка, которую однажды обманули и бросили, которая плакала так много, что ей на помощь из глубины собственного «я» пришла другая. Та, которую просто так не обидишь. Которой нельзя наиграться и оставить, как надоевшую куклу.       Больше никто не сделает ей больно. Кроме заведующего отделением. Так уж и быть, у него, как и у любого начальства, есть индульгенция на психологическое насилие.       Она созвонилась с мамой и в паре смятых фраз попыталась объяснить ситуацию.       — Солнышко, нельзя так много работать, — ворковала мать.       Обвинить во всём работу было единственно правильным решением. Ненормированный график Рин всегда бросала на амбразуру, защищаясь им от ненужных вопросов. А их было бы слишком много, скажи она матери, чем собирается взаправду заняться этим вечером.       — Я, конечно, посижу! Не волнуйся. Нам с Мэй тут весело, да, Мэй?       В трубке послышалось детское улюлюканье, от которого на губах Рин растеклась медовая улыбка.       — Спасибо, ма, — вздохнула она и пообещала: — До одиннадцати должна управиться.       В такие моменты Рин как никогда понимала: каждой матери нужна мать для опоры, для надёжности, для мало-мальской уверенности, что в этом шатком мире, где рушатся даже самые громкие обещания, останется островок, который тряска обойдёт стороной.       Рабочий день подходил к концу предательски быстро. Вызов из неврологического отделения заставил её задержаться на минут тридцать или чуть дольше. Там же, у постели пациента, она получила сообщение от уже известного номера: «Я жду». «Подождёшь», — подумала про себя Рин, не стала его читать и нарочно дотошно опрашивала мужчину пятидесяти лет. Закончив с ним, она отправилась обратно на отделение, всё как следует оформила и только потом начала собираться. Закончив сборы, она направилась к выходу, но задержалась у зеркала. Легко коснулась волос, подцепила кончиком ногтя осыпавшуюся тушь и тут же себя одёрнула: и так пойдёт.       На часах было без четверти семь. Именно в этот момент у Обито кончилось терпение и победили назойливые мысли, заставив его набрать её. Рин смотрела на загоревшийся экран достаточно долго, прежде чем ответить. Настолько долго, чтобы пощекотать ему в очередной раз нервы. Выдержав достаточную паузу, она подняла и тут же спросила:       — Ещё не уехал?       — Думаешь, ожидание сорок минут может меня испугать? Хотя, должен признать, пугать ты умеешь.       — Это не я пугать умею, — Рин одной рукой достала из сумки карандаш для губ и поправила контур. — Это ты пугливый.       — Давай назовём это «впечатлительный»?       — Торгуешься?       — У меня получается?       Рин сделала последний штрих и растушевала мизинцем. Она посмотрела на себя с ног до головы. Отражение выглядело приемлемо: не слишком вычурно, чтобы закралась мысль о свидании, не слишком блёкло, чтобы потерять самоуважение.       — Пока что так себе, — она наконец от себя отстала и выглянула из окна. На той стороне парковки, которая открывалась, его не было видно.       — У меня ещё целый вечер впереди, надеюсь. Ты выйдешь?       Рин задумалась, словно у неё был шанс передумать. Тянуть время ей перехотелось после мысли, что чем раньше всё это начнётся, тем раньше закончится.       — Я выхожу, — сказала она и, не дожидаясь ответа, сбросила.       Резко. Немного нахально. Та женщина, которой она стала, иногда пугала даже её. Как и мысль, что такой она останется на всю свою жизнь. Холодной, сильной, отталкивающей. Но времени об этом задумываться нет. Дома её ждали воркования дочери, которое она слушала вместо музыки. Маленькие ручки, тянущиеся к ней, звонкий смех, тепло щёки, уткнувшейся в её шею, и мягкий запах детских волос. Там не нужно было быть железной. Там её любили.       А пока приходилось оставаться этой строгой женщиной в зеркале, играть роль, которую выбрала жизнь. Сбивая звонки, рубя фразы, делая вид, что в её сердце не осталось ни капли легкомыслия.       Когда она появилась в поле его видимости, солнце начало светить ярче. Золото заката упало на неё торжественно, по-королевски. Тёплый свет, незнакомый её внутренней бесконечной вьюге, лёг на волосы, очертил скулы, коснулся губ. Обито улыбнулся. Оживился, отлипнув от кузова автомобиля, и сделал шаг навстречу.       — Ты же говорила, что не будешь наряжаться, — он, не скрывая восторга, осмотрел её с ног до головы. Да, он не любил брюки на женщинах, но на ней они смотрелись с особым шармом. Даже если не облегали бёдра, не подсказывали о линиях, о которых хотелось знать всё. Эта молчаливая загадочность заставляла воображение напрячься.       Рин втянула щёки, словно предвидела эти слова ещё у лифта.       — Ладно, — моментально среагировал Обито и, улыбнувшись, открыл дверь заднего сидения, предлагая освободить руки от жакета и сумки.       Рин наклонилась, чтобы сложить вещи, но вдруг опешила. На заднем сидении лежал ещё один букет. Не такой гигантский, как тот, что она оставила в отделении, но по-прежнему впечатляющий. Она разогнулась и взглянула Обито в глаза:       — Мы кого-то хороним? — спросила она. — Зачем столько цветов?       — Я тебе скажу честно, — он едва ли не положил руку на сердце. — Твоё последнее сообщение звучало так, словно хороним меня. Скажи, зачем тебе шокер?       В его глазах на долю секунды промелькнула и пугливость, и впечатлительность. В их смеси не удалось разобрать пропорций. Рин так и не поняла, чего было больше, но на её губах заиграла лёгкая улыбка. Всё ещё по температуре сравнимая с Северно-Ледовитым океаном. Красивая, хоть и насмешливая.       — Ненадолго хватило твоей храброй воды, — вынесла она вердикт.       — Я просто решил перестраховаться, — тут же объяснился он, чтобы не дай бог не показаться малодушным. — После одного букета ты мне ответила, после второго, возможно, не огреешь шокером, если полезу целоваться.       — Целоваться? — Рин вскинула бровями. — Я разве не говорила, что не целуюсь с детьми? Я их воспитываю.       Он не смог скрыть улыбку. Кто бы мог подумать, что её ирония способна быть такой обжигающе сексуальной.       — У нас всего два года разницы, — напомнил Обито.       — Только по паспорту, — смело парировала она.       — В таком случае мне ещё никогда так не хотелось быть воспитанным.       Рин фыркнула и всучила ему всё, что держала. Он послушно всё принял, обошёл машину, помог ей устроиться и только потом сложил вещи на заднем сиденье — рядом с пышным букетом.       Салон встретил её мягким светом подсветки и запахом кожи — дорогой, чуть терпкий, как новые перчатки. Рин устроилась на пассажирском сидении. Внезапно экран телефона мигнул в ладони. Сообщение от мамы — три фото подряд: Мэй в своей смешной футболке с зайцами, с хитрой улыбкой, с крошечной ладошкой, тянущейся к объективу. Рин не удержалась: уголки губ дрогнули.       Дверь хлопнула, Обито сел за руль. Он поймал её улыбку, ещё не погасшую, застывшую в воздухе и времени едва уловимым шлейфом тепла.       — Женихи пишут? — в его голосе слышалось нарочитое легкомыслие, лишь внимательный взгляд выдавал искреннюю заинтересованность.       Рин тут же щёлкнула блокировкой и сунула телефон в карман. Потом повернулась к нему, глядя испытующе, как будто выбирала, какой из проводов резать: красный и разрядить или синий и усугубить?       — Женихам я так не улыбаюсь, — сказала она с напускной угрозой, но уголок губ дрогнул. — С ними у меня разговор короткий.       — Короче нажатия на кнопку шокера? — уточнил он, дразня.       — Нет, примерно такой же.       Обито завёл машину.       — Пытаешься меня напугать?       — Проверяю стрессоустойчивость, — совершенно спокойно и даже равнодушно произнесла Рин.       — Я тебе заранее могу сказать, что она так себе.       — Значит, держу в напряжении, чтобы в следующий раз хорошо подумал, прежде чем писать.       Он покосился на неё с прищуром. Хотел нащупать верный путь на минном поле, но в который раз убедился, что не знает правильной дороги, а в сапёра не умел играть с детства. Оставалось воспользоваться старым добрым приёмом и просто быть Обито, даже если это значило тонну глупых шуток, на которые она даже не улыбнётся из вежливости. Падать, не стеля заранее соломы, — его кредо. И если это не сработает, то, может быть, как последнее и самое крайнее средство — упадёт на колени, моля о милости. Но это в самом крайнем случае.       — Знаешь, кажется, я понял, в чём дело, — объявил он, протягивая через себя ремень безопасности. — Ты просто голодная.       — Думаешь? — Рин усмехнулась, но про себя подумала: вряд ли он когда-либо поймёт, в чём действительно дело. И объяснять она ему точно не собиралась. Секреты легче носить в себе, чем делить с человеком, которого знаешь всего несколько дней.       Машина мягко тронулась с места.       Город открылся им в своём вечернем убранстве. Огни Токио распускались гирляндами на мостах, стеклянные башни сияли, отражая неон, а улицы, будто полноводные реки, несли нескончаемый поток фар. Сидя рядом, Рин чувствовала себя пассажиркой в безмолвном спектакле света и движения. В дорогом салоне было тихо, и только ровное мурлыканье двигателя перекликалось с мерным ритмом города.       Они остановились у ресторана, фасад которого больше напоминал вход в музей или частную галерею. Высокие двери из тёмного дерева, подсвеченные мягким золотым светом, строгие линии архитектуры и лаконичные фонари, будто сторожа, встречали гостей без лишнего шума, но с достоинством.       Персонал сдержанно поклонился, открывая перед ними двери. Внутри всё было продумано до мелочей: мягкий ковёр глушил шаги, хрустальные люстры играли светом на зеркалах, а воздух наполнял едва уловимый аромат свежих цветов. Зал был просторным и всё же интимным — каждый стол словно утопал в своём круге света, отрезанный от остальных тяжёлой тканью и архитектурой пространства.       Они сели за столик у окна, откуда виднелись огни города. Официант в безупречно белых перчатках подал меню. Тонкая обложка с золотым тиснением, страницы плотные, почти хрустящие.       Рин скользнула глазами по строкам — и нахмурилась. Все названия были незнакомы: французские, итальянские, с вкраплениями редких японских слов. Никаких привычных ориентиров. Она перевернула страницу, другую, но так и не нашла цен. Меню выглядело как изысканный каталог, а не список блюд.       — Где цены? — спросила Рин, боясь представить, во сколько обойдётся ей этот ужин. Может, в одну месячную зарплату, может, в две.       — Здесь, — Обито приподнял своё меню. — Ты же не собираешься…       — Конечно, собираюсь. Единственное, что я не собираюсь, — быть кому-то должной.       Обито с шумом выдохнул:       — Даже не начинай. Ты можешь спорить со мной о чём угодно, но только не о счёте.       Рин ощутила, как скрипнула внутренняя пружина. Ей было непросто позволять за себя платить, но она не спорила и о том, что имело большее значение. Стоило ли начинать сейчас? Она вздохнула:       — Ладно. Считай, что я делаю исключение.       Обито улыбнулся. Его взгляд продолжал скользить по меню уже бездумно. Он долго сражался с глубоко засевшей мыслью и проиграл эту борьбу, когда озвучил её вслух:       — Значит ли это, что я — исключительный? — спросил он словно сам у себя.       Рин подняла на него прожигающий взгляд.       — Пожалуй, нет, — прочёл в её глазах Обито и постарался не сорваться в смех.       Рин выбирала долго, но всё безрезультатно. Страницы меню рябили. Она могла бы вооружиться поисковиком и выудить из сети подсказки, но после рабочего дня не имелось ни сил, ни желания.       — Выберешь? — сдалась она и откинулась на спинку стула.       — Какие-то предпочтения? — спросил он.       Рин пожала плечами:       — Никаких. Хочу удивляться.       Эти слова значили лишь одно: её не удивит ничего. Всё равно что попасться на экзамене самому строгому преподавателю и подумать, что он проявил несказанное великодушие, попросив рассказать ту тему, которую ты знаешь лучше всего. Начинаешь судорожно искать хоть одну такую, вспоминаешь что-то из начала года, когда был энтузиазм хотя бы приходить на лекции. Начинаешь вещать и на первом же вопросе понимаешь, что с тебя сдерут семь шкур и отправят на пересдачу со словами: «Это вы знаете лучше всего? Что же тогда меня ждёт, если я спрошу о другом?». Обито вспоминал университетские годы с дрожью. Её строгий взгляд окунул его в сессионное безумие. Благо атмосфера была далёкой от лекционной. И она не была похожа на дряхлого пня с самомнением бога юриспруденции.       К столику приблизился официант. Его чёрный костюм сидел безупречно, движения были плавными и почти бесшумными, словно он скользил по воздуху, а не ступал по ковру. С лёгким поклоном он обратился к Обито. Тот даже не заглянул в меню — будто всё давно было решено. Он назвал филе де бёф Россини с бокалом лёгкого красного вина и что-то для себя.       Рин приподняла бровь, но промолчала. Когда официант обернулся к ней, она наклонилась вперёд и спросила:       — В этом… Россини есть чеснок?       — Нет, мадам, — с поклоном ответил официант.       Рин чуть улыбнулась:       — Тогда добавьте. Как можно больше.       Официант на миг позволил себе удивлённый взгляд, но сразу же склонил голову:       — Разумеется, мадам.       Когда официант забрал меню и оставил их в томном голодном ожидании наедине, Обито в который раз не смог запретить собственным губам расплыться в хитрой ухмылке:       — У меня в роду не было вампиров.       — Но присосаться ты всё же теоретически можешь, — отрезала Рин, чуть повела бровью. Холод в её голосе был таким отточенным, что Обито не удержался и сорвался на короткий смешок. — Надеюсь, подумаешь дважды.       — Я не думаю даже однажды.       — На этот случай призываю помнить, — в её глазах промелькнула едва уловимая искра, — что в моей сумочке не только помада. Шокер, конечно, не осиновый кол, но приятного и в том, и в другом мало.       От контрастного душа безжалостности её тона и предательской затаённой смешинки во взгляде Обито всё больше терял голову. Будто она играла роль, и роль эта ей слишком нравилась, чтобы отказаться от неё здесь и сейчас. Противоречие, одно на другом, сбивало его с ног.       — Ладно, — он примирительно поднял ладони. — Давай просто поговорим. Может, даже получится по душам.       Рин выдохнула с едва уловимым сомнением, но уворачиваться не стала.       — Я, например, уже места себе не нахожу, как хочу знать о тебе всё.       — Обо мне? — удивилась Рин искренне. Если бы в этот момент потягивала вино, то точно поперхнулась бы. — Это будет унылая заурядная история, каких можно до тошноты наслушаться на каждом углу. Мы здесь собрались, чтобы весело провести время, разве нет?       — Всё настолько плохо?       — Это неважно, — сказала она и внезапно провалилась так, что взгляд надломился. Впрочем, это, вероятно, происходило так часто, что она уже давно наловчилась почти в ту же секунду стирать следы облома. Всё исчезло из её взгляда в одно мгновение, Обито даже успел подумать, что ему показалось. — Тем более, когда передо мной сидит, пожалуй, самый интересный сборник сатирических рассказов.       — Это комплимент? — спросил с надеждой Обито.       — Ни в коем случае, — хмыкнула Рин и подалась слегка вперёд. — Так что я готова слушать.       Её поза была похожа на позу скучающей кошки, решившей понаблюдать за прыжками воробья. Обито почувствовал, как его уверенность под ним слегка пошатнулась. Он сделал глоток воды из стакана, чтобы выиграть секунду.       — Хорошо, — он откашлялся. — И… что ты хочешь знать?       Её задумчивость длилась недолго, хотя для него растянулась на целую вечность:       — Мне кажется, тебе нравится игра «две правды, одна ложь». Давай попробуем.       Обито азартно улыбнулся. Он вытянулся на стуле и, выпустив взгляд стрелой под самый потолок, начал усердно размышлять. Совсем скоро он вновь взглянул на Рин и торжественно произнёс:       — Ладно, мисс «Это-не-комплимент», лови. Две правды, одна ложь, — он озорно подмигнул. — Итак, факт первый: в моём резюме, между «управляющим активами» и «членом попечительского совета», есть совершенно официальная строчка «профессиональный дегустатор элитного шоколада». Факт второй: самое долгое свидание в моей жизни длилось ровно сутки и закончилось в отделении полиции с тремя звонками моему адвокату. И факт третий: на мой двадцать второй день рождения мне подарили диплом юриста, потому что все поняли — ни я, ни ректор университета уже не выдерживаем этого маскарада.       Он откинулся на спинку стула с видом фокусника, только что вытащившего из шляпы трёх кроликов сразу. Рин, не моргнув глазом, выслушала его речь. Её взгляд, холодный и аналитический, скользнул по его лицу, будто она сканировала его на предмет малейшей фальши.       — Дегустатор шоколада, — произнесла она медленно, растягивая слова. — Звучит как очередная причуда богатого бездельника, который купил себе местечко на фабрике для галочки. Вполне в твоём духе. Отделение полиции... — она прикусила губу, — как ты там оказался?       — Защищал честь и достоинство, — с готовностью ответил Обито, чуть ли не шумя невидимыми рыцарскими доспехами.       — Как звали девушку? — это уже походило на допрос с пристрастием.       Обито задумался. Память его подводила совсем некстати. Рин хмыкнула, как будто углядела в этом молчании подсказку.       — Аюми? — зачем-то он выпалил имя последней девушки, с которой познакомился. Память о той, за которую когда-то воевал, уже канула в Лету. А тогда, сидя в участке впервые в своей жизни, думал, что оно навсегда будет выгравировано у него в голове.       — Только что придумал, — она с лёгкостью его раскусила.       — Честно, не помню.       — Ладно, — нехотя уступила Рин. — Кстати, сколько стоят дипломы?       — Откуда же мне знать, это был подарок, — пожал плечами Обито.       Она замолчала, в её глазах загорелся азарт охотника, выслеживающего добычу.       — Диплом. Это ложь.       Обито замер на секунду, а затем рассмеялся — не своим привычным громким смехом, а тихим, искренним и очень довольным.       — Ох, Рин, Рин... — покачал он головой, и в его глазах заискрилось самое настоящее удовольствие. — Ты так уверена в том, как устроен мир, и особенно — в том, как устроен я. Это восхитительно. И... абсолютно ошибочно.       Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом.       — Поздравляю. Все три факта — чистейшая правда. Диплом мне и впрямь подарил двоюродный брат. И он же его забрал на частной церемонии на неделю позже, а я... Я к тому моменту уже был в Париже на шоколадной выставке. По делам «бездельника».       Обито откинулся назад, наблюдая, как она переваривает эту информацию. Её холодность трещала по швам, обнажая живой, пытливый ум, который столкнулся с чем-то, что не укладывалось в её картину мира.       — Я тебе скажу честно, — она наклонилась чуть ближе, словно решила основательно во всём разобраться. — Когда ты только сказал про дегустатора, я решила, что ты решил нагло врать прямо с самого начала. Просто это было так очевидно, что я не решилась это сказать. Дегустатор шоколада?.. — вновь переспросила она так, словно молила его сказать, что это ложь.       — Хочешь услышать эту историю?       Рин поджала губы и кивнула. Её и саму настораживало, с какой искренностью она это сделала.       — Ладно. История о том, как я сбежал прямо после того, как мой бедный кузен получал за меня корочку. Париж. Город света, любви и... шоколада.       Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием Рины, которое наконец стало не показным, а настоящим.       — Я гулял по каким-то задворкам, наткнулся на дырявую вывеску «Chocolaterie de la Lune». Из окна второго этажа на меня смотрел старик со сморщенным лицом. Я зашёл. Пахло пылью, одиночеством и горьким миндалем. Он сидел за столиком и в одиночку пил красное вино в три часа дня. Мы разговорились. Он рассказал, что его прапрадед открыл эту фабрику, а он последний, кто пытается её удержать на плаву. Долги, конкуренты, мир, который забыл вкус настоящего шоколада... Классическая грустная сказка. И знаешь, что я почувствовал? Не жалость. Нет. Меня осенило. Это же гениально! Бросить всё и купить себе звание «шоколадного барона»! К чёрту юриспруденцию, я её терпеть не мог все четыре года. Совещания, отчёты — всё туда же. Юношеский максимализм и желание найти своё место в этом мире победили. Я выписал чек на месте. Старик просиял, чуть не заплакал, вытащил из-под стойки бутыль какого-то самопального кальвадоса... Через неделю он был уже на побережье, а я — великий владелец и новый «креативный директор» шоколадной фабрики «Луна».       Он хмыкнул, вспоминая.       — Две недели. Ровно две недели длилось моё правление. Я ввёл должность «профессионального дегустатора» — для себя, разумеется. Целыми днями я ходил по цехам и пробовал всё подряд. Мои «гениальные» идеи... Я пытался внедрить рецепт шоколада с перцем чили и золотой пылью. Получилась ядрёная жижа, которая разъедала фольгу. Я удвоил зарплату всем работникам — просто потому, что мог. Казна опустела мгновенно. А потом пришёл главный технолог, человек с лицом как у бульдога, и сказал: «Месье Учиха, или вы увольняете себя, или я вызываю санитарную инспекцию». Завод стоял. От меня пахло какао и провалом.       Обито развёл руками с театральным вздохом.       — Я продал это благородное болото какому-то безумному бельгийцу за треть цены. Вылетел в копеечку, конечно. Но… Это был один из лучших провалов в моей жизни. Я приходил каждый день и чувствовал, каково это — быть абсолютно, катастрофически некомпетентным. Только я, три тонны испорченного шоколада и суровый технолог, который мечтал меня прибить. Я провалился. Но это был мой провал. И за это чувство я был готов заплатить любые деньги.       Рассказ произвёл на Рин большее впечатление, чем она ждала.       — Я думала, ты просто инфантилен, но тут всё хуже… — вдруг сказала она. — Ты просто безумен! Твоя жизнь — это хаос!       — Твоя упорядоченная и разложенная по полкам жизнь впечатлена?       — Не то слово, — она вдруг нахмурилась, будто с возмущением. — А знаешь, я отказываюсь в это верить. Ты это придумал.       — У меня есть доказательства, — Обито улыбнулся как нельзя довольно, попросив её подождать пару мгновений вытянутым пальцем, и вытащил из кармана телефон. Потребовалось время, чтобы отыскать в облаке его любимый французский альбом. Когда же он его нашёл, он придвинул стул чуть вбок, чтобы оказаться ближе к Рин. — Вот этот бедолага, вот его кальвадос… — Рин внимательно смотрела, поднимая в искреннем изумлении брови. — Вот мы пьём, вот… — он вдруг пролистал, резво пролистал с десяток снимков. — Это неважно. Важно вот, — он остановился на договоре. — Составили на коленке на клочке бумаги, дай бог, не туалетной. Потом я передал знающим людям, и… — он показал ей фото, где он совершенно счастливый стоит под палящим солнцем на фоне нового приобретения. — Встречайте — мистер Вонка.       Рин медленно выдохнула. Уголки её губ дрогнули в едва уловимом движении, которое можно было бы принять за начало улыбки.       — Что ж, — сказала она, и в её тоне появилась лёгкая, почти игривая нота. — Похоже, твой «сборник сатирических рассказов» оказался куда сложнее, чем я предполагала.       Обито почувствовал, как по его спине пробежал знакомый трепет азарта. Лёд тронулся.       В это мгновение подоспели официанты. Ловкими и слегка чопорными движениями они взгромоздили на стол тарелки. Обито отодвинулся верхом на стуле на своё законное место.       В нос ударил густой аромат, от которого даже у сытого человека сведёт желудок. Рин алчно взглянула на сочное, дымящееся мясо в своей тарелке, и официант, словно поймав этот взгляд на лету, почтительно склонился:       — Добавили чеснока, как вы и просили, мадам.       Рин одобрительно кивнула. Говорить было излишне — этот запах не перепутаешь ни с чем. Она глубоко вдохнула, прикрыла глаза с театральным, почти чувственным наслаждением.       — Ммм… Чувствуешь? — прошептала она, и в уголках её губ заплясала едва заметная, торжествующая улыбка.       — Пахнет победой? — с ухмылкой уточнил Обито.       — Абсолютной. Попробуешь? — Рин с преувеличенной щедростью подвинула к нему тарелку, явно наслаждаясь своим тактическим преимуществом.       Обито внимательно, с видом знатока, осмотрел блюдо, потом перевёл взгляд на неё, задумчиво покачал головой.       — Позже.       — Позже? — фыркнула Рин. — Это когда я всё съем и буду отпугивать вампиров на три квартала?       Обито рассмеялся, и его глаза сощурились от весёлого коварства.       — Ровно тогда, когда я подвезу тебя до дома и попытаюсь сорвать свой главный куш вечера. Кстати, — он сделал паузу, — вот тебе ещё два факта обо мне для твоего сборника: я обожаю целоваться. И я фанатею от чеснока.       Рин замерла с вилкой на полпути ко рту. Её брови медленно поползли вверх. Рука дрогнула в обратном направлении, но какая-то мысль уберегла её от столь очевидного паса. В её глазах вспыхнул не вызов, а нечто более опасное — холодный, искрящийся азарт. Она отломила ещё кусок мяса, намеренно медленно прожевала и проглотила, глядя ему прямо в глаза, не моргая. Взгляд, сказавший, что если он хотел её испугать, ему стоило поискать девочку помоложе.       Обито вновь рассмеялся.       Вечер прошёл на одном дыхании. После звонка от мамы Рин поторопила его возвращаться.       Отпускать её было тяжело. Как будто этот вечер, столь крохотный, чтобы утолить голод, должен был длиться дольше, но обрывался там, где, как казалось Обито, всё только начиналось. Стоя под окнами её дома, он взглянул на неё слишком серьёзно для двух последних часов, в которых не было места серьёзности. Только фарс, ирония и соревнование, кто кого. А теперь под громоздким ночным небом нашлась минута, где он задумался о чём-то важном. О том, что она прекрасна, например. И что с ней хорошо. Было бы лучше, если бы удалось сократить дистанцию, но и на ней, надо было признать, он смог почувствовать удовлетворение. Да, оно было мучительно, но об этом он рассказывать не собирался.       — Ладно, ты забавный, — наконец-то призналась Рин. — Но это ничего не значит.       У Обито ёкнуло сердце. Он забавный… Господи, как в старшей школе. Как будто ему снова семнадцать и на лбу вскочил прыщ. Последнюю фразу он пропустил мимо ушей. Если бы и услышал, то не воспринял бы всерьёз.       Они стояли так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло и тот самый пряный запах чеснока, который сейчас сводил его с ума. Он видел, как дрогнули её ресницы, как её взгляд скользнул вниз, к его губам. Казалось, всё замерло в ожидании. Весь вечер, вся эта игра вели к этому моменту.       Обито наклонился, уже почти чувствуя её дыхание на своих губах. Его сердце колотилось где-то в горле.       Вдруг Рин тихо, почти шёпотом, выдохнула:       — Стой. Я должна тебе кое-что сказать.       Обито замер в сантиметре от её лица, всё ещё окутанный чесночным дыханием.       — Что? — прошептал он, и голос его звучал хрипло от напряжения.       Рин сделала небольшую паузу, глядя ему прямо в глаза. Выражение её лица было невозмутимым.       — У меня есть одна... болезнь. Очень серьёзная, — она чуть отвела взгляд. — И очень заразная. Целоваться мне нельзя. Ни с кем. Чтобы не... распространять.       Внутри Обито всё сжалось в ледяной ком. Ребёнок от прошлого брака был неожиданностью. Но это... Это звучало как приговор. Его лицо вытянулось.       — Ты... что? — он отстранился на шаг, пытаясь прочитать правду в её глазах. Страх был совершенно искренним. — Это серьёзно? Какая болезнь?       — Герпес, — невозмутимо выдохнула Рин, и её губы дрогнули. — Бывший... подцепил где-то. А теперь вот я.       — Герпес? — Обито повторил, и это слово прозвучало для него как что-то из медицинского справочника о страшных и неизлечимых вещах. Он не знал точно, что это, но ассоциации были пугающими. — Ты сейчас серьёзно? — его голос дрогнул.       Рин сжала губы так, что они побелели. Её глаза заблестели от сдерживаемого смеха. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Рин, ты серьёзно? — вновь спросил Обито, с паникой нащупывая в кармане телефон. — Я же сейчас спрошу у Гугла, он мне всё расскажет.       И тут Рин не выдержала. Сдавленный хрип вырвался из её горла, а затем перешёл в настоящий, чистый, искренний смех. Рассмеялась над его испуганным лицом, над своей жестокой шуткой, над абсурдностью всей ситуации.       Обито, глядя на неё, сначала остолбенел, а потом почувствовал, как волна облегчения и досады накатывает на него. Гнев не пришёл — только восхищение тем, как ловко она его провела в очередной раз.       — Так это шутка? — спросил он, и уже улыбка начала пробиваться сквозь его недоумение. — Ты... чёрт возьми, Рин...       Она, всё ещё давясь смехом, отступила к неприметной двери в стене из бетона и стекла — вход домой оказался за её спиной. Рин уходила под занавес их абсурдной комедии. Делала это на весёлой ноте, но внутри всё равно всё натягивалось, словно вместе с собой она забирала часть его.       — Эй, Рин! — окликнул Обито, сделав шаг вперёд. — Мы ещё встретимся?       Смех на её лице постепенно угас, сменившись странным мягким выражением. И тогда он наконец увидел это. Ту самую улыбку. Не едкую, не насмешливую, а настоящую, тёплую, которая тронула уголки её губ и сделала её глаза бездонными. Ту улыбку, которую он так отчаянно пытался вызвать весь вечер.       — Нет, — тихо сказала она, словно извинилась.       Обито замер, не понимая.       — Мы же договорились, — напомнила Рин, и её голос звучал поразительно мягко, почти с нежностью, от которой у него внутри всё сжалось в ледяной ком. Это всё, что она могла предложить сейчас, а «потом» для них не существовало. — Один ужин. Первый и последний. Так будет лучше.       Она повернулась к двери, ключ уже блеснул в её руке.       — Спокойной ночи, Обито.       Дверь с тихим щелчком закрылась за ней, оставив его одного под тусклым светом уличного фонаря. Он продолжал стоять, оглушённый, в полном замешательстве, в то время как эхо её доброго, твёрдого «нет» звенело в его ушах больнее, чем любая из её колкостей.

***

      Жизнь стала проще, когда одна корректировка, внесённая рукой Обито, стёрла глупые условности. Сложно сказать, кто от них страдал больше: любящая искать причинно-следственные связи там, где их не было, Сакура. Может, лидировал Мадара со своим самым долгим и самым дорогим за всю жизнь воздержанием. Или же больше всех досталось Ино, у которой начинал дёргаться глаз от любого упоминания того, чьё имя начиналось с «Ма» и заканчивалось на «дара».       У Сакуры память была короче взмаха крыла бабочки, а Ино помнила всё поминутно. Детально. Вплоть до того, сколько капель успокоительного упало в её стакан в тот вечер, когда всё началось. Теперь она носила в себе эту энциклопедию их безумия, не в силах ничего изменить. Сакура окончательно слетела с катушек, а ей оставалось лишь хранить молчаливые знания и иногда мысленно молиться, чтобы её подругу когда-нибудь не вырвало с такой силой, с какой её засосало в этот водоворот.       Ино выучила алгоритм наизусть: если неделя проходит ровно, то крах ожидался в ближайшие выходные. Всю неделю Сакура возвращалась поздно с глупой улыбкой на зацелованных губах, мало что рассказывала, мало ела, мало спала и при этом не теряла в привлекательности — конфетно-букетный период, где её траектория замкнулась между госпиталем, рестораном и крепким членом на десерт, творил чудеса. Иногда Сакура не приходила вовсе, и тогда Ино делала один короткий звонок. Делала его обычно не вовремя, судя по сбитому дыханию, но хотя бы понимала, что траектория не поменялась.       И хотя всё шло хорошо, внутри всё равно что-то сжималось, особенно ближе к выходным. Вечером пятницы Ино уже не особо надеялась, что Сакура приедет, однако звук хлопнувшей двери заставил её оторваться от своей вечерней рутины и выйти в коридор.       Сакура стояла на пороге, вся заряженная, как пружина. Помимо привычной усталости и вечной круговерти мыслей на лице, в ней чувствовалось что-то новое, электризующее. Она ворвалась в квартиру, словно ноябрьский ветер в ясную солнечную погоду, несущий с собой не холод, а свежесть. Её присутствие будоражило и наполняло пространство энергией. Зелёные глаза ярко горели, а взгляд живо скакал по стенам, с вешалки на Ино и обратно, словно выискивая точку для атаки.       — Только не говори, что опять что-то случилось… — почти взмолилась Ино, не в силах разгадать эту смесь лихорадочной радости и решимости на лице подруги.       — Случилось! — выдохнула Сакура, и её лицо озарила широкая, почти счастливая улыбка. — Ино, я переезжаю!       У Ино ёкнуло сердце. Холодный камень, лежавший на душе всё это время, будто провалился куда-то вглубь, оставляя после себя ледяную пустоту.       — Что?.. — голос её сорвался. — В смысле, ты… уезжаешь на ночь?       — Нет. Я переезжаю. Насовсем.       Сакура торжествующе потрясла перед её носом блестящей связкой новых ключей. Их холодный лязг прозвучал для Ино похоронным звоном.       — Господи, он купил тебе квартиру?! — вырвалось у Ино с неподдельным ужасом.       — Всего лишь оплатил аренду на год вперёд, — фыркнула Сакура, словно это было самое нелепое предположение на свете.       — Фух, — у Ино отлегло.       Всего лишь аренда. Это не так страшно, не так окончательно. Это не подарок, за который придётся платить вечно. Это всего лишь временная передышка, и при первом же серьёзном скандале Сакура вернётся обратно, сломанная, но живая. Но сказать это вслух сейчас — значило плюнуть в самый светлый момент её жизни. Этого Ино позволить себе не могла.       — Пятнадцать минут пешком до госпиталя, — взахлёб, словно боясь, что её перебьют, тараторила Сакура, наконец-то снимая обувь. — Панорамные окна, сто с чем-то квадратных метров… Ты бы её видела… Стой, ты её увидишь! Дай мне день, всего один день, чтобы разложиться, и сразу же приезжай! Мне столько тебе надо рассказать…       Её слова звенели, но Ино слышала в этом щебете только грохот обрушивающихся стен. Их хрупкая, выстраданная женская вселенная, их убежище, где они вытирали друг другу сопли и слёзы и радовались малейшим победам друг друга, как своим собственным, трещала по швам. И рушил её тот, кого Ино уже успела возненавидеть заочно, всем сердцем. Он явился из ниоткуда и так легко выдернул с корнем её самый красивый, самый ухоженный цветок. Даже ради Сакуры она не смогла бы назвать его сейчас «сносным» человеком. Только захватчиком.       — Мне надо собрать все вещи, на завтра заказана доставка.       — Уже завтра?! — с ужасом воскликнула Ино. — Зачем так торопиться, за вами же не гонятся волки!       — Торопиться? — улыбнулась Сакура, почувствовав, как их внутренние часы сбились и пошли вразлад. — По моим ощущениям, мы уже опаздываем!       С этими словами Сакура вихрем умчалась в спальню. Ино, оставшись одна в прихожей, медленно поплелась на кухню. На дверце холодильника, помнила она, стояла бутылка красного, припасённая для лучших времён. «Вот они, лучшие времена», — горько усмехнулась она про себя и потянулась за бокалом.       Из комнаты доносились звуки энергичного сбора: скрип открываемых ящиков, глухой стук книг, аккуратно укладываемых в коробку.       — Ино! — донёсся голос Сакуры. — Ты не видела, где зарядка от моего ноутбука?       Ино, уже налившая себе вина, сделала большой глоток.       — Она у тебя в… — голос её прозвучал хрипло, она сглотнула и попробовала снова. — В верхнем ящике тумбочки, кажется…       Но Сакура уже вышла в коридор, следуя за звуком её голоса. Она замерла на пороге кухни, увидев подругу, сидящую за столом с почти полным бокалом в руке и выражением лица, как на похоронах.       — Ино… — голос Сакуры смягчился. — Эй, да всё же хорошо. Всё просто замечательно. Это же любовь, в конце концов! Понимаешь?       — Понимаю, — тихо ответила Ино, глядя на вино в бокале, а не на неё.       Половину ночи они просидели так, на кухне. Допили вино, потом Ино нашла ещё одну, забытую бутылку. Они вспоминали всё. Каждую трещину на этих стенах, каждое пятно на ковре, с которым была связана история. Всех несостоявшихся мужчин Ино, приходивших и уходивших. Всех несостоявшихся мужчин Сакуры, которые оказывались ещё хуже. Все её провалы в учёбе, когда она ночами ревела от бессилия, а Ино сидела рядом и молча гладила её по спине. Они смеялись сквозь слёзы, и на мгновение кухня снова стала их крепостью, их миром, полным понимания и прошлого, которое казалось таким безопасным.       Ино откинулась на спинку стула, улыбка медленно сошла с её лица. Вино и ностальгия притупили тоску, но не убили её. Она посмотрела на Сакуру, сияющую и уставшую, и задала вопрос, который ждал всю ночь:       — А он тебя любит?       В том, что его любит Сакура, Ино не сомневалась.       Сакура на мгновение смутилась. Её взгляд отклонился в сторону, в тень, которую отбрасывал холодильник.       — Похоже на то, — наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучала не уверенность, а скорее молитвенная надежда. Выпили, не чокаясь. С верой, что так и есть.       Утро было дрянным, несмотря на яркое тёплое солнце. Сновали грузчики, забирали коробки и уносили их в газель. Рядом стоял «Порш», словно притаившийся хищник, издалека наблюдающий за порядком. Ино недовольно скользила взглядом по глянцевому кузову, а затем таким же ледяным взглядом прошлась по его владельцу: он стоял, чуть ссутулившись, докуривал сигарету и ждал, когда это всё закончится и они с Сакурой смогут со спокойной душой уехать.       Он подошёл ближе, когда заметил этот взгляд. Бодро и в хорошем духе, который стал ещё лучше, когда Ино чуть ли не зашипела, когда он приблизился. Как кошка на пса. И пока Сакура пересчитывала свои коробки и следила, чтобы ничего не потерялось, они заговорили. Разговор начался не с «доброго утра». И далеко не с «привет». Даже не с представлений, ведь заочно они друг друга знали. Всё началось с её взгляда, которым она прошлась по нему, как катком, а затем демонстративно увела в сторону, словно грузчики внезапно стали самым интересным зрелищем на свете.       — Я недавно сделала расклад, — сказала как бы между прочим Ино, и губы Мадары заинтригованно растянулись. — Ей надо было подождать ещё пару недель, и она бы дождалась красивого, умного, честного, заботливого, искренне любящего её мужчину. Как ты понимаешь, речь не о тебе.       Тихий, бархатный смех вырвался из его груди. Мадара потушил сигарету, раздавив окурок каблуком с почти неприличной небрежностью.       — Не знаю, по-моему, всё сходится, — продолжил улыбаться он.       — Сходится? — возмутилась Ино. — В твоём случае сошлось только самомнение с размером кошелька. Остальное — трещит по швам.       Мадара усмехнулся, лениво засунув руки в карманы штанов.       — Сильно сказано. Но тебе стоит смириться. Сакура, кажется, в том возрасте, когда уже может сделать выбор. Кажется, её всё устраивает. И я, и то, что я могу ей дать.       Ино уже открыла рот, чтобы выдать что-то очередное ядовитое, как вдруг между ними возникла Сакура.       — Всё, я всё проверила! — выдохнула она. — Можем ехать.       Ино шагнула к Сакуре и обняла её крепко.       — Я скоро приеду к тебе, — тихо пообещала она, и в её голосе прозвучала искренность, которой хватило бы на клятву.       Ино смотрела, как Мадара с раздражающей уверенностью открыл дверцу машины, как Сакура села внутрь, разместившись на пассажирском, как влитая, и как через мгновение сам скользнул за руль. Двигатель загудел, автомобиль плавно отъехал от обочины.       Ино не двигалась. Стояла до тех пор, пока красные огни не растворились в потоке. В груди жгло странное чувство — смесь бессилия и злости. Она знала: проиграла. Не договорила, не убедила, хуже того — даже не попыталась, хотя как будто была должна. Был бы итог другим? Она сомневалась. Его уверенность, его тень — всё это в любом случае окажется сильнее её аргументов.       Ей казалось, что, может быть, если бы она боролась жёстче, отчётливее показала, что за этим блеском скрывается тьма, Сакура бы услышала. Но теперь всё было так, будто зло победило без лишних усилий. Просто встало рядом и взяло своё.

***

      Сакуре и впрямь снесло крышу. Складывалось ощущение, что окончательно и бесповоротно.       По большому счёту, Харуно Сакура, которую знали все, перестала существовать в ту секунду, когда он сказал, что выбирает её, а она тут же поверила. Та Харуно Сакура, следы которой были ещё свежи в памяти знакомых, осталась лишь на фотографиях и в прошлом. Вместо неё появилась другая. Она сама не знала, какая, но точно чувствовала, что внутри всё смела одна-единственная волна и оставила чистое, незнакомое побережье. Было ли оно спокойным или шумным — пока непонятно. Но то, что вместо песка там были сплошные бьющие через край эндорфины, кружившие голову и заставлявшие смеяться без причины, — это она чувствовала каждой клеточкой. Это было пьяняще, страшно и безнадёжно прекрасно.       — Что с ней? — Рин заглянула в ординаторскую онкогинекологии на обеденный чай, и за всё время, пока она держала чашку в руках, Сакура даже не присела. Она металась между монитором, стопкой историй болезней и принтером, излучая энергию небольшого реактора.       — Какая-то аномалия, — ответил Хаширама, проглатывая третий кусок пирога, которым его угостили благодарные пациентки. Он наблюдал за Сакурой с видом учёного, обнаружившего новый, диковинный вид бабочки. — Я склонен думать, что бешенство, — в его голосе прозвучало абсолютное восхищение вопреки прозвучавшему диагнозу. — Укусил какой-нибудь трудоголик-оборотень, и с тех пор она за день пишет по шесть выписок, десять приёмок, столько же протоколов операций, все дневники ведёт. Правда, перепроверять приходится, иногда проскакивает ахинея… Зато уходим домой на два часа раньше.       — Может, хотя бы дождётесь, пока я выйду в коридор? — Сакура не настаивала, но всё же решилась предложить, не отрываясь от клавиатуры. Пальцы её порхали по клавишам с пугающей скоростью.       — Нет, мы хотим обсудить это прямо сейчас, — ехидничал Хаширама, немало удивлённый прогрессом. — Прикинь, с апреля на операциях от меня слышали только слово «быстрее», и вот уже неделю прошу её делать всё помедленней.       — Вернётся Майкл, и ты сможешь вообще лечь на этот диван и ждать, пока придёт зарплата, — хохотнула Рин, указывая на старый продавленный диван в углу.       — Я молюсь на это.       — Сакура, не хочешь постажироваться в кардиологии? — тут же спохватилась Рин. — Я буду тебя любить, кормить и никогда не назову то, что ты напишешь, ахинеей.       — Рин, при всём уважении, но я готов сражаться.       Сакура пропустила последние слова мимо ушей, всё её внимание отобрала выписка, которую она усердно строчила уже во второй раз. Она отправила её на печать, достала тёплые, пахнущие тонером листы из лотка, резво схватила первую попавшуюся ручку со стола и буквально всучила её Хашираме. Тот, с непрожеванным куском пирога за щекой, пробежался глазами по тексту, кивнул, чтобы она перевернула страницу, прочёл всё до конца и, к собственному удивлению, остался вполне доволен. Оставив на бумаге свою размашистую, ни на что не похожую подпись, он горделиво взглянул на Рин.       — Я ещё никогда тебе так не завидовала, — Рин процедила сквозь зубы, и в её глазах вспыхнул самый что ни на есть настоящий, зелёный и беспощадный завистливый прищур.       В это время Сакура уже успела ловко скрепить листы степлером с таким энергичным щелчком, будто заряжала оружие, и вылетела в коридор, чтобы торжественно вручить заветную выписку ожидавшей пациентке.       Дверь захлопнулась, и в ординаторской воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным жужжанием компьютера.       — Нет, серьёзно, что с ней? — спросила Рин уже без всякой театральности.       Хаширама отпил чаю, смахнул крошки с халата и посмотрел на дверь, в которой только что исчезла их коллега.       — Полагаю, дома появились дела поинтересней, чем работа.       И он был чертовски прав.       Весь день она работала как проклятая, лишь бы выбраться из кабалы работы до заката солнца, потому что в шесть на парковке уже ждал он. Всегда спрашивал, голодна ли она, и она всегда отвечала «да», потому что за весь день могла не чувствовать ни жажды, ни голода, а потом ощутить всё разом — огненной волной, накатывающей под его взглядом. И тут уже было не понять: ей хочется до смерти впиться в сочный стейк или в его губы, чтобы узнать, какой вкус у этого безумия.       Пять минут у них занимала дорога до её новой квартиры. За это время, пока они стояли на светофорах, Мадара успевал положить свою тяжёлую горячую ладонь на её бедро и крепко сжать. Их голод всегда был обоюдным, немым сговором, витающим в воздухе салона.       Несколько секунд, а может, вечность на ожидание лифта в пустынном холле. Они проходили в гулкой тишине, вбирающей в себя нарастающее напряжение после каждой смены цифр на табло. Везение часто было на их стороне, и наверх они добирались одни. Прежде чем двери успевали сомкнуться с тихим шипением, Мадара прижимал её к прохладному зеркалу, и мир сжимался до точки — до вкуса его поцелуя, такого глубокого и безжалостного, что она понимала: это не учебная тревога. Это и есть главное сражение, и она сдаётся без единого выстрела.       Весь этот сценарий был вычислен опытным путём.       По опыту Сакура знала, как сложно попасть ключами в замочную скважину, когда его горячие губы впивались в шею. Он взял бы её прямо в холле, на холодном кафеле, если бы она не научилась командовать дрожащими руками.       По опыту она знала, что раздеваться перед этим сексом они не любили. Он начался ещё задолго до первого поцелуя, родился в навязчивой мысли в середине операционного дня и с тех пор невыносимо зудел под кожей, не давая покоя. Стянуть то, что очевидно мешало, — их максимум. Расстёгнутая молния, сдвинутое в сторону бельё. Всё остальное — невыносимая медлительность, непозволительная роскошь. Всё остальное подождёт.       По опыту она знала, что существует немалая вероятность того, что его сердце, старый предатель, внезапно и громко скажет «стоп» прямо на середине. Немного терпения и изобретательности открыло им, что стоя, прислонившись к стене, или на краю стола, где гравитация работала иначе, оно не столь категорично. Именно поэтому на всех своих столах — кухонном, письменном, даже на тумбочке в прихожей — Сакура полежала не один раз. Если уж и в кровати — то только она сверху, задавая ритм, контролируя каждый вздох, каждое биение его сердца под своей ладонью. Это был их танец, их правила выживания в упоении друг другом.       И по опыту она знала, что сразу после — когда дыхание выравнивается, а мир медленно возвращается в свои привычные очертания — он будет молча держать её за руку. Его пальцы, обычно такие уверенные и требовательные, теперь будут просто лежать на её запястье, прислушиваясь к пульсу.       Только потом, придя в себя, они лениво собирались и ехали в тот самый ресторан. Где первый же глоток насыщенного вина и кусок томлёной ягнятины с трюфельным соусом заставляли её зажмуриться — уже от гастрономического оргазма, настигающего с той же неотвратимой силой.       Он смотрел на её лицо, озарённое новым наслаждением, и его губы тронула улыбка. Сегодня вечером они утолили два голода сразу. Как сделали это вчера и позавчера. И опыт подсказывал, что завтра сделают это снова.