Глава 16

      Борясь с накатывающей дурнотой, Мадара не сразу заметил, что вокруг стало больше шума. Люди обладали поразительным чутьём — они неизменно слетались на запах жареного, как на очередной выпуск телешоу. Доставали телефоны, снимали, если повезло оказаться в эпицентре. Если не повезло — тоже ничего: в конце концов, можно просто постоять и посмотреть на кровь и мясо. Где ещё в этом стерильном, обеззараженном мире отыскать настоящее, если не в тёмных углах сомнительных кварталов?       Они сбежались и теперь гудели, будто стая ос, — Мадара не видел, но знал. Слышал сквозь толщу мутной воды: голоса, возня, страх, вопль «вызовите скорую». Желание заставить всех замолчать застряло между сжатых челюстей, стиснутых до скрежета. Их голоса звучали невпопад друг другу, под музыку, сыгранную сердцем в фальшивых нотах, как расстроенное пианино. Это была не мелодия, а насилие. Концерт, до конца которого он уже не рассчитывал дожить, если бы во всём этом хаосе не прозвучало такое родное:       — Хули смотрите? Уёбывайте!       Чистый аккорд Обито вселил в Мадару веру, что эту ночь он переживёт. Его голос, как заря на горизонте, предсказывал новый день.       — Да твою ж мать… — с этими словами Обито сел и пощёлкал пальцами перед лицом. Мадара поймал его руку. — Жив!       Ещё бы. Уже начинал верить, что у судьбы на него большие планы, если смерть планомерно ломает копья и всё никак не может затащить его обратно в ад.       Обито редко ставил себе амбициозные цели, но в этот раз решил, что надо взгромоздить себе на спину побитого родственника и дотащить до укромного места. С местом возникла неопределённость, которую он планировал решить уже в процессе. Клуб уже не так укромен, как прежде, а выбор из двух машин пока не давался, но за дело Обито тут же взялся.       — Не меня, — вдруг выдохнул Мадара с поразительной ясностью. — Её.       А в суете из толпы зевак, двух тел, лежащих вниз лицом на асфальте, и то ли приставившегося, то ли ещё нет Мадары, Обито и впрямь не заметил Сакуру. От него понадобилось немало ловкости, чтобы вытащить из салона её совсем обмякшее тело, к счастью, своей скромной массой не требовавшее больших мышечных усилий. Столько же ловкости он потратил, чтобы достать из штанов ключи от машины. Первая попытка вышла комом: в том кармане лежал завёрнутый в платок палец, нагнавший на него вал тошноты и брезгливости. Дальше следовало испытание, в ходе которого ему нужно было открыть дверь, и тогда, уложив Сакуру на заднее сидение своего авто, Обито наконец-то выдохнул от уморившей его эстафеты. Но эти олимпийские игры не были кончены, они продолжались, повышая сложность. Нужно было каким-то образом дотащить на себе Мадару. Обито двинулся назад, но ровно в тот момент улицу озарил свет сигнальных огней. Его это не спугнуло. Подумаешь, скорая. Но через секунду в тёмную подворотню, где остался Мадара, въехала патрульная машина. И вот тогда, с одиннадцатым пальцем в кармане брюк, Обито ощутил жгучую потребность пригнуться и исчезнуть с радаров. Оставалось только наблюдать, как вместе с медиками над Мадарой склонились полицейские и, словно нарочно, светили пучками холодного света фонариков прямо в лицо.       Какой же целебный эффект на Мадару всегда оказывали погоны, шевроны, значки. Больше всего — слова «вы арестованы. У вас есть право молчать. Ваше молчание не будет использовано против вас. Также вы можете обратиться к адвокату». Тем вечером он их не услышал, но вид полицейских поправил сбившийся ритм, хотя, может, это было простое совпадение. Простое и не совсем удачное. В выборе между реанимацией и участком он, не задумываясь, обклеился бы всеми возможными проводами, лишь бы не перешагнуть порог колыбели хранителей закона.       В скорой с ним не церемонились. Видимо, когда он сам поднялся на ноги и расходился, уже не считали его больным — кардиограф был с ним солидарен, чем немало удивил Мадару. Не останавливалась кровь из носа. Пока в машину скорой грузили избитого до самого мяса человека, парамедик пытался совладать с кровью из разбитого носа Мадары. Лёд не помогал.       — Кроверазжижающие, — сообщил Мадара, отчего парамедик тяжело и озадаченно вздохнул.       — Надо затампонировать.       Что бы это ни значило, Мадара уже забыл, когда говорил «нет» людям с красными крестами на одеждах.       Он сидел, опираясь на спинку стула, будто опасался, что в любой момент рухнет — и физически, и морально. Кровь засохла на футболке, ткань липла к коже. Костяшки пальцев были покрыты ссадинами, ногти — в чужой крови. Тампон в носу мешал дышать. Давление спадало, но сердце всё ещё вздрагивало, не в силах решить — биться или остановиться.       Перед этим его сфотографировали — в фас, в профиль, с табличкой в руках. Дали подписать лист с перечнем повреждений: разбитый нос, гематомы на груди. На умывание времени не дали — только промокли лицо, обработали антисептиком, от которого кожу жгло ещё сильнее. Один из сержантов отметил, что «такие фото пригодятся», и сфотографировал ещё руки. Особенно левую — с распухшими суставами.       Теперь он сидел в душной комнате допросов. Пахло пластиком, старыми папками и излучающей свет флуоресцентной лампой. За металлическим столом напротив него — двое.       Первый — коренастый, лет сорока пяти, с обветренным лицом и прищуром, словно вечно смотрел на кого-то из-под солнца. Жёсткий, прямолинейный, поджарый, как старый армейский ремень. Пальцы постукивали по столу, размеренно и громко.       Второй — лет на десять моложе, вытянутый, с чистым лицом и слишком мягкими глазами. Он держал в руках планшет, делал пометки и время от времени заглядывал в лицо Мадары, будто хотел убедиться, что тот не потеряет сознание.       — Учиха Мадара, — произнёс первый, не поднимая глаз. — До сегодняшнего дня — безупречная репутация. Ни одного привода, ни одного административного. Впечатляет. Даже... немного подозрительно. Обычно, когда человек настолько чист — он просто очень тщательно всё скрывает. Или у него есть нужные номера в телефонном справочнике. Вы из каких?       — Я из тех, — ответил Мадара после паузы, — кто не смог пройти мимо, когда женщину пытались силой затащить в машину.       Первый кивнул — почти уважительно. Почти.       — Мне кажется, есть разница между «не смог пройти мимо» и «тяжкие телесные, повлёкшие смерть», — полицейский мгновенно ощутил, как взгляд Мадары замер. И, возможно, не только взгляд, но заметно было только это.       — Пока ещё только «тяжкие телесные», — поправил второй слуга закона, видимо, не выдержав давления коллеги.       — Пока что, — нехотя выдавил из себя первый. — Один в реанимации. Второй — сломанная скула, три выбитых зуба и перелом руки. Интересное у вас «не прошёл мимо». Если первый не доживёт до утра, вы будете рассказывать эту свою благородную историю судье. Уже в оранжевом.       Молодой полицейский подался вперёд и с лёгкой неуверенностью вмешался:       — Но если доживёт, то… Ну, это ж не оранжевый… Может, серый? Или вообще домашний арест?..       Он встретился взглядом с напарником, который посмотрел на него как на безнадёжного студента. Тот мгновенно потупился.       — Я к тому, — быстро добавил молодой, — что лучше всё рассказать сейчас. Ну, по-человечески. Без угроз. Мы же понимаем, как всё могло произойти. Вы волновались… Адреналин… Кто бы на вашем месте вёл себя идеально?       Мадара взглянул на них и на миг почувствовал себя героем дешёвого американского триллера: перед ним классический «плохой» и «хороший» коп. Не хватало только жирных пальцев, липких от пончиков, и стаканчика кофе с крышечкой, из-под которой поднимался пар.       — Ситуация вышла из-под контроля, — сказал он, глядя на молодого, не столько обращаясь к нему, сколько давая понять, кому здесь доверяет чуть больше. — Но не с меня она началась.       Старший — низкий, жилистый, с жёстким взглядом и усталой брезгливостью ко всем «сильным мира сего» — подался вперёд. Его лицо стало ближе, голос — суше.       — К слову о контроле. Девушка исчезла до прибытия патруля. Ни показаний. Ни медицинского освидетельствования. Ни камеры, на которой зафиксировано, как она уезжает. Если бы вы не твердили про неё с таким упорством, мы бы подумали, что вы просто неудачно споткнулись о собственное эго.       — Ну, вы же профессионалы, — Мадара едва заметно улыбнулся, как человек, которому не впервой договариваться с трудными людьми. — Уверен, вы запросите записи с камер наружного наблюдения. Они подтвердят, что она действительно была там. Как и охранники на входе. Как и пара зевак, которых вы уже, скорее всего, опросили.       — А вот это интересно, — вмешался младший, и в его глазах мелькнуло что-то беспокойное. — Если она была без сознания, как вы сказали, то кто её увёз?       Мадара выдержал паузу, как будто надеясь, что вопрос повиснет в воздухе и рассеется. Не рассеялся.       — Думаю, её забрал знакомый, — он бросил это, не сильно подумав наперёд. А когда уже сказал, сразу же понял, куда эти «профессионалы», как он сам имел неосторожность выразиться, нажмут.       — Чей именно знакомый? — продолжил «хороший», и в этой фразе впервые прозвучало что-то стальное. Без угрозы, но с пронзительной настойчивостью.       И тут Мадара признал, что окрестил его «хорошим» слишком поспешно. Именно такие и задают самые опасные вопросы — тихо, ровно, будто просто уточняют детали, но загоняя в угол.       Он опустил взгляд. Мысль назвать имя Обито отдавала чем-то предательским, как будто за гранью дозволенного. А значит, у него не оставалось вариантов.       — Думаю, дальше разговор продолжится в присутствии адвоката, — сказал он спокойно.       Он откинулся на спинку стула и замолчал, решив, что больше не скажет ничего.

***

      Утро выдалось пасмурным и холодным. Почти у всех болела голова — наверное, больше всего у Сакуры. Придя в себя, она ощутила что-то новое, чужое: будто во сне кто-то вырезал из неё часть и унёс. Внутри осталось полупустое пространство — со сквозняками в углах и эхом под сводами. Было плохо не столько телу, не органам, не системам, хотя и они испытали в тот день немало. Боль была глубже — в материях, которые не видны под микроскопом. Несносно на уровне души. Пусто, липко, с ощущением внутренней грязи и безысходности.       Солнце ненадолго показалось между высокими зданиями и заползло в комнату, которую она видела впервые. Чужие стены, пол, диван. Всё — не своё. Только голос Обито за стеной знакомый, но это не спасало. Напротив — только подчёркивало чужеродность всего остального. Хотелось оказаться дома. По-настоящему дома. Не в квартире Ино, пусть и там уже всё стало привычным. Сакура думала о другом доме — в часе езды на общественном транспорте до железнодорожной станции, потом ещё два часа на север по острову и полтора в маршрутке. Неблизкий путь, но ради него стоило ехать туда, где ветер поднимает занавеску, надувает её, как парус. Где мама смотрит телешоу, пока готовит ужин. Где до магазина можно доехать на велосипеде и по дороге здороваться с каждым встречным, потому что всех знаешь по имени. Жаль, что в школе не ценила этого.       Комок подступил к горлу. Сакура сглотнула и запретила себе плакать. Очень хотелось — до боли в груди, но нельзя. Она так сосредоточилась на том, чтобы не заплакать, что даже не заметила, как за стеной стих голос. Когда Обито вошёл, она вздрогнула. Чуть не выронила из рук стакан с водой, который уже давно не охлаждал лоб. Он стал тёплым ещё полчаса назад.       Обито посмотрел на неё, лучше сказать — осмотрел. Как будто в приёмном отделении она была новым поступлением. Сакура поправила подол платья, которое теперь казалось слишком откровенным.       — Как ты? — спросил он гораздо мягче, чем говорил по телефону минутой раньше.       Сакура ещё острее ощутила желание теперь уже не расплакаться, а разрыдаться. Сжала губы в тонкую полоску, чтобы с ответом не проронить всхлип, и кивнула.       Она всё ещё дрожала. Обито не знал, от чего. Возможно, замёрзла. Возможно, боялась. Возможно, это была истерика. Или... то же самое, что бывало у Мадары после тяжёлых ночей — только у него всё проходило куда жёстче. Он не стал выяснять. Просто встал, сходил в спальню и принёс плед. Она подтянула его почти до подбородка и снова кивнула — на этот раз с благодарностью.       Обито сел на другой край дивана. Он выглядел собранным, но напряжённым. Его нога еле заметно тряслась — от перегруженной головы и тревожных мыслей.       Плед был тёплым, под ним становилось тесно от собственных мыслей. Они расползались, как корни дикого растения, давно потерявшего чувство меры. Почему они вообще тогда поехали в клуб? Ведь Мадара сказал — рабочие проблемы, срочно, не терпит отлагательств. А оказался в месте, далёком от того, что можно назвать рабочим. Оно существовало не для рубашек и галстуков точно. Никакого корпоративного духа, только липкая, разлагающаяся под лаком глянца реальность, что пряталась за танцами на шесте, за фальшивым хохотом, за тяжёлым алкоголем и худосочными девушками с глазами, в которых уже ничего не отражалось — всё это отзывалось в ней тошнотворной волной. И всё же он приехал туда.       Она не спросила об этом. Даже не попыталась. Просто не смогла. Эти вопросы были из того разряда, которые либо задают с холодом хирурга, разрезающего по живому, либо не задают никогда. Поэтому, когда голос всё же вырвался, он звучал с предательски влажной дрожью и не касался сути:       — Как он?...       Обито выдохнул. Протяжно и устало. Его лицо в этот момент казалось высеченным из камня, но не цельного, а покрытого трещинами, которые вот-вот дадут осыпь. Он смотрел не на неё, а в стену, в свою мысль, в ту часть дня, которую ей было не суждено увидеть.       — Нормально, — сказал он, и ни один мускул на лице не дрогнул. Только губы сжались чуть крепче, как будто слова, которые он не сказал, всё ещё рвались наружу.       Но Сакура не поверила. Потому что слышала. Сквозь стену — его голос, обрывки фраз, в которых проскакивали глухие, безнадёжные «пиздец». И, возможно, именно эта попытка уберечь её, соврать, сберечь хрупкую оболочку добила сильнее всего. Она не выдержала. Ни этого жеста, ни его молчаливого отчаяния.       Плечи дрогнули, тонкая полоска губ расползлась, и всё, что она до этого сжимала внутри, разлетелось. Слёзы пошли медленно и тяжело. Она уткнулась лбом в колени, пряча лицо и от него, и от себя, плед сполз с плеч, но она не заметила. Хотелось выть, а получалось лишь беззвучно сжиматься в ком. Ей казалось, что в этот момент она становится всё меньше и меньше.       Обито не двигался. Не говорил. Он просто сидел рядом — не спасая, не жалея, не вторгаясь в эту тихую катастрофу. И, быть может, только этим и спасал.

***

      Изолятор был холодным, как всегда в таких местах, но его холод не имел отношения к температуре. Тут царила другая мерзость — серая, пропитанная человеческой усталостью, затхлым потом, остатками табака в щелях стен и чужой виной, залипшей в углах камер, как въевшийся жир на кафеле дешёвой закусочной. Времени здесь не существовало. Оно не шло — оно капало. Густо, медленно, с хлюпающим звуком, каким капает кровь в раковину, когда забываешь, что бритва может резать.       Первые сутки Мадара почти не спал. В камере было двое — парень с опухшим лицом и вонючий старик, непрерывно чешущий руку. Они не разговаривали, и Мадара не хотел, чтобы это изменилось. Он сидел у стены, на голом деревянном настиле, не шевелясь, будто любое движение могло втянуть его глубже в эту липкую, прокуренную вонь, заставить дышать ею до конца — не лёгкими, а кожей.       Он думал, что умеет ждать. Что после десятков переговоров, ночей перед судебными решениями, утечек, краха контрактов и долгов ожидание стало для него привычным, почти бытовым. Но это было другое. Здесь оно имело вес. Настоящее ожидание — не философская категория. Это физическая пытка. Минуты здесь жгли, точно затушенные о плечо окурки. Каждый шорох за дверью отзывался острым уколом: сейчас. Сейчас зайдут. Скажут. Или ничего не скажут. Просто наденут наручники и поведут.       Проблема была не в суде. Он бы с достоинством выдержал суд. Проблема была в том, что один человек лежал в реанимации. И если он не выйдет оттуда — начнётся совсем другая игра. Уже не административка, не простая драка. Уже не он, Учиха Мадара, с чистой, как с витрины, биографией. А потенциальный убийца. Преступник. Очередной мужчина, который не сдержался.       Адвокат появился под вечер второго дня. Сухой, аккуратный, в форме, похожей на школьную. Короткий галстук, серебристая ручка, спокойное лицо без единого проблеска сочувствия. Он сел за стол так, будто не был уверен, что стул выдержит.       — Выглядишь не лучшим образом, — сказал он, не дожидаясь приветствия.       Мадара промолчал. Это был не тот человек, с которым нужно обсуждать настроение и погоду.       — Пострадавший в стабильном состоянии. Этим и дышим. Но если что-то изменится — статья меняется. Надолго и серьёзно.       Тишина зазвенела, точно кто-то рядом бросил в воздух монету. И пока она вращалась, не касаясь ладони и пола, всё зависло: воздух, мысли, исход. Орёл — всё останется как есть. Решка — он поедет далеко и надолго. Эти пятьдесят на пятьдесят оказались худшей вероятностью, с какой он сталкивался за всю жизнь. Потому что раньше он знал, кто держит монету. А теперь — нет.       Впервые за долгое время он почувствовал, что абсолютно уязвим. Потому что судьба его зависела не от переговоров и денег, а от пульса одного человека, лежащего в реанимации с трубкой в горле. От ритма его сердца, чужого и безымянного. Он даже лица его толком не помнил — только звук удара, плотного, с хрустом. Только тёплую вязкость на костяшках и странное чувство после — не вины, нет, а какого-то молчаливого, тяжёлого перелома внутри.       Он подумал о Сакуре. С того самого момента, как адвокат вошёл в комнату, он ни разу не произнёс её имени, но всё уже несколько часов вращалось вокруг неё. Общение с ней не должно было зайти так далеко. Всё должно было оборваться ещё пару недель назад — тихо, без скандалов, как обрывались связи со многими до неё. Мадара даже не сразу понял, в какой момент привычная схема дала сбой. Обычно он терял интерес к женщинам раньше, чем они успевали подумать, что у них что-то серьёзное. Они пролетали через его жизнь, как пыль в луче света — красиво, без следа.       А тут… Подставил лицо под камеру, имя под протокол. Ради чего? Они даже не целовались, что он считал своим упущением. Высокие отношения, чёрт возьми. Такие возвышенные, что, наверное, могли бы попасть в школьную программу — в раздел трагических. Джульетта, по крайней мере, сдалась Ромео за три дня, а тут… Тут всё держалось на взглядах, намёках и каком-то невыносимом притяжении, которое почему-то привело не в постель, а за решётку.       Он облокотился на стол, провёл рукой по лицу, будто можно было стереть эту историю, как усталость с век. Не вышло.       На третий день, когда семьдесят два часа ещё не успели истечь, камеру открыл человек в форме. Тот самый молодой полицейский, который участвовал в допросе, сунул ключ, повернул и взглянул на Мадару. Мадара посмотрел в ответ, пытаясь угадать, что ему сулит эта встреча. Даже в самых оптимистичных мыслях он не верил, что спустя семьдесят два часа его отпустят домой. Адвокат готовил его к тому, что арест продлят до десяти суток.       — Господин Учиха, — Мадара поднялся на ноги. — Пройдёмте.       У Мадары не было иного выбора, как подчиниться.       Полицейский провёл его по коридору. Слева и справа мелькали одинаковые двери, матовые стекла, свет, раздражающе яркий после двух суток тусклой камеры. Каждый шаг отдавался в пятках, и в какой-то момент Мадара подумал, что его действительно ведут на продление — просто без наручников.       Но дверь, возле которой они остановились, была не комнатой допросов. И не приёмной. Обычная переговорка с долгим столом и флуоресцентной лампой над ним. У стола — человек.       На секунду у Мадары перехватило дыхание.       — Ты шутишь, — выдохнул он.       Улыбка в ответ была широкой, наглой и до боли знакомой.       — Как же хреново ты выглядишь! — сказал Шо и поднялся из-за стола. Высокий, в дорогом костюме, с кофейным стаканом в руке и таким снобизмом, который Мадара никогда и ни с чем не перепутает со времён университетской скамьи. Волосы с проседью, уложены каким-нибудь гелем или воском. Господи, время идёт, а Шо Такахаси не меняется.       Они крепко пожали друг другу руки. Уместней было бы обняться, но Мадара знал, что Шо не перенесёт его вони.       — На себя посмотри, плейбой. Я думал, после выпуска ты сбежал на Бали за духовными практиками, — отозвался Мадара, чувствуя, как в груди нарастает странное, неуместное облегчение. Как будто оттуда вынули бетонную плиту.       — Нет уж, я предпочитаю духовные практики с прокурором. Пошли — тебя ждут.       В административной канцелярии пахло кофе из автомата и ксероксом. Его попросили расписаться — за документы, за копии, за вещи. Мобильный, ключи от машины, часы, ремень. Всё возвращалось в руки по пунктам.       Молодой полицейский, всё ещё сопровождавший его, мельком посмотрел на Шо с едва заметным уважением, как смотрят на того, кто может перешепнуться с прокурором и выиграть.       Через десять минут они уже стояли у дверей участка. Тротуар нагрело майское ослепительное солнце. Автомобили жужжали по улице, где жизнь продолжала идти, как будто ничего не произошло. Никто не знал, что он два дня провёл в четырёх стенах, где даже воздух казался грязным.       Мадара остановился, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух. Настоящий. Уличный. Пахнущий пылью, бензином и поздней весной. Пьянящий до головокружения.       — Свобода, мать её, — пробормотал он.       Для полноты ощущений не хватало лишь сигареты и чего-то ещё, но Мадара попросил у Шо всего лишь сигарету. И он ещё не успел прикурить, как вдруг на него бросилось что-то массивное, килограммов на семьдесят, а то и больше. Мадара не сразу узнал в тяжести на шее Обито. Радостный донельзя, окрылённый и пока ещё не совсем верящий своему счастью. И только потом обнял его в ответ и понял. Кто ещё кинется на него: в крови, грязи, избитого, потного и благоухающего отнюдь не розами, если не Обито? Теперь, пожалуй, всего было достаточно.       Перед тем как сесть в машину Шо, они ещё выкурили по сигарете и, пока дым клубился над ними, попытались прочувствовать этот момент.       — Я ещё даже не проснулся, — рассказывал Шо. — Звонит телефон. Смотрю, номер — незнакомый.       — Знаешь, сколько я их поменял? — улыбнулся Обито.       — А это оказывается он, прикинь? Обито, мать твою, Учиха. Ты откуда мой номер выхватил?       — Через семь рукопожатий.       — Историю плетёт мне — ну прям как будто всю ночь писал сюжет для Marvel. Я сначала не поверил: Мадара, кровь, реанимация, убийство... А потом вспомнил ту историю с третьего курса. Как ты один пошёл на встречу с теми парнями из Кавасаки, потому что «уговорить их миром» было быстрее, чем ждать полиции. Тогда ты вернулся с разбитой бровью, порванной рубашкой и ухмылкой до ушей. Так что — Мадара, кровь, реанимация? Да, очень даже укладывается. В общем, я поговорил с прокурором, которому передали это дело, — сказал Шо, стряхивая пепел. — Нашли у того, что в реанимации, феназепам, клофелин, ещё какой-то пакетик с какой-то синтетикой. По анализу — смесь стандартная, девочек на такое сажают в клубах. Второй, тот, что дрался, уже не раз привлекался за изнасилование. Рецидив, и не самый чистый.       Шо улыбнулся, доброжелательно и хлопнул Мадару по плечу.       — Так что глубокий вдох, а затем выдох. По судам потаскают, но больше для формы. Прокурор сказал — можешь выдохнуть.       И Мадара действительно выдохнул. Медленно, как будто воздух в лёгких до этого был не кислородом, а ржавой водой. Обито молчал, но по его лицу было видно, что он сдерживает порыв снова кинуться в объятия.       — Ну что, герои, — Шо открыл заднюю дверь. — Подвезти вас или пойдёте праздновать пешком?       — Вези, — кивнул Мадара. — Пока мы ещё верим в хороших людей.       — Минуточку, — Шо заглянул в машину, быстро покопался в бардачке и выудил маленькую стеклянную склянку. — Давай вернём тебе немного люкса, а то воняешь судимостью.       Он не стал церемониться — принялся поливать Мадару своей ядерной и дорогущей смесью, не жалея ни капли. Мадара только и успевал крутиться. Сколько угодно оборотов, лишь бы вновь пахнуть безупречностью, о которую ни комар носа не подточит, ни полиция.       По дороге говорили о жизни. Об одногруппниках, выясняли, кто где устроился, как живут, обзавелись ли семьями. Шо в этом плане был чуть ли не примером: жена, машина, недвижимость, ребёнок, карьера. Даже проклятущая собака есть — не семья, а картинка с этикеток сливочного сыра. Да и сам Шо выглядел рекламно. Мадара на своём фоне это отлично подмечал: рубашка Шо белоснежная, накрахмаленная, воротник стоит даже лучше, чем член в двадцать лет, а Мадара уже просто смирился со слоями крови, грязи и пота на себе.       — Слушай, — Шо сделал глубокую затяжку, выдохнул в приоткрытое окно, — я тут одного клиента на днях вытаскивал. Мальчик с претензией. Молодой, перспективный, всё как надо — смазлив, зубаст, из хорошей семьи. Только вот слишком рано полез туда, где бегают с ножами, не предупреждая.       Он усмехнулся.       — А теперь его сливают. По классике. Домашняя вечеринка, девочка, которой якобы восемнадцать, ракурс, компромат. Пять минут — и парень не член парламента, а статья для прессы. Он в панике. Я смотрю на него и думаю: ну кто тебя туда тянул, солнышко?       Он вдруг повернулся к Мадаре.       — А знаешь, у кого в телефоне оказалось видео, где она сидит у него на коленях?       — Мы же проверили на зачёте по истории, что интуиция у меня так себе, — Мадара усмехнулся.       — Ицки Мацуяма, — не стал ломать интригу Шо.       Мадара скривился, пытаясь подобрать к имени хоть одно знакомое лицо.       — Даже не пытайся, ты такое вряд ли смотришь, — хохотнул Шо. — Я вот точно не смотрю. Режиссёр. Киношник. Снимает что-то про пустыню и пришельцев. Сам ещё не разобрался. Но студия у него серьёзная, и вроде даже есть квота на участие в фестивале в Штатах. Уже купил билеты, всё никак не дождётся, когда полетит.       — И зачем мне Ицки? — уточнил Мадара.       — Тебе-то незачем. А мне — позарез нужен. Сейчас ему активно предлагают спонсировать все его проекты, если он отдаст это видео в суд. Он, естественно, не торопится. Я за ним бегаю полгода, а он морочит голову. Упрямый, подозрительный. Но я-то знаю: стоит ему улыбнуться — и можно говорить.       — Так улыбнись, — посоветовал Мадара. — Зря, что ли, состояние отвесил своему стоматологу?       — Я и улыбаюсь. С той стороны ему предлагают кучу бабок, но у него уже лежит по счетам пять таких куч. Он, знаешь, уже свихнулся от количества денег и просто ударился в творчество из последних сил. Только поэтому видео ещё не в суде. А ещё потому, что для полноты жизни ему не хватает всего одной девочки.       — Простите? — вмешался Обито, как ему показалось, на самом интересном.       — Актриса до двадцати пяти лет, не больше пятидесяти пяти килограмм, миловидной внешности. Ну такую, чтобы и на эпизод третьим планом можно было поставить, и трахать в перерывах между съёмками. Заберёт её в Штаты.       Шо посмотрел на Мадару с надеждой.       — Ты же знаешь, я не прошу благодарности. Но если вдруг у тебя есть кто-то на примете… Очень прошу. Мне правда нужно, чтобы Ицки хоть чуть-чуть подобрел. Просто так он ничего не отдаст.       — С чего ты вообще решил, что я могу тебе помочь? — усмехнулся Мадара.       — Ну давай только не прибедняйся, — Шо вновь выдохнул в окно. — Мы же с тобой вместе провели четыре самых счастливых года в моей жизни. Каждую неделю у тебя была новая девчонка, каждый семестр — новое венерическое заболевание. Вот как я тебе тогда завидовал…       — Ммм, — иронично промычал Обито. — Текущий конец…       — Посмотри мне в глаза и скажи ещё раз, что счастливее тех времён у тебя не было, — засмеялся Мадара.       — Я когда пару лекций с тобой посидел на первом курсе, подумал, что всей юриспруденции конец, если ты потом и правда пойдёшь работать. А потом, когда выяснилось, что тебе отец место уже пригрел, то расслабился и стал получать удовольствие. Так что да. Положа руку на сердце, — Шо и впрямь положил ладонь к груди.       — Актриса, говоришь? — ради таких признаний Мадара был готов встряхнуть своими связями.       — Да просто девочка, жаждущая лёгких денег и славы. Войти в кадр и поставить чашку на стол даже я смогу, не обязательно быть актрисой.       Шо имел несчастье столкнуться с Мадарой в тот момент его жизни, когда с девочками был застой. А всему опять же виной она. Куда ни шагни — везде её след. Призрак в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом голосе. Будто бы между ним и ней натянута тонкая живая нить: стоит потянуться к кому-то ещё — она дёргает его обратно.       — Есть одна… — нехотя признался Мадара. — Но не уверен, что она захочет.       — Умоляю, — Шо умел просить. Вот взглянешь в его глубокие сияющие глаза, почти как у лабрадора, зачёсанную шевелюру, кольца на пальцах — и сразу хочешь сделать для него всё. Тем более после того, как он забрал тебя из изолятора.       — Я поговорю с ней.       — Спасибо! — с чувством воскликнул Шо. — Вы же как раз идёте на вечеринку к Рандзо. Ицки там тоже будет.       Мадара скосил уточняющий взгляд на Обито:       — Мы идём на вечеринку к Рандзо? — переспросил он у того.       — Вообще-то он звал месяца два назад. Семьдесят лет, юбилей. Если не придём, точно обидится.       Месяца два назад жизнь была чудной. Спокойной, как размеренное течение степной реки. Удивительной, даже медитативной, несмотря на привычно напряжённый график. В те времена он бегал, как белка в колесе, не хватало времени на поесть. А потом в его офис ворвались с обыском, и он встретил её. Или сначала встретил её? С кого начался в его жизни кошмар? Мадара взглянул на свой побитый нос в зеркало заднего вида. Какие ещё вечеринки? Ему бы душ, да чтоб из лейки лился крутой кипяток. Чтобы все бактерии на нём свернулись от жары и отпали. А потом рухнуть на мягкую постель. И несколько часов не видеть ничего, кроме тьмы.

***

      Весь следующий день он проспал. А через день проснулся в общем-то в славном расположении духа, когда и солнце светит под нужным углом с нужной яркостью, и с постели он сошёл как по маслу, и даже сонливость не преследовала его стандартных полчаса после пробуждения. Он проснулся со странным запалом сил и необъяснимым желанием действовать. Офиса это желание, естественно, не касалось.       Он написал Сакуре, но она молчала. Так загадочно и отстранённо, что он заволновался. Слишком долго, даже с учётом того, что на календаре был понедельник и она, скорее всего, была в госпитале. Впрочем, волновался он недолго: глубоко после полудня она ему ответила. Короткое «в госпитале до восьми, раньше точно не выйду» он истолковал как «будь на парковке ровно в восемь». И не прогадал.       Она вышла где-то в половину девятого, он уже докуривал третью сигарету. Мадара тут же пристроил окурок в урну, постарался выдохнуть все свои выхлопы до того, как она подойдёт. Сакура была замучена. День выдался тяжёлым, он знал это по её сгорбленной спине и по хватке пальцев, держащихся за ручку перекинутого на плечо шопера, как за поручень. Её утомлённое лицо мало что выражало до того, как она подошла ближе и разглядела ссадину на его переносице. Она прикусила губу, свела брови, но так и не знала, что сказать.       — Ты хоть жив? — спросила Сакура наконец.       — Уже лучше, — осторожно ответил он. И после этого наступила тишина.       Они стояли на парковке, между блёкло освещёнными машинами, среди запахов гари, пыли и вечера. Ветер зацепился за край её рукава, шевелил пряди у его висков. Вдалеке раздался сигнал автомобиля, где-то хлопнула дверь, но всё это будто звучало в другом мире — не здесь.       Тишина между ними была наполнена слишком многим. Не уютная, домашняя пауза, когда можно просто помолчать вместе. Это была тишина, в которой звенело напряжение.       В ней были все те дни, что она не спала, глядя в экран телефона, не зная, что с ним. В ней была вина. Тот клуб, то прикосновение чужих рук, её испуг — и его исчезновение. В ней было что-то, от чего хотелось отвернуться, но не получалось.       — Ты как? — спросил он негромко.       Сакура отвела взгляд. Долго молчала, потом пожала плечами:       — Хочу всю оставшуюся жизнь сидеть дома и носить паранджу.       Он невольно выдохнул. Это была шутка, но горькая, как выдох после удара.       — Прости, — слова вышли чуть хрипло. — За всё это.       Она снова посмотрела на него. Всматривалась, пытаясь найти в его лице то, во что ещё можно поверить. С надеждой, что всё, что было в ту ночь, можно просто забыть.       — Давай я тебя отвезу, — сказал он. — Или, если не против, сначала кофе. Я взял два по дороге. И кое-что ещё.       — «Кое-что ещё»? — переспросила она с опаской. — Пощади, давай жизнь будет предсказуемой хотя бы этим вечером.       — Как скажешь, — он подошёл к задней двери, открыл её и достал оттуда аккуратно завёрнутый букет. Небольшой — ничего кричащего. Ленты небрежно подобраны, пара бутонов едва раскрылась.       Он молча протянул его ей.       Сакура взглянула на цветы. И только потом — на него.       Её губы дрогнули. Это была не совсем улыбка. Но это было движение в нужную сторону.       Сакура взяла на себя ответственность руководить тем вечером — точнее, парой часов, которые ей осталось провести в бодрости, прежде чем окончательно сломаться под весом дневной усталости. У неё был выбор между лучшими ресторанами Токио, любой кухней мира, но в поношенных джинсах и футболке ей не хотелось сидеть среди расфуфыренных гостей и наблюдать за блеском их дорогих украшений из-за соседнего столика. Что ей и хотелось, так это укусить что-нибудь пожирнее да посытнее.       — Поехали в Мак, — выдохнула она, устраиваясь поудобней.       Последний бургер в жизненном пути Мадары был где-то в нулевых. Встретиться с ним вновь было не то чтобы радостно, но навевало воспоминания.       Сытость вернула глазам Сакуры искру. Мадара искренне не понимал, почему путь к сердцам именно мужчин лежит через желудок, если каждый их поход по злачным местам творил с Сакурой чудеса — вот уж чьи сердце и желудок неразрывно связаны. И это хорошо, думал он, ещё один ключ к сложному непредсказуемому механизму подобран.       Она рассказывала, как прошёл её день. О том, как с них с Хаширамой сошло тридцать потов, пока они искали мочеточник у женщины, у которой внутри не анатомия, а настоящая война. Как поступил такой шквал пациентов, что она даже не успела сходить в туалет и думала, что лопнет к полудню. Как оголодала до того, что могла бы съесть даже бумагу, на которой писала бесконечные пометки из того, что надо сделать срочно, а что — суперсрочно. Как Хаширама дал ей убрать кисту в операционной, но она так замешкалась, что извела все его нервы, и он стал под конец дня невозможно ворчливым. Говорил про какого-то Майкла, который «поломался» на горнолыжном курорте, долго лежал в травме, а теперь должен вот-вот выйти на отделение.       — Какой-то американец, — сказала она, морщась не то от остывшего кофе, который допила одним глотком, не то от того, что Майкл был американцем. — Я уже говорила тебе, что не люблю американцев? — она тут же расставила все точки по местам.       Мадара улыбнулся.       — Раз десять, — его это забавляло. Как-то жизнь связала их, двух нелюбителей Америки. На выставке, которую он организовал специально для коллег из Штатов — вот она, ирония судьбы.       — Да? — удивилась Сакура. — Не помню такого.       Откуда ж взяться памяти, если столько пить, сколько она выпила тем вечером. Говорить этого вслух Мадара не стал. Вместо этого вновь улыбнулся.       Вечер был короткий. Пах фастфудом, кетчупом и фритюром, но по-своему тёплый. Мадара довёз Сакуру до дома, и ещё долго она не выходила из машины, продолжая разговор. Не хотела. Да и сам он чувствовал, что ему не хватило того короткого времени, пролетевшего, как по щелчку пальцев. Когда стрелки поползли к полуночи, Сакура взглянула на часы на панели, вдохнула — коротко, как перед нырком, — и будто собралась с духом, чтобы наконец выйти, но не вышла. Мадара вдруг на неё посмотрел так, что в руках появилась непреодолимая слабость.       У неё не было слов. У него тоже. Как будто сказали всё, кроме главного.       Он протянул ей ладонь, спокойно и выжидающе. Сакура замерла, взглянув на неё. Долго не решалась что-то предпринять, будто в этом жесте было нечто запретное, а затем осторожно вложила в его ладонь свою — холодную, непослушную, слегка влажную от волнения. Её тонкие пальцы легли меж его. Прикосновение, заставившее её дрогнуть, опустить взгляд. И поднять его она решилась только, когда он внезапно сжал пальцы замком, поднёс её пальцы к губам и мягко их поцеловал.       Это был не поцелуй, а вопрос. Полный сосредоточенности, точно он нащупывал границы: можно ли дальше? Не сделает ли больно? Сакура замерла. Она не чувствовала себя, своего тела, сердца. Только эту руку, которую обожгло его дыхание. И больше ничего — всё заглохло.       Мадара поднял голову. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на глазах, будто пытался прочесть ответ. И прежде чем она успела собраться с мыслями, он наклонился чуть ближе и коснулся её губ своими с той же осторожностью. С тем же вопросом: «Можно?»       Поцелуй был медленным, мягким, непривычно тёплым. Как если бы он пробовал этот момент, как пробуют вино — вслушиваясь в каждый оттенок. Он отстранился едва заметно, как будто давая ей пространство, возможность сказать «нет», если она захочет.       Сакура молчала. Когда контуженность отступила и дала каплю ясности помутнившемуся рассудку, сказала:       — Очень непредсказуемо для вечера, который мы вроде как хотели сделать предсказуемым.       Он усмехнулся в ответ.       — А разве не к этому всё шло с самого начала?       — Иногда… — Сакура отвела глаза, чуть сжала губы. — Иногда мне казалось, что ты это всё… только потому что мы друзья.       Мадара прищурился, почти смеясь, но сдержанно:       — Для Хаширамы я ещё ни разу не выкупал храм.       Она покачала головой, уже улыбаясь — устало, чуть смущённо, но по-настоящему. Букет всё ещё лежал у неё на коленях, как маленькое напоминание, что этот вечер — больше, чем просто дружба.       Сакура вернулась слегка за полночь, довольная до того, что Ино, открывшая дверь, сначала решила: точно пьяная. Лицо светится, глаза блестят, на щеках румянец. Но стоило ей заметить букет в руках — всё стало ясно.       Любимый аттракцион под названием «эмоциональные качели Сакуры Харуно» снова открылся для посетителей. Ещё утром её мотало от апатии, в которой она пролежала все выходные, не вымолвив ни слова, сейчас уже эйфория. Ино не удивилась. Её подруга всегда любила крайности. Но то, как Сакура сжимала в руках цветы, говорило даже больше, чем её сияющая физиономия.       С этого вечера начались паломничества. Каждое утро — взгляд на букет, будто он мог подтвердить: всё было на самом деле. Каждый вечер — новое прикосновение, поправить ленту, сменить воду, вдохнуть запах, от которого щемило. Словно эти цветы держали в себе остаточное тепло его рук.       Ино не выдержала на третий день:       — Хватит вокруг него носиться. Ты не пчела, а с цветов не надо собирать нектар.       Но Сакура уже ко всему оглохла. Жила в своём мире — закрытом, тихом, где каждый момент того вечера вспоминался с такой чистотой, будто происходил снова. И вытянуть её из этого состояния было невозможно. Никакими человеческими силами.

***

      После нехилой встряски, которая началась ещё в кабинете Хидана, Обито дал себе немного отпуска. Неофициального, разумеется. Сидел всё в том же кабинете, иногда что-то читал, иногда подписывал, но делал это с дотошной избирательностью:       — Кто-то умрёт прямо сейчас, если я это не сделаю? — спросил он у Ханы и после её «нет» возвращался к своим делам в телефоне. Видео в сети сами себя не посмотрят. — Тогда отложи это на пару дней. Хана! — окликнул он её, когда женщина уже почти покинула кабинет. — Я здесь только на случай пожара. Если никто не умирает, меня тут нет.       Освободив себе время для эмоциональной разгрузки, Обито ни в чём себе не отказывал. Когда посмотрел столько смешных видео, что уже тошнило от смеха, принялся наводить порядки в телефоне. Удалил спам из почты, все игры, в которые уже переиграл по пять раз. Дело дошло до галереи — вот где было разгуляться. Бороздя её просторы среди удавшихся, неудавшихся, по сто раз повторённых кадров, он вдруг набрёл на скриншот инстаграмного поста, который он не так давно взял у Сакуры. И что с ним делать, удалять или оставить, так и не понял.       Фотография Рин и Мэй всё ещё была у него. Его взгляд задержался на ней, пальцы замерли, не решаясь перелистнуть.       По своей природе, которая ещё была больше мальчишеская, чем мужская, Обито ничего в своей жизни так не опасался, как ответственности. Быть большим взрослым удручало. Одни обязанности и сомнительные права в виде выборов — и без них бы обошёлся. Он остерегался слишком бурной и самовольной деятельности в офисе, всегда шёл дорогой, которую протаптывал Мадара. Никогда сам ничего не подписывал, не заключал, не вёл переговоров от своего лица. Вообще не сильно хотел погружаться в дела, только в деньги. Иногда размахивал пушкой, самой настоящей, не пластмассовой, и делал вид, что он крутой якудза.       В жизни Обито ничего не было страшней детей. Даже отрезанные пальцы не заставляли его млеть так же, как новость о том, что он станет отцом. Особенно памятен был случай в университете, когда он встречался со старшеклассницей. Однажды прислала ему сообщение с многозначительным: «Нам нужно поговорить».       Он с дрожью вспоминал тот день, как вчера: стоял у автомата с газировкой, не решаясь нажать ни одну кнопку. Как будто любая из них могла активировать отсчёт до конца его беззаботной жизни. Она появилась с видом присяжного на смертном приговоре, а потом сказала, что у неё задержка и подозрения.       Три дня Обито не ел. Четыре не спал. Он искал смысл жизни в инструкциях к тестам на беременность, пил валерьянку и выкуривал по две пачки в день. А потом, в пятницу, та же самая старшеклассница с радостным писком бросилась к нему на шею со словами: «Расслабься! Это была шутка!»       Смешно было только ей. Член, как вспоминал потом Обито, не вставал ещё месяц, и даже порно помогало так себе. С тех пор он стал сторонником исключительно холодных, проверенных женщин и очень подозрительно относился к шуткам вообще.       Когда Мадара сообщил, что станет отцом, Обито выразил не поздравление — соболезнование. Искреннее. Даже похлопал по плечу с видом старого друга, который уже заносит венок. Мол, держись, брат. Правда, когда Шион родился, что-то в Обито неуловимо изменилось. Он внезапно — и сам того не желая — открыл в себе трогательную, почти сентиментальную любовь к отпрыскам. Но тут же сам себе признался: эта любовь — не к детям как таковым, а к чужим детям. Как к цветам в чужом палисаднике — приятно посмотреть, понюхать, может, даже сфотографировать, но поливать каждый день, вырывать сорняки и возиться с корешками — не его это.       И за что ему жестокие боги посылали столько испытаний? Такому слабому, падкому на красивых женщин Обито? Он не понимал, за какие грехи ему повстречалась льдина по имени Нохара Рин.       С момента выписки он нет-нет, да и думал о ней. Что-то на уровне инстинкта толкало в эту сторону: осталась недосказанность. Не отпустило. Она была не как все, Обито в этом не сомневался. Ни одного лишнего жеста, ни одной глупой фразы. Сдержанная, аккуратная, каждую эмоцию пропустила через десять фильтров, прежде чем выпустить на поверхность. И всё равно… Что-то в ней было. Чего-то хотелось. Может, не по-настоящему, а так — чтобы улыбнулась хотя бы. Один раз. По-человечески.       Он же точно знает, что она умеет. Где-то в глубине души у него было это слепое, упрямое убеждение. Не может не уметь. Улыбалась же кому-то когда-то, в этой своей прошлой жизни, до того как научилась смотреть сквозь. Наверняка умела смеяться так, чтобы зажигалось всё вокруг, — просто не ему. Не сейчас.       Единственное, что мешало ему идти в крестовый поход на неё, — её славный оберег. Не лёд в глазах, нет. И даже не голос, резкий, как удар. Оберег — это был ребёнок. Девочка, чья тень следовала за ней, даже если она не была рядом. Как обруч, охватывающий её, не дающий приблизиться. Как кольцо на безымянном, только не золотое, а живое. Обито чувствовал, что подойди он хоть на шаг ближе, и его оттолкнёт не она, а это незримое «я не одна».       Но с собой он уже ничего не мог сделать.       Отпустить её? Просто так? Не дождавшись, не дожав, не выцарапав у жизни утешительный приз в виде одного взгляда чуть мягче, одного уголка губ, потеплевшего хоть на миг, — нет, не по-обитовски это.       Внезапно дверь открылась. Так неожиданно, что телефон чуть не выскользнул из рук, а тело, растянутое на мягком диване, дёрнулось.       — Заместитель в естественной среде обитания, — прокомментировал Мадара, нисколько не удивившись тому, чем был занят Обито. Зато Обито как удивился…       — Аллилуия! — воскликнул он и подорвался с дивана. — Ну же, скажи мне, скажи, что ты вернулся!       — Я здесь проездом. Хотел убедиться, что «офису хана» — это была пустая угроза.       Обито, точно потеряв позвоночник и заодно все силы, расплылся в кресле.       — Боже, да где бы ты был, если бы наш прадед не решил, что пора завязывать с бедностью? — усмехнулся Мадара. — Ты в курсе, что на остальных работах принято работать, а не просто деньги грести лопатой?       — Не говори так, не делай мне больно, — чуть ли не молил Обито. — Сейчас у меня нет сил даже чтобы грести. Был бы рад обычному уведомлению, что они зачислены.       Мадара сел на нагретый диван, закинул нога за ногу, осмотрел стены с ностальгической ноткой.       — Давай, расскажи мне, что тут происходит.       — Всё отлично, — лениво отозвался Обито, сложив руки за головой. — Клиенты пока не разбежались, отчёты сдали вовремя, даже счета оплатили без напоминаний — представляешь? Чистый сюр.       Он потянулся, будто смаковал это ощущение стабильности, и небрежно добавил:       — А ещё я размазал в дартс одного из наших из отдела продаж. Гения меткости, между прочим. Говорят, он три года подряд выигрывал кубок офиса. Теперь кубок у меня.       Мадара поджал губы, молча оценив новые высоты в карьере Обито. И заодно представил, как классно тут всем живётся под его руководством. Как в отпуске. Осталось глянуть статистику в конце месяца и понять, пошло это бизнесу на пользу или заложило тот кирпич, из-за которого вся стройка пойдёт наперекосяк и, в конце концов, недострой с грохотом и тучей пыли рухнет.       — Американцы?       — Я из-за океана слышу их счастливый визг, — усмехнулся Обито. — Всё дошло. Ещё часть денег они перевели. Готовим следующую партию к отправке.       Звучало терапевтически, Мадара позволил себе довольно улыбнуться.       — Ты тоже выкладывай, — Обито ловко поменял им роли. — Как больничный? Как поездка в Киото? Вы там хоть что-нибудь успели или мы, как всегда, вовремя вмешались?       Мадара чуть склонил голову, будто размышляя, как именно ответить.       — Успеешь с вами… — прыснул он после паузы. — Меня всегда удивляло, как ты тянешь кота за хвост, когда я прошу отчёт накатать. Зато когда попросил найти какого-то хуя с горы — так вот он, первый.       Обито загоготал.       — Справедливости ради, — Обито прокрутился на кресле вокруг. — Искать хуя с горы — даже звучит интересней, чем отчёт.       — Я, правда, не ожидал, что ты справишься до моего возвращения.       — Я сделал всё, чтобы твои отношения с Сакурой стали самыми долгими платоническими отношениями, какие я только помню. Поздравляю. Это уже почти… трогательно.       — Ты ничего не понимаешь, — спокойно отозвался Мадара, не выказывая ни раздражения, ни смущения.       Обито подался вперёд, закинул ногу на ногу, будто слушал детективную развязку.       — А вот теперь начинается интересное. Давай.       Мадара на миг задумался.       — Есть такая штука в физиологии. Сенсорные рецепторы. Если раздражитель слишком сильный или действует слишком долго, рецептор «глохнет». Перестаёт реагировать.       Он сделал короткую паузу, смотря перед собой, но будто заглядывая глубже.       — Всё удовольствие накапливается в дозировке. Чем резче, чем неожиданней — тем ярче. А если повторять, жать, давить, настаивать — эффект теряется. Полностью. Как если бы в первый раз тебе кто-то вскрыл голову, а в сотый раз — просто щекотал по черепу изнутри.       Обито фыркнул и откинулся назад.       — Слава богу, я этого никогда не понимал. Мне хватает одной кнопки. Знаешь, такой большой красной — «кайф». Нажал — получил. Всё просто.       — Надеюсь, ты этого никогда и не поймёшь, — подхватил Мадара. — Да и помимо этого была другая проблема. Она меня боялась. Секс на страхе — пустая вещь. Это не победа и не близость. Это просто неприятное воспоминание, от которого потом никому не отмыться. Я бы не получил удовольствия, и она бы ничего не почувствовала, кроме облегчения, что всё кончилось. А так — неинтересно.       Он помолчал, потом добавил:       — А ещё обыски, больница и тюрьма…       — Прямо антиафродизиак в трёх действиях, — понимающе и даже слегка сочувствующе произнёс Обито.       Мадара хмыкнул.       — Зато жизнь.       — Или сериал, — протянул Обито. — Сколько сезонов планируешь?       — Не знаю, — отозвался Мадара, склонив голову на спинку дивана и глядя в потолок.       Вопрос Обито будто и не требовал ответа, но всё же оставил послевкусие. «Сколько сезонов» — как будто и правда можно было просчитать. А Мадара вдруг задумался: а сколько? Насколько всё это затянется?       Мадара посмотрел на часы. Время, как назло, снова ушло вперёд. Он поднялся с дивана, выпрямился, точно возвращаясь к себе прежнему — прямому, собранному, строгому. Обито проводил его взглядом:       — Ты, кстати, проездом куда?       — В больницу. Обследование.       Обито, как будто только ждал этого, оживился так, что чуть не перевернулся вместе с креслом:       — Можно я с тобой?       Мадара бросил на него взгляд исподлобья с едва заметной ухмылкой:       — Я справлюсь один.       — А зря, — хмыкнул Обито, вновь утопая в кресле. — Да что там твои врачи знают, чего не знаю я, — заявил он весьма авторитетно и зачем-то взял линейку в руки. — Я, знаешь ли, тоже своего рода врач. Даже человеку жизнь спас.       — А ещё ты, помнится, повар, — сказал Мадара, скользнув взглядом по линейке в его руках. — До сих пор помню, как в десятом классе ты поставил греться сковороду, заснул и пожарил пластмассовую лопатку. А потом стал пожарным, когда отчаянно тушил это всё полотенцем, — он криво усмехнулся: — Так что да. Врач, повар, спасатель. Универсальный человек.       Линейка со свистом пролетела в воздухе и с глухим стуком ударилась о закрытую дверь. Мадара, как всегда, оказался быстрее.       Обито на мгновение замер, прислушиваясь к внезапной тишине, воцарившейся в кабинете. Та была плотной и обволакивающей, такой, что от неё чесалось в груди. Словно тишина напоминала, что что-то осталось недосказанным.       Обито опустился обратно в кресло и, чуть повозившись в кармане, достал телефон. Разблокировал. Открыл галерею. И вновь посмотрел на скриншот с её фотографией. Провёл пальцем по экрану, и взгляд случайно зацепился за верхний угол снимка — там было имя. Профиль. Обито напрягся, прищурился, увеличил. Потом свернул фото и открыл инстаграм. Вбил ник. Нашёл, разумеется, закрытый. Он немного поколебался. Посмотрел на дверь, в которую недавно целился. Потом снова на экран и нажал: «Отправить заявку».       — Всё равно хуже уже не будет, — пробормотал он.

***

      Добиться аудиенции с Сакурой стало задачей фантастической. В первый раз Обито набрал её, прямо когда она, закусив губу и затаив дыхание, проверяла терпение Хаширамы в операционной, выделяя капсулу кисты яичника с той сосредоточенностью, какая не снилась даже вождям в зале переговоров. Этого он, конечно, не знал, но догадался, что занята, по нудному автоответчику. Позвонил через час — тот же результат. Он набрался терпения, дождался конца смены и набрал вновь. В третий раз Сакура всё же ответила, но это ещё не означало победу.       — Кашляни, если Мадара рядом, — сказал он вместо приветствия.       По ту сторону прозвучала гробовая тишина, будто он приложил ухо к пустоте. Обито всегда умел огорошить собеседника. Тишина прервалась кашлем.       — Напиши мне, когда он уедет, мне очень нужно поговорить.       — Эм... — Сакура явно колебалась. — Ладно?.. — прозвучало это почти вопросом, как будто она заранее сомневалась в собственном «да».       — Не говори, что я звонил.       — Хорошо…       Обито сбросил. Своё случайное увлечение кардиологией он предпочитал оставить занавесом от Мадары хотя бы на то время, пока он сам не был в чём-то уверен.       Сакура спустилась не сразу. Обито уже успел сходить за кофе в автомат, посмотреть на часы и сбросить звонок от кого-то из коллег, прежде чем на крыльце появился её силуэт. Свет из подъезда выхватывал только очертания — тонкие ноги в трикотажных штанах, вытянутый рукав кофты, накинутой поверх пижамы, волосы, собранные на скорую руку. Она явно только что проснулась — или не успела по-настоящему заснуть.       — Ты ненормальный, — вместо приветствия сказала она, подходя ближе. В голосе была не злость, а усталая снисходительность.       — И тебе доброго вечера, Сакура, — ответил Обито нарочито вежливо, протягивая один из стаканов. — Прости, что выдернул. Просто мне правда надо.       Она взяла кофе, кивнула, не споря, и направилась к детской площадке, что виднелась через кусты. Скамейка была холодной, но сухой. Они сели рядом.       — Что-то случилось? — спросила она, отпивая.       — Не совсем. Или случилось. Я сам пока не понял. Но если бы неважно, не приехал бы, — Обито бросил взгляд на качели — они покачивались чуть-чуть, ветер только что прошёл сквозь двор. — Просто мне очень нужно, чтобы ты мне кое в чём помогла.       Сакура повернулась к нему, чуть нахмурившись — не из раздражения, а потому что внутренне готовилась к чему-то серьёзному. Он выдержал паузу, затем произнёс почти буднично:       — Мне нужен номер Рин.       Она молча посмотрела на него, медленно поставила стакан на край скамейки. Чуть покачала головой — не от удивления, а скорее от бессилия. Как будто знала, что за этим последует. И только потом ответила:       — Почему ты просто не позвонил?       Обито вздохнул, потёр ладонью щеку, потом виновато усмехнулся:       — Ты бы отказала.       — Так я и сейчас скажу «нет», зря бензин жёг.       — Всего лишь номер. Я же не прошу у тебя выписку из истории болезни.       — Ты серьёзно считаешь, что я должна раздавать контакты без ведома их владельца? — Сакура склонила голову набок, взгляд её стал острым. — Ты бы сам хотел, чтобы кто-то так поступил с твоим номером?       — С моим — пожалуйста. Я ж не Рин, — хмыкнул Обито. — Я не загадка из кардиологии.       — И всё же пришёл разгадывать её именно ко мне.       — Потому что ты — человек проверенный, — с нажимом проговорил он. — Уже свой.       — Даже не пытайся, — отрезала Сакура, но уголки губ дрогнули. Обито решительно был настроен ломать комедию, и теперь главной своей задачей она видела не сильно поддаваться его мастерству.       — А вдруг ты — та самая, — голос Обито потеплел, стал почти заискивающим, — благодаря которой два человека на этой бренной земле станут хоть чуть-чуть счастливее?       Сакура не ответила. Просто посмотрела на него молча, с прищуром, в котором сквозила ирония, терпение и железное «нет». И всё же на миг ей пришлось сдержать улыбку.       — Ладно, — Обито вскинул руки, будто сдаваясь. — Клянусь, в субботу Аюми выложит мне всё после второго шота. Просто поверь: я правда хочу, чтобы честь быть великой объединительницей сердец выпала именно тебе.       Он настолько вошёл в роль, что не заметил сам, как сболтнул лишнего. И только по застывшему лицу Сакуры понял: что-то пошло не так. Сначала осыпалась её улыбка — плавно, как соскальзывает шёлк с плеч, — затем замер взгляд, прилипнув к одной точке. Как будто внутри неё что-то включилось, зажёгся прожектор, выхватывая из его слов то, что лучше бы осталось в тени.       — В субботу? — спросила она так, что сразу стала ясна её осведомлённость насчёт их планов на ближайшее время.       Обито даже перестал дышать в то короткое мгновение, когда на него сыпалось осознание, насколько же он влип.       — А кто такая Аюми? — продолжала добивать его правильными вопросами Сакура.       — Слушай, не дашь номер, ну и чёрт бы с ним. Я не сильно настаиваю. Да и время уже позднее, — он встал, чтобы уйти или сбежать, но Сакура тут же вцепилась в его плечо и усадила его обратно.       — Кто такая Аюми? Почему у неё есть номер Рин? И почему она скажет его тебе после второго шота в субботу? — осыпая его вопросами, она продолжала держать плечо, чтобы он не сбежал.       У Обито было мало врагов. Всего один — и тот жил у него во рту. Говорил громко. Без фильтра.       — Сакура, мне и так конец, — обречённо выдохнул он. — Давай ты просто отпустишь меня... и я пойду доживать свои оставшиеся дни в мире и покое. Желательно — с достоинством, но можно и без него.       Она смотрела на него почти не моргая, и в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом одинокой качели за спиной, было что-то по-настоящему зловещее. Холод прошёлся по его спине, Обито не был уверен, ветер ли тому причиной.       — Ты всё равно уже проболтался, — произнесла Сакура ровно. — Так или иначе я всё равно узнаю, кто такая Аюми. Просто поверь: я правда хочу, чтобы честь быть честным человеком выпала именно тебе.       Он едва не возмутился — как ловко она пустила в ход его же слова, будто это были карты из её собственной колоды, однако вовремя опомнился: быть возмущённым у него здесь меньше всего прав. Он глубоко вздохнул. Мадара его прижучит. Просто раздавит и даже стирать эту лужу не будет — махнёт рукой и дождётся, пока сама засохнет. А Сакура была чертовски права. Ей оставалось вытянуть из рукава свой главный козырь, которым она тут же воспользовалась.       — Записывай, — вдруг сказала она, отпуская его руку и уже вытаскивая из кармана свой телефон. — Восемьсот тринадцать… Сорок пять… Второй раз диктовать не буду, сейчас или никогда.       Она была совершенна безжалостна в ту ночь. Обито дрожащими пальцами достал телефон с тем самым лицом, каким люди набирают номер экстренной помощи, зная, что уже, возможно, слишком поздно. Он записал. Чётко. Без ошибок.       Мадара его убьёт. Это было предельно ясно.       Но… перед этим Обито ещё успеет написать Рин пару сообщений. И, возможно — если мир совсем сойдёт с ума, — получит ответ.

***

      Все уговоры Обито, что у Мадары с Аюми ничего серьёзного не было и быть не могло, что вместе они туда идут, чтобы Мадара просто представил её знакомому, — всё это разбивалось о два простых, но непреложных факта. Первый: Аюми работала в том же отделении, где лежал Мадара, и познакомились они совсем недавно, прямо когда Сакура, как дурочка, бегала к нему в палату, чтобы проведать. Второй: Обито мог врать. Не потому что лгал часто или отличался непомерным лукавством. А потому что был его другом и — ещё хуже — родственником. И в такие моменты, даже не договариваясь, начнёшь говорить не то, что есть, а то, что должно звучать, — во имя лояльности, ради прикрытия чужих следов.       Именно по этой причине в голове Сакуры постепенно созрела одна версия событий — худшая из всех возможных. Самая простая, но до невозможности горькая.       Она бы и хотела думать иначе. Хотела бы разозлиться, сказать себе: «Подожди, у тебя нет ни одного факта». Но боль внутри не нуждалась в доказательствах. Она просто жила в ней — как жила в ней когда-то усталость, когда она брала столько дежурств в месяц, что все у виска крутили пальцем. И вот, счастливая и окрылённая на протяжении недели, Сакура вновь бросилась в слёзы и самотерзания. Расплакалась почти сразу же, как только вернулась домой и нашла страницу Аюми в социальных сетях. Уже сам факт, что Мадара идёт на праздник своего приятеля с ней, звучал так, что Сакура ощутила себя раздавленной. Скрыл это — как будто в доказательство того, что настойчивый голос в её голове прав. Но хуже всего было другое. Хуже всего, что эта медсестра из кардиологии была настолько красива, что Сакура почувствовала себя серой мышью. И именно чувство собственной ничтожности заставило её завыть так, что на этот вой прибежала Ино.       — Я долго молчала, — голос Ино был похож на голос мамы после родительского собрания. Она старалась налить в стакан ровно двадцать капель успокоительного, но её руки дрожали. Ситуация критическая. Такой Сакуру она не видела уже давно. — Это ненормально, что ты каждые выходные ревёшь! У тебя уже график: четыре дня полоумно улыбаешься, три дня при смерти! Эта сволочь катает тебя на этих чёртовых качелях!       В конце концов рука дрогнула, в стакан угодило больше, чем следовало. Хуже не будет, подумала Ино и всучила его подруге. Сакура едва ли могла его держать, не то что пить. Её всю трясло, но вместе они одолели эту тряску. Не долго думая, Ино вновь начала капать в стакан — уже для себя.       — Я серьёзно, — Ино перехватила её взгляд, полный пустоты, и ощутила, как внутри закипает злость, тяжёлая, вязкая, обжигающая. — Если бы я сейчас могла, я бы этому твоему Учихе лично выбила из головы все его гениальные планы. Чтобы и думать больше не смел. Ты понимаешь, что это уже не любовь, а эмоциональный террор?       Сакура тихо всхлипнула, закрыв лицо ладонями. Её плечи дрожали, словно от прошибающего кости холода, хотя в комнате было душно.       — Он же… — голос сорвался, — даже… не сказал… А т-ты… в-видела её?...       Слёзы текли обильно и не планировали ближайший час останавливаться. Ино подошла ближе, села на край кровати, взяла её за руки — холодные, влажные, беспомощные.       — Слушай меня. Ты красивая. Ты умная. Ты самая упрямая, сильная женщина, которую я знаю. И если он этого не видит — пусть идёт к чёрту. К чёрту с его вечеринками, с его медсестрами и с его играми твоими нервами. Так нельзя!       В оглушении Сакура только слышала, но не слушала.       Они так и остались сидеть рядом, пока усталость не придавила обеих, и Ино, не выпуская из рук Сакуру, тихо сказала, что сегодня останется у неё. Они легли на кровать поверх одеяла, закутавшись в плед, и Ино обняла подругу сзади — крепко, как будто только силой своих рук могла удержать её от падения в ту бездну, куда она смотрела весь вечер.       В какой-то момент от успокоительных капель и мягкого, ровного дыхания Ино Сакура немного расслабилась, перестала дрожать. Но сон так и не пришёл. Вся ночь прошла в неподвижности — она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, будто надеясь разглядеть в ней ответ на единственный вопрос: почему всё сложилось именно так. Мысли кружили по замкнутому кругу, то ускоряясь, то застывая в тупиках, и каждая новая остановка оказывалась больнее предыдущей.       К утру в теле ощущалась та тяжесть, когда даже вдох кажется усилием. Пока Ино завтракала, Сакура набрала номер Хаширамы. Едва она тихо произнесла, что сегодня не сможет прийти, её голос предательски дрогнул, и на втором слове слёзы снова хлынули, захлёстывая дыхание. Она закрыла лицо ладонью, но сдержаться было невозможно.       Хаширама, скорее всего, поседел. Несколько раз спросил, нужна ли помощь и все ли живы, но Сакура только глухо выдавила, что всё в порядке, и быстро отключилась. Ино тут же прибежала из кухни. После такого всплеска затихших на ночь чувств ей всё пошло поперёк горла.       — Я останусь, — сказала она так, будто это уже решено.       Сакура, утирая щеки, упрямо покачала головой.       — Ино, иди. Я не хочу, чтобы ты из-за меня… — слова прерывались всхлипами, но смысл был ясен.       Ино смотрела с сомнением, но в конце концов согласилась, оставив ей чай и короткое крепкое объятие перед тем, как уйти. Когда дверь за ней закрылась, Сакура осталась одна в тишине, в которой снова слишком громко звучали её собственные мысли.       Квартира словно вымерла. Сакура сидела на кухне, не отрывая взгляда от одной точки на столе. Сколько прошло времени — час, два, полдня — она уже не помнила. За окном солнце успело сдвинуться, вытянув тени по стенам, чай в чашке остыл до металлической прохлады, но она так и не сделала ни глотка.       Напротив стоял букет — пятьдесят, может, чуть больше маленьких алых бутонов, тесно прижавшихся друг к другу в плотном, безупречном облаке. Подарок Мадары. Теперь казалось, что они были подарены не ради романтического жеста, а словно знак своей власти, своего присутствия в её жизни.       В груди колом стояла та же глухая тяжесть, знакомое чувство собственной ничтожности, распухшее от ночных слёз. Но чем дольше она смотрела на этот букет, тем яснее что-то менялось внутри. Тяжесть расползалась, как лёд весной, и из-под неё поднималось другое — горячее, рвущееся наружу.       Её внутренняя Сакура — та, что годами жила под тысячей маминых «будь хорошей девочкой», запертая, как в клетке, — вдруг распрямилась во весь рост. Та, что не плачет, а идёт в бой. Та, чьего голоса боятся даже молнии, потому что он может расколоть небо. Та, кто не прощает оскорблений и не позволяет вытирать об себя ноги. Та, что страшна, зла и смертоносна.       Она ощутила её ясно, как собственное отражение в зеркале, — и позволила гневу наполнить тело. Гнев шёл по жилам, выталкивая слабость, и с каждым его приливом в руках появлялась сила. Когда этой силы стало достаточно, Сакура медленно поднялась. Она ненавидела его. Всеми нервами, каждой клеткой, с таким жаром, что хотелось разорвать весь этот мир — лишь бы он почувствовал хоть крупицу того, что чувствует она.       Первым под руку попался букет. Она схватила вазу с такой яростью, будто держала за горло его, и, отведя руку, метнула в стену. Звон стекла ударил по ушам, будто выстрел, вода плеснула на пол, розы, разметавшись, упали, словно чьи-то тела после битвы.       Легче стало — чуть-чуть, как после первого глубокого вдоха после долгого удержания. Но это было не завершение. В груди уже вырисовывался план — острый, как клинок. Она знала, что будет дальше, и знала, к кому обратиться.       Сакура подняла телефон, сжала его так, что побелели костяшки пальцев, и набрала номер Обито.

***

      В загородном доме Рандзо у Мадары было три цели: поздравить Рандзо, найти Ицки и свалить домой, потому что сил на долгие зажигательные вечера у него не осталось. Со всеми тремя пунктами, он знал, возникнут трудности. За семьдесят лет более или менее порядочной жизни Рандзо обзавёлся уймой друзей — и все были здесь, даже если приходилось ради этой вечеринки пересекать океаны. Но только друзей Рандзо было мало, поэтому здесь были все: знакомые, приятели, коллеги, друзья друзей и даже горстка незнакомцев, против которых он не возражал, если они улыбались. А бесплатная еда, выпивка и пена в бассейне ещё никого никогда не делали несчастным.       В общем, добраться до Рандзо — то ещё приключение, поэтому целей стало четыре. Четвёртая — выпить — оказалась проще всего.       Бар, в отличие от хозяина вечеринки, долго искать не пришлось. Мадара подошёл, уселся на стул, рядом присела Аюми. Обито стоял поодаль и рассматривал людей, словно искал кого-то конкретного. Мадара решил начать с виски, Аюми заказала шампанское, Обито… С каждой минутой у Мадары складывалось впечатление, что Обито всё меньше и меньше связан с землёй притяжением и всё больше стремится в пугающую неизвестность. Он окликнул его. Обито сдался и подошёл.       — Водки! — рявкнул он бармену, потом подумал и поправил: — Две.       — Что-то новенькое, — оценил Мадара и подумал, что надо действительно возвращаться в офис, иначе Обито окончательно съедет с катушек.       Мадара и Аюми пригубили из своих стаканов. Обито с жадностью викинга осушил почти что разом две рюмки и даже не подумал чем-то закусить. Только сморщился до неузнаваемости и пошёл куда-то в гущу толпы и музыки. Аюми проводила его задумчивым, несколько изумлённым взглядом:       — Он под чем-то?       — Не похоже, — Мадара медленно покачал головой и заглянул на дно стакана, словно на дно собственных мыслей. Идей, какая муха укусила Обито, не нашлось. — Но я бы не стал ручаться.       — Ты помнишь, зачем мы здесь? — Аюми наклонилась к нему так, что её духи едва не перебили запах дорогого виски.       — Помню, — коротко отозвался он. — Всё будет, но не сразу.       — А пока мы ждём, мы можем хотя бы притвориться, что нам весело? — её улыбка была лукавой, почти вызывающей.       Мадара краем рта изобразил ответную. Fake it till you make it, сказал однажды Тричер, будь он не ладен. Как будто пребывание здесь действительно могло стать чуточку терпимее, если поддаться общему настроению. Но не сильно. Сильно всё ещё запрещала Рин, а свежие результаты обследования лишь укрепили её запреты.       Он допил свой виски, чувствуя лёгкое тепло в груди. Аюми же осушила бокал шампанского залпом, как воду после тренировки.       Они пошли по извилистым дорожкам сада, выложенным камнем, мимо фонариков и смеха, доносившегося из разных уголков вечеринки. Мадара сканировал толпу, пытаясь выцепить хоть кого-то из списка целей — Рандзо или Ицки. На пути попадались все, кроме них. Старые знакомые, партнёры по бизнесу, редкие лица, которые он видел лишь на переговорах. Всем он жал руки, менялся дежурными фразами, и в какой-то момент поймал себя на том, что уже действительно вливается в этот праздник, даже смеётся в ответ на чужие шутки, пока рядом снова не пролетел Обито — словно астероид, оторвавшийся от своей орбиты и несущийся в неизвестность. Не поприветствовав никого, он жестом подозвал их и увёл по другой дорожке, отклоняя от первоначального курса поиска.       Тропа вывела в более тихий угол сада, где музыка звучала уже не так громко, а люди встречались реже. Мадара огляделся — здесь не было никого, кого он искал.       — Что случилось? — спросил он прямо. Терпение иссякало.       — Ничего, — отрезал Обито, совсем как партизан.       Мадара уже собирался настоять или тоже пригубить водку, чтобы оказаться с ним на одной волне, но резкий, громкий смех позади прервал разговор. Они обернулись, и к ним, растянувшись в своей фирменной улыбке, приближался сам Рандзо.       В свои семьдесят он выглядел хорошо: немного лысоват, но оставшиеся волосы были хорошо уложены, зубные протезы сияли белоснежной улыбкой, на крупных мясистых пальцах было несколько перстней — для статуса. А ещё он был одет в халат, который ему, видимо, кто-то подарил, и он для зрительской оценки пару раз прокрутился. Не изобразить восторга было бы грешно. Даже Обито ненадолго вернулся в своё привычное русло, чтобы воскликнуть:       — Ну, жених!       — Муж! — поправил Рандзо и поднял капюшон. На спине была вышита надпись «Любимому мужу». Мадара улыбнулся, слегка ностальгически. Знакомая история: ты ей побрякушку стоимостью несколько трёхкомнатных квартир в центре, она тебе — любовь, заботу и халат. Носки, если заметит дырку. — А! Как вам?       — О боже мой! — воскликнула Аюми, придя от этой надписи в искренний восторг. — Вы точно не из Букингема? Выглядите, как король Георг.       После её слов Рандзо, казалось, помолодел лет на пять. Мадара представил их. И после пары коротких вводных Рандзо поцеловал её руку, как самый настоящий рыцарь.       — Пойдёмте к бассейну! Выпьем, поговорим. Сколько лет я тебя не видел, Мадара?       — Пару месяцев. С тех пор, как сюда пригласил.       — Один день без тебя, как целая вечность.       У бассейна состоялся самый дружеский из возможных разговоров. С поразительной лёгкостью в него влилась Аюми и уже на пятой минуте так комфортно себя чувствовала в компании, словно была знакома со всеми уже давно. Она так широко улыбалась Рандзо, что в какой-то момент воскликнул:       — Ай, бестия, — и широко блеснул своим протезом. — Вот был бы я лет на двадцать моложе…       А это была высшая похвала Рандзо, которой удостаивались немногие. Давало надежду, что и Ицки оценит эту непринуждённость с голливудской улыбкой.       Всё было хорошо, даже слишком. И вдруг Мадара вновь уловил тревожные волны, исходящие из Обито: взгляд того продолжал перескакивать с лица на лицо, перебирая толпу, кого-то ища. Но все его искания ничем не заканчивались, и это, кажется, приносило ему облегчение.       Рандзо, что-то оживлённо рассказывая, вдруг заметил кого-то в стороне, поднял руку в приветственном жесте и, бросив:       — Погодите, сейчас вернусь, — скрылся в толпе, оставив их у бассейна.       С уходом Рандзо настроение не просело. Аюми с азартом демонстрировала только что сделанные снимки Мадаре. На одном Рандзо сиял своим искренним счастьем, на другом стоял, расставив руки, как победитель Олимпийских игр, в своём халате с вышивкой. Аюми смеялась и искренне радовалась, как удачно поймала момент.       — Ему это лицо надо на визитки ставить, — хохотнула она и спрятала телефон. — Выпить бы ещё чего-нибудь.       Мадара осмотрелся в поисках бара и краем глаза уловил перемену в Обито. Его взгляд метался по лицам всё быстрее, пока внезапно не остановился, тело будто приросло к месту. Мадара проследил направление его взгляда.       В нескольких шагах, среди переливов музыки, золотистого света и смеха, стояла она. Сакура. Или другая, так на неё похожая. Неподвижная, выброшенная на берег статуя, но живая — до последнего нерва, до кончиков пальцев. По её глазам, которые смотрели на него издалека, Мадара понял, что если назовёт её Сакурой — не отзовётся. Сегодня она отреклась от своего имени, от своей человеческой природы, от всего, что связывало её с землёй. У неё сегодня были другие имена, другая история. Это не девочка, приехавшая из провинции. Это сошедшая с Олимпа богиня, жаждущая человеческих слёз, катаклизмов и разрушения. Сегодня она выбрала быть Немезидой, и его грешная душа узнавала в её неподвижном силуэте вестники возмездия. Их взгляды столкнулись, и по воздуху разошлось электричество. Или это ударила молния, но небо над головой было ясное. Вокруг всё продолжало шуметь, но для них мир сузился до этого взгляда — тяжёлого, полого ненавистью и чем-то ещё, слишком глубоким, чтобы назвать.       С таким трудом Мадара оторвал от неё свои глаза, чтобы посмотреть на Обито. Тот ничего ему не сказал, но своим выразительным молчанием расписался в трёх истинах. Во-первых, да, смерть к ним пришла в её обличии. Во-вторых, да, Обито сражался с ней как мог, но проиграл, потому она теперь здесь. В-третьих, да, чтобы пережить этот вечер, им всем сейчас надо по пятьдесят водки.       — Я знаю её! — воскликнула Аюми, которая была настолько в благодушном настроении, что не заметила прямую угрозу. — Она, кажется, с хирургии. Подойдём?       — У нас больше шансов выжить, если сунем пальцы в розетку.       — Что-то случилось?       Случились вестники Апокалипсиса, подумал Мадара про себя. Вновь бросил взгляд туда, где она стояла мгновение назад, но теперь её там не было. Её не было, а сухость в горле была. Стало быть, не показалось?       — Идите к бару, я скоро подойду.       Мадара двинулся следом за ней, лавируя между людьми, перехватывая обрывки разговоров, смех, запахи духов и алкоголя. Каждый поворот обещал, что вот-вот он её увидит, но лица, которые он проходил, быстро смешивались в один безликий узор. Толпа жила своей жизнью, словно намеренно прятала её от него.       Он вышел к бассейну, затем снова вернулся под навес, обогнул бар, но нигде не было ни малейшего следа. Остались только чужие голоса и сотни глаз, ни одни из которых не были её.

***

      Видеть его рядом с ней — всё равно что получить пощёчину. Сакура не смогла на это долго глядеть, ушла, выдержав необходимую паузу. Вернее сказать — убежала, сама не понимая куда.       Музыка гремела, смех сливался в гул, но всё это казалось ей далеким, ненастоящим. Она чувствовала только своё одиночество, стянутое вокруг горла, как тугая верёвка. Ино была права. В который раз права. Зря она сюда приехала. Зря стремилась увидеть то, от чего сердце теперь вновь раскалывалось, как при старой ране, которую сорвали.       Горло сжалось, дыхание стало неровным. Глаза наполнились теплом, которое вот-вот должно было пролиться слезами. Она знала — стоит разрыдаться, и макияж потечёт, превратив её лицо в потёкший портрет. Но сжимавшаяся диафрагма уже выдавливала из неё эти слёзы, и сил сдерживать их становилось всё меньше.       Она выскользнула из толпы, нащупывая путь туда, где людей почти нет. Там, вдали от басов и звонких голосов, шум вечеринки отступил, став всего лишь глухим эхом. Здесь уже можно было выдохнуть и хотя бы попытаться успокоиться. Было бы совсем хорошо, если бы не один-единственный человек, который, как оказалось, тоже искал уединения. Он стоял чуть в стороне, в тени, с сигаретой в пальцах. Дым медленно поднимался в воздух, смешиваясь с прохладой ночи. Взглянув на его сигарету с забытой жадностью, Сакура вдруг решила, что совсем неплохо, что он оказался здесь. Ей срочно нужно успокоительное.       — Извините, — она не узнала собственный голос. — У вас не найдётся сигареты?       Незнакомец на неё посмотрел слишком внимательно. Сакура бросила в ответ взгляд, но беглый. Задерживаться на деталях не было никакого желания. Как и заводить знакомства.       — Вредно, доктор, — вопреки словам, он всё же достал пачку и протянул одну.       Сакура не торопилась взять. Вновь взглянула на незнакомца, более внимательно. Белые волосы, брови, ресницы, красные глаза. Удивительный генетический феномен стоял перед ней, первый на её памяти.       — У меня на лбу написано? — спросила она, забрав сигарету и поднеся её к губам.       Мужчина вычеркнул зажигалкой пламя, Сакура осторожно закурила. Первая затяжка за месяц была удивительно сладка на вкус. Сакура выдохнула дым, перехватила сигарету между указательным и средним пальцами. Её взгляд вновь прошёлся по незнакомцу, более вкрадчиво.       — Работа такая, — ответил он и улыбнулся.       — Ясновидящий? — отшутилась Сакура.       — Можно и так сказать. Хотите угадаю имя?       Сакура не на шутку насторожилась. Она с пристальным прищуром посмотрела мужчине в глаза.       — Даже на линию жизни не взглянете? Кофейная гуща?       — Это для дилетантов, — так самоуверенно ответил мужчина, что после этих слов Сакура твёрдо уверовала, что он точно её знает. — А для профессионалов и без того понятно, что зовут вас Сакура.       Сакура вновь затянулась, стараясь выглядеть не сильно впечатлённой. Кажется, это его смешило.       — И как же зовут профессионального ясновидца? — осторожно спросила она.       — Тобирама Сенджу, — представился мужчина.       А вот теперь сдерживать впечатления не получилось. Глаза Сакуры поражённо расширились, некоторое время у неё не было слов, чтобы что-то ему сказать. Тобирама усмехнулся.       — Да не может быть! — наконец выговорила она и впервые за весь их разговор улыбнулась. — Хаширама-сан рассказывал о вас, но я вообще по-другому представляла! — В её глазах блеснул искренний восторг, с которым она вновь его осмотрела с головы до ног, как статую в музее. — О боже! — с неожиданным ужасом воскликнула она. — Пожалуйста, не говорите ему, что видели меня здесь! — А потом её лицо стало ещё белее его волос. — Его же здесь нет?       — Его здесь нет. И обещаю, что не скажу.       Сакура облегчённо перевела дыхание.       — Одна здесь? — спросил вдруг Тобирама.       Сакура ненадолго задумалась. Вопрос сковырнул рану, от которой она вновь помрачнела.       — Нет, — дёрнула головой Сакура. — Вместе с желанием убивать.       — Противозаконно, — в его голосе было не слишком много порицания.       — Держусь изо всех сил.       — Неправильно держитесь, доктор, — улыбнулся Тобирама, стряхивая пепел. — Желание убивать гибнет под градусом, как кишечная палочка.       — Это намёк? — Сакура прищурилась.       — Приглашение, — спокойно ответил Тобирама.       Сакура чуть опустила взгляд, взвешивая, стоит ли соглашаться, а потом устало выдохнула:       — Ладно. Только немного.       — Договорились, — он раздавил окурок и кивнул в сторону входа.

***

      Спустя какое-то время Мадара уже и не помнил, зачем ему был нужен Ицки. Всё это кануло в сторону, превратившись в фоновый шум. Он ловил взглядом только её следы — обрывки розового в толпе, силуэт в полутьме, знакомую линию плеч. Казалось, ещё немного — и он догонит.       Он не ожидал, что ситуация может оказаться хуже, чем уже была. Но хуже стало в тот миг, когда он, наконец, увидел Сакуру. И рядом с ней — Тобирама Сенджу.       Мадара замер. Само по себе видеть Тобираму на таком вечере было уже испытанием. Как Рандзо вообще умудрился собрать под одной крышей полярные вещи вроде него и Сенджу, он не понимал. Но тут совсем из рук вон — в компании с ней.       Кровь прилила к вискам. Он чувствовал, как поднимается волна ярости, густая и горячая, и как сложно удержаться, чтобы не развернуть весь этот вечер в войну. Особенно, когда впереди белело лицо, которое для Мадары всегда значило противостояние. И теперь это лицо склонилось к ней, что-то ей говоря, и она слушала.       Мадара подошёл не сразу. Остался в тени, в полушаге от света, почти сливаясь с людской массой. Вечеринка жила своей жизнью — смех, звон бокалов, музыка, чьи басы били в грудь. А он видел только их. Тобирама что-то говорил, медленно, с тем самым холодным спокойствием, за которое его всегда хотелось встряхнуть. Сакура слушала, чуть склонив голову, и даже… улыбнулась. Улыбка тёплая, живая — и явно не для него.       Мадара почувствовал, как сердце бьётся в висках. Ещё немного — и он подойдёт, скажет, вмешается. Но ноги не двигались. Он сам не понял, сдерживает ли он себя, или, наоборот, не может заставить себя подойти.       Тобирама достал из кармана пачку сигарет, Сакура приняла одну без колебаний. Мадара едва заметно скрипнул зубами. Картина, в которой было слишком много неправильного, разрасталась на его глазах.       Мадара сделал глоток из бокала, даже не чувствуя вкуса. Решив, что больше не может гореть в одиночку в стороне, он понёс своё бесконтрольное пламя им. Тобирама заметил его издалека или почувствовал. Оборвал историю на полуслове, чтобы, когда Мадара подойдёт ближе, вместо приветствия сказать:       — Что произошло, господин Учиха? — взгляд Тобирамы застыл на переносице Мадары. — Совещание пошло не по плану?       Мадара не смог сдержать просочившейся ядом ухмылки.       — Боролся с организованной преступностью, — ответил он и устроился прямо напротив Сенджу. Напротив замершей в смешении чувств Сакуры.       — Огонь по своим, выходит, — хмыкнул Тобирама.       — Кто-то же должен, — совершенно невозмутимо ответил Мадара. — У вас духу на такое не хватает. Иначе не знаю, почему после того, как в клуб на Догэндзаке стал захаживать комиссар, облавы там резко прекратились. Хотя… Пару повышений там можно добыть себе с лёгкостью.       Что и могло стереть ухмылку с лица Тобирамы, так это упоминание несовершенства гаек в системе, частью которой он сам являлся. Система не идеальна, в отличие от Тобирамы Сенджу. И всякий раз это понимание заставляло начальника отдела по борьбе с организованной преступностью хмурить свои белые брови.       Абсолютное удовлетворение от того, что настроение Тобирамы было испорчено, возвела в степень мысль, что у Хидана в ближайшее время будут гости. С чувством выполненного наполовину долга, Мадара взглянул на Сакуру, вжавшуюся в диван. Весь этот разговор она слушала как лязг молота о наковальню и боялась оказаться между.       — На пару слов, — сказал ей Мадара и встал, подав руку.       Несколько секунд, которые она провела в совершенной неподвижности, Сакура смотрела на его ладонь и приходила в себя. Впечатления от разговора с неё схлынули быстро, вернув прежний настрой. Особенно когда причина его стояла прямо напротив. Она не воспользовалась его помощью и гордо отошла в сторону, цокая каблуками, которые уже убили её ноги и теперь должны были убивать своим великолепным видом впечатлительных мужчин.       Она остановилась слишком рано. Не желая оставаться в поле видимости красных глаз, Мадара схватил её за плечо и рывком направил туда, где пара слов прозвучит хоть сколь-нибудь приватно. Ожидаемо встретил отпор. Сакура встала как вкопанная, дёрнув рукой так сильно, как могла, но этого оказалось недостаточно, чтобы освободиться. Мадара придвинул её ближе к себе. Чтобы не перекрикивать музыку, чтобы всё это осталось только между ними.       — Что ты устраиваешь? — прорычал он.       Сакура поджала решительно губы. Его обособившиеся от злости скулы её не испугали.       — Что я устраиваю?! — в её глазах полыхнуло возмущение. Она вся зажглась мгновенно, как спичка, и тут же отказалась от идеи что-либо ему объяснять. Не стала препятствовать естественному и закономерному желанию ударить его, но вышло не так сильно, как хотелось. Мадара словно не ощутил удар в грудь. Вырваться он ей тоже не помог. Как и отстраниться. И всё это вкупе сделало её ещё злее, чем прежде. — Давай пойдём и спросим у Аюми, может, она нам подскажет, кто и что здесь устраивает?       Даже кобра позавидовала бы яду на её губах. Мадара понял, что этот разговор выйдет не на пару слов, а люди уже начинали озираться на них. Он отстранился и повёл её в дом.       Внутри никого не оказалось — погода была слишком хороша, чтобы запираться в четырёх стенах. Скандалить в коридоре он не собирался. Открыв пару дверей и наткнувшись за одной из них на густой мрак, он решительно втолкнул Сакуру внутрь. Щёлкнул выключателем. Комната оказалась просторной; все окна плотно занавешены. Вдоль стен тянулись высокие, до самого потолка, книжные шкафы, заполненные самым разным чтивом. Между ними — диваны, кресла, а в центре, обособленно от остальной обстановки, стоял стол.       Сакура бросила в него свой кинжальный взгляд и, подойдя к столу, налила себе из графина воды. Горло сушило жутко. Затем повернулась лицом к Мадаре и молча на него смотрела.       Тишина между ними пульсировала с опасной частотой. Осушив всё, что было в стакане, Сакура продолжала зачем-то держать его в руках. Затем Мадара сделал шаг вперёд, другой. Просто смотреть, с какой лёгкостью расстояние между ними сокращается, Сакура не могла. Она замахнулась стаканом и бросила прямо в него. Не попала. Мадара вовремя увернулся, и стекло с лязгом разбилось о дверь, осыпавшись на пол кучей осколков.       Он замер, глядя на неё — и в этот момент Сакура стала похожа на стихию, на небесную кару, в глазах которой полыхали молнии. Будоражила. Возбуждала.       Не сводя с него глаз, она нащупала второй стакан на подносе. Её пальцы схватили его и без колебаний отправили вслед за первым. На этот раз увернуться было сложнее — осколки, как град, ударились о стену за его плечом. И тут Мадара понял: словами здесь ничего не решить.       На подносе оставался один полупустой графин, и сомнений, что он будет следующим, не оставалось. Пока её рука тянулась к горлышку, Мадара рывком преодолел оставшееся между ними расстояние и с жаром бросился к её губам.       С жадностью.       Если раньше он задавал вопросы и играл в осторожность, то теперь целовал её с жадностью утопающего, мечтавшего из глубины о воздухе. Его губы накрывали её, требуя всё, что она могла дать. Даже больше. Он уничтожал любое расстояние, впечатывая её в себя, пока между ними не осталось ничего — ни пространства, ни пути назад. Его руки жадно скользнули от талии вниз, к бёдрам, крепко удерживая, будто боялся, что она вырвется. Горячее дыхание смешивалось с её неровным, пальцы впивались в ткань платья, и в следующую секунду он одним движением усадил её на стол, не отпуская и не разрывая поцелуя.       Мадара спустился с её губ к линии подбородка и ниже, к шее. Его дыхание обжигало кожу, губы оставляли на ней жгучие следы. Сакура податливо откинула голову назад, открывая ему пространство. Её руки коснулись его плеч, чувствуя жар даже сквозь одежду, и невольно сжались, цепляясь за него. От каждого поцелуя по шее по телу разбегались мурашки, в животе скапливалось сладкое напряжение, которое вырвалось наружу тихим, дрожащим стоном.       Мадара замер. Отстранился, услышав этот звук — гимн своей победы. И заглянул в её глаза так, будто весь мир уже лежал у его ног. В этом взгляде было холодное, безошибочное осознание: он победил. Расшифровать его было несложно. Ещё до того, как на его губах появилась ухмылка, Сакура резким непредсказуемым движением оставила на его лице звонкую пощёчину. Звук удара был почти оглушающим в этой тишине. Ударила за всё сразу. За все пролитые слёзы и за этот стон тоже.       Щёка Мадары чуть дёрнулась, глаза вспыхнули так, что пламя в них было почти осязаемым. Он замер лишь на мгновение, словно этот звук зацепил в нём что-то глубже инстинктов. Его руки сжались на её бёдрах сильнее, прижимая её к себе так, что она почувствовала каждый сантиметр его тела. Вздохнув почти с рычанием, он вернулся к её шее, целуя жёстче, требовательнее. Его пальцы скользнули выше, по её спине, притягивая ещё ближе, не оставляя ни малейшей возможности уйти или спрятаться.       Сакура ответила тем же пламенем — без остатка, без сомнений. Её проворные пальцы нашли пряжку его ремня, зацепились, торопливо, почти судорожно освобождая его от тесных оков. Лишь однажды её рука за всё это время дрогнула — когда коснулась его горячего упругого члена, будто испугалась его размеров. Робость быстро испарилась. Сакура мягко сомкнула ладонь вокруг него и плавно провела от корня к головке. Затем сжала ладонь чуть крепче и сделала то же самое. Мадара выдохнул коротко, сдавленно, будто этот звук вырвался помимо его воли. Сакура улыбнулась сквозь поцелуй. Счёт сравнялся.       Мадара перехватил её руки, увёл за спину, удерживая там — властно, не давая возможности двигаться. Она, не отпуская его взгляда, обвила его бёдрами, притягивая ближе, требуя без слов. Он не спешил. Свободная ладонь сжала её грудь сквозь ткань платья, пальцы почувствовали, как сердце бьётся прямо под ними. Его губы вновь нашли её шею, горячее дыхание обжигало кожу. Сакура прижалась к нему так близко, что ощутила последнюю преграду между ними — тонкая ткань её белья. Разум растворялся от его губ на шее, она сходила с ума от вожделения, чувствуя, как головка прислоняется к клитору. Последняя мысль перед тем, как всё разумное в ней угасло, что это мучение долго длиться не может. Словно услышав её мысли, рука Мадары соскользнула с мягкой груди вниз. И следом за ней в животе Сакуры узлом стянулось возбуждение.       От свободы в руках, которые Мадара больше не держал, Сакура не испытала облегчения. Он сдвинул в сторону ткань её белья, приставил прямо ко входу свой член. Сакура перестала дышать от предвкушения. Сейчас, казалось ей. Мадара двинул головку вверх, к клитору, от чего Сакура шумно выдохнула, затем вниз. Он медлил. Она сжала ноги, прижала его ближе, но Мадара не позволил ей закончить эту пытку раньше времени.       — Не так просто, маленькая, — его шёпот обжёг её ухо. — Надо попросить, — его губы прошлись вдоль шеи, по всем местам, в которых он нашёл её слабость. Поднялся к подбородку, остановился напротив губ. — Надо вспомнить, что ты хорошая девочка… — он отдалился, как только Сакура захотела приблизиться. И хищно улыбнулся её порыву. — Или хотя бы притвориться ею.       Она из последних сил держалась. Мадара с восхищением следил за этой борьбой. За туманными глазами, которые она уводила от него, за выражением того наслаждения на лице, которое рождено из мучений. Он вновь провёл головкой члена по её влажному входу. Её ноги вновь сжались вокруг него. Их требованию вновь было отказано.       — Пожалуйста…       От шёпота возбуждение Мадары стало почти невыносимым, сжалось в болезненное, жгучее желание. Он вошёл в неё, с большим трудом сдерживаясь от резкости. Её стон лишил его рассудка. Губы нашли её вновь, требовательно и глубоко, с тем напором, от которого перехватывало дыхание.       Его движения становились быстрее, толчки сильнее, глубже. Мадара не отпускал её ни на секунду — удерживал, вёл, подчинял, и в то же время поддавался её собственному темпу. Их дыхание смешивалось, обрывалось, снова находило ритм. Тело Сакуры не принадлежало ей — оно откликалось само, следовало за каждым его касанием, каждым порывом. Внутри росла волна — горячая, стремительная, неумолимая. Она прижималась к нему, не находя опоры, кроме его рук, и чувствовала, как этот поток поднимается всё выше. Воздух в лёгких стал редким, пальцы вцепились в его плечи так, что ногти наверняка оставят следы.       И когда эта волна достигла своего пика, всё вокруг исчезло. Остался только он, его дыхание, этот жар — и яркая вспышка внутри, разом разорвавшая её изнутри и лишившая сил. Её тело дрогнуло в его руках, а губы сорвались на беззвучный, отчаянный выдох.       Мадара остановился, когда понял, что это оно. Пауза стоила ему больших сил и не меньшего самообладания. В тишине, в которой он вдруг резко оказался, звучало только их сбитое дыхание. Он всё ещё был в ней. Ждал, когда возбуждение спадёт и в этом раунде можно будет окончательно поставить точку, пусть и с горьким сожалением за свой оргазм. Чем-то приходилось жертвовать, чтобы сохранить дружеские связи: он трахнул её прямо на столе Рандзо, пострадала пара гранёных стаканов — всё это старик сможет пережить, а вот следы чужой спермы на своём ежедневнике вряд ли. Да и неприлично как-то…       Мадара вышел из неё и сунул подспавший член в брюки. Посмотрел на Сакуру. Сакура сдула упавшую на глаза прядь волос, а затем окатила его волчьим взглядом исподлобья. Мадара сразу же понял, что их переговоры не закончены, и в ближайшее время с ним никто переговаривать не собирается. Он отошёл в сторону и упал на диван, вытянув вперёд ноги.       Пока он ждал такси, наблюдал за ней на безопасном расстоянии. Единственный звук со времён последнего её стона — это стук каблуков, когда она спустилась со стола, обошла его и села на стул. Достала сумочку, телефон, открыла фронтальную камеру и принялась молча поправлять макияж. Он не удержался и достал сигарету. Никто не проронил ни слова. Сакура пошла дальше — и даже взгляд в его сторону не роняла. И чем дольше это длилось, тем больше по губам Мадары растекалась ухмылка.       Она была прекрасна в своём молчании, устрашающа в гневе. Но как бы теперь сильно она ни злилась, Мадара уже не боялся. Он-то теперь точно знал, что за всеми молниями прячется хорошая девочка.       Дорога была долгой, но за весь путь Сакура не поинтересовалась, куда они едут, словно ей было всё равно. Ни разу не повернулась в его сторону, неотрывно глядя в ночь за окном пассажирского сидения. Мадара тоже молчал. В какой-то момент показалось, что молчание между ними не прервётся никогда.       Таксист держал путь по первой береговой линии — виды открывались получше всяких слов. Затем он подвёз их к большой ограде, за которой в деревьях на вершине холма скрывался такой же большой дом. Выйдя из автомобиля, Сакура посмотрела сквозь эту ограду, но на лице её ничего не поменялось. Когда машина уехала и они остались одни, она наконец-то снизошла и бросила ему свой взгляд, словно кость. Мадара усмехнулся, искоренив в ней усмешкой всё желание смотреть на него. Ворота перед ними открылись, хотя она не заметила, чтобы он что-то нажимал или куда-то звонил. Откровенно, ей было всё равно. Что и волновало — так это стёртые в кровь ноги. Она сняла каблуки, взяла их в руки, пошла босиком. И только слегка ойкнула, когда он поднял её на руки, чтобы в торжественном и уже слегка комичном молчании перенести её через порог собственного дома.       Он нёс её мимо длинного, почти беззвучного коридора, мимо массивных дверей, картин, мерцающих в полумраке. На лестнице Сакура едва заметно шевельнулась, будто хотела спрыгнуть, но он прижал её крепче, и она перестала сопротивляться.       В спальне он поставил её на пол. Между ними что-то мигнуло — искра, едва видимая, но ощутимая, как перед ударом молнии. Сакура поймала этот взгляд, и в её зрачках мелькнуло что-то дерзкое. Она медленно подошла к тумбе у кровати, задела стоящую там вазу и, не отводя глаз от Мадары, опрокинула её на пол. Стекло разлетелось, вода растеклась по ковру.       — Ну? — впервые за чёрт знает сколько сказала она. — Тебе совсем всё равно?       Он молча смотрел на неё, и в его взгляде не было раздражения. Наоборот — будто каждое её движение подогревало его. Она почувствовала, что он ещё ни разу за весь вечер не смотрел на неё так.       — Бей, маленькая, бей всё, что попадётся под руку, — он произнёс совершенно спокойно, со смирением. — Я за всё плачу.       Сдержанная улыбка тронула его губы, и это подействовало на неё хуже пощёчины. Сакура метнулась к комоду, схватила тяжёлую керамическую статуэтку и со всего размаху швырнула её в стену. Звон разлетевшихся осколков ещё не стих, а на его лице уже заиграла ещё более лукавая улыбка.       — Не в меня? — почти насмешливо.       Она резко оглянулась, словно хотела провести работу над ошибками, но вокруг не осталось ничего, что можно было бы разбить. В груди закипало раздражение, смешанное с тем, чего она сама не хотела признавать.       Он сделал шаг вперёд. Второй. Пространство между ними сжалось до одного дыхания.       — Похоже, у тебя закончился арсенал, — тихо, но так, что каждое слово обожгло её.       Её пальцы сами сжались в кулаки, а сердце, словно сорвавшись с цепи, забилось в бешеном ритме. И в тот же миг он сорвался с места — не оставив ей времени ни на протест, ни на мысль. Их губы столкнулись с такой силой, будто этим поцелуем они хотели уничтожить друг друга. Его руки впились в её талию, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Сакура ответила с тем же безрассудством — пальцы уже тянулись к вороту его рубашки, рвали ткань, не заботясь о пуговицах, которые с глухим стуком посыпались на пол.       Их дыхание сбилось, пальцы путались в ткани, словно времени было катастрофически мало. Каждый клочок одежды исчезал под руками — не снятый, а вырванный, выброшенный. Их тела соприкоснулись, и от этого жара Сакура задохнулась, крепче впившись пальцами в его плечи.       Он поднял её и в два шага оказался у кровати. Положил Сакуру на мягкое покрывало, но даже не дал ей времени устроиться — сам опустился сверху, вновь накрыв её губы. Его колено скользнуло между её бёдер, раздвигая их, а ладони сжимали её запястья над головой, удерживая в полном подчинении.       Затем одна ладонь скользнула вниз по её шее и легла чуть крепче, чем следовало бы, заставляя её запрокинуть голову и смотреть прямо в его глаза. В этом прикосновении не было грубой силы — лишь тёмное, контролирующее предупреждение, от которого по телу Сакуры разлился жар. Её дыхание стало резким, прерывистым, и Мадара почувствовал, как эта власть над ней подстегнула его собственное желание.       Она выгнулась ему навстречу, цепляясь коленями за его талию. В этот раз она была ещё более нетерпелива, чем час назад. Он вошёл одним глубоким, властным движением, заставив её всхлипнуть от нахлынувшей волны. Он поймал этот звук губами, поцеловал, а затем начал двигаться — мощно, задавая темп, от которого сердце Сакуры срывалось в бешеный бег.       И его собственное — следом.       Её стоны возбуждали, заставляли врезаться в неё сильнее, отчаянней, будто каждое движение было последним. Но в том же ритме, в котором он входил в неё, что-то внутри Мадары дало сбой.       Внезапно он остановился. Его тело ещё было горячим, напряжённым, но движения прекратились. Он опустил голову ей на плечо, тяжело дыша, и замер. Сакура сначала решила, что это игра, что он тянет момент, но тишина и странная тяжесть его дыхания заставили насторожиться.       — Мадара?.. — её голос дрогнул.       Он отстранился всего на полсантиметра, но взгляд уже был затуманенным. И тут она увидела, как его ладонь судорожно прижалась к груди, пальцы сжались, будто пытаясь вырвать боль изнутри. Его лицо стало неестественно бледным, губы чуть посинели, на висках выступил холодный пот.       — Чёрт… — выдох сорвался с его губ глухо, почти беззвучно.       Он соскользнул с неё на бок, держась за грудь, и упал на спину. Дыхание стало рваным, глаза закрылись, веки дрожали, как будто он боролся, чтобы не потерять сознание. Сакура застыла на мгновение, а затем сердце у неё ударило так сильно, что она сорвалась с места.       — Мадара! — её голос был уже сдавлен паникой.       Он попытался что-то сказать, но слова превратились в тихий стон. Его тело дёрнулось, дыхание стало ещё тяжелее, и она поняла — он уходит в темноту.       Сакура метнулась по постели, чтобы включить свет. Тусклый свет прикроватной лампы подсветил его бледное лицо и росу холодного пота на лбу. Сакура бросилась к его груди, припав к ней ухом. Сердце, она хотела слышать его биение, иначе она сама словит приступ. Оно, к счастью, билось. Быстро-быстро, но правильно. Ей тут же стало легче. Она отпрянула, коснулась его лица и слегка потрепала по щеке.       — Слышишь меня? — спросила она, надеясь, что он ещё не в бездне. Мадара откликнулся глухим мычанием. — Боже… — выдохнула Сакура. — Ты пил сегодня свои таблетки? Есть у тебя дома тонометр?       Губы Мадары едва заметно дрогнули, и из них вырвалось что-то похожее на:       — …кухня…       — Поняла.       Глубокая ночь. В спальне по-прежнему растекался мягким тенями тусклый тёплый свет. Пол комнаты, как будто после войны, хранил осколки стекла, изорванную одежду, пуговицы. Отражала свет лужа воды. Мадара лежал в постели, прикрытый пледом, как вырезанный из камня греческий бог. Взгляд был уже более осмысленный, он приходил в себя. На его руке плотно сидела манжета тонометра, прибор тихо жужжал, измеряя давление.       Сакура нервно грызла ноготь на краю постели и следила за экраном прибора так, словно от этих цифр зависела целая вселенная.       — Сто пять на шестьдесят, — огласил Мадара и поспешил освободиться. — Продолжаем?       Сакура бросила в него подушкой. Ей было не до шуток.       — Продолжите с Аюми, — Сакура резко поднялась с кровати. Она не собиралась здесь больше оставаться.       С пола она подняла своё платье. Мокрое, с сорванной молнией, оно вяло повисло в её руках, как ещё один повод для раздражения. Сакура метнула сердитый взгляд в сторону Мадары.       Он задержал взгляд на её теле, и уголки его губ чуть дрогнули.       — Без него даже лучше.       — Оставь это всё для Аюми.       Мадара с глубоким медитативным вздохом сел на край постели, сокращая дистанцию между ними. Взяв её платье, он отбросил его в сторону, словно старую тряпку, и легко прикоснулся к её бедрам — сначала осторожно, словно пытаясь приручить пламя, что вновь разгоралось в пожар.       — Меньше всего тебе стоит беспокоиться об Аюми, — тихо уверил он. — Скоро она улетит в Америку сниматься в третьесортных фильмах. Она была всего лишь банкнотой для обмена. Иногда валюта — это евро или доллары. Иногда — люди.       Мысль о людях и валюте, между которыми стоял знак равно, застала Сакуру врасплох. Увязнув в ней, она позволила себе расслабиться под его прикосновениями — медленным, почти ласковым движением пальцев по коже. Её взгляд, исчезнувший в пустоте на какое-то время, вновь собрался на нём.       Сакура осторожно коснулась его головы, пальцы плавно пробежались по длинным волосам. Наконец она тихо, но твёрдо произнесла:       — В твоей жизни буду либо я и больше никто. Либо кто угодно, какая угодно валюта… но не я. — Её голос был мягок, но слова не оставляли места для сомнений. — И мне нужно, чтобы ты сказал это здесь и сейчас.       Мадара замер.       С одной стороны, в эти отношения уже вложено слишком многое. Не денег, хотя и их тоже. Главное, что Мадара считал — впечатления. О её покере можно было слагать легенды. Каждый её выход — это эстетика, даже если она была в своём просторном хирургическом костюме, в который легко поместились бы ещё две Сакуры. В штормах своей ломки ему было всё равно, во что она одета, — лишь бы оставалась якорем, удерживающим у берегов. С ней бывало по-разному: весело, громко, а иногда — тихо, как в Киото, и это молчание тоже было приятным. И он бы ещё отсидел в изоляторе столько, сколько потребуется, если бы понадобилось это сделать ради неё. Быть может, в последние дни он и не думал о коксе, потому что её присутствие само по себе было наркотиком — одно сплошное впечатление. Чего стоил их секс, которого он ждал целый месяц? Получил целых два: один из которых чуть ли не закончился его смертью, и ни один — оргазмом. Слишком много незакрытых гештальтов.       А с другой стороны… А существовала ли вообще другая сторона? Безусловно, да, но он не хотел о ней думать сейчас.       Сложив внутренние противоречия в единое решение, он глубоко вдохнул, посмотрел Сакуре в глаза и тихо, но уверенно сказал:       — Я выбираю тебя.