4. Двадцать четыре года

      "Никакого культа моей личности! Я ничем не лучше любого саксонца... одобренного типа, разумеется. Я лично отслеживаю, как очищают общество, ведь я бессмертный.       Я избранный законным путём... Появился в этом мире только для этого. Никто не проведёт мою политику, как я хочу, кроме меня. Никому не доверю мою евгеническую машину, уязвимую для вируса гуманизма.       Я стараюсь быть добрым и справедливым правителем... Выступаю за то, что считаю добрым и справедливым. Ради этого я готов принести людей в жертву — но лишь на благо остальных... Умеренное устрашение необходимо для порядка.       Я за неприкосновенную личную свободу... У меня как первого лица есть привилегия — "инфотуман". Никто не вправе вычислить, где я, и разгласить мои координаты, пока я сам не откроюсь обществу.       Больше трети населения на тайном полицейском учёте, но они этого не знают. Их имя в реестре играет против них лишь в досудебном следствии; их подозревают в правонарушениях в первую очередь как склонных к этому.       Да, я не без промахов живу и управляю... Мне боятся заявить в лицо о моих ошибках, и я осознаю их слишком поздно.       Я пишу законы для саксонцев, они всеобщие, также действуют и в отношении меня... У меня как диктатора чрезвычайные полномочия. Я отдаю распоряжения, согласуясь с личным пониманием добра и зла. Я законодатель, я сам закон и поперёк него. Единичные репрессии без суда — порядок превыше всего!"       "Новосаксония — гибрид Польши и немецкой диаспоры на советском железе, богатая как Швейцария, с требованиями Южной Кореи, с населением Монголии и с политическим режимом Беларуси... Светское государство, потому что Лотар не приемлет веру в иных богов, кроме себя". Тайный политический сыск существовал лишь на бумаге, закреплённые за ним сотрудники до поры трудились в прежних отделениях. "Представителей спецслужб вы не хотите наделить таким же правом на инфотуман?" — "Чтобы они тайком от меня покушение готовили? Нет!".       ДНК-тест за счёт государства при рождении, наличие генетического паспорта признали обязательным, перед бракосочетанием супруги предъявляли друг другу метрику о врождённых склонностях, если не сделали это при знакомстве, а при утере восстанавливали его в ведомстве, где хранилось всё обо всех, — у преступников не было шансов. Носителям или обладателям болезней, пороков или синдромов мягко не рекомендовали плодиться, угрожали стерилизацией или принудительным абортом без чуткости и соболезнования материнскому горю. Каждый в Новосаксонии по праву рождения и жизни тут должен был ежеминутно хлопотать о будущих поколениях и о сохранности себя как их воспитателя, и в момент потворства незаконным соблазнам в их головах ехидничал голос диктатора: "Запретный плод сладок, верно?"       Европой завладели два тропических сезона, следом за губительной засухой и пожарами её вместе с Саксонией атаковал разрушительный шторм, юные леса и сады зеленели и цвели из последних сил. Усилиями И.Г.Т. неполноценные люди обретали иммунитет к магнитным бурям, а горстки "несчастных, отравлявших Новосакс как кружка нефти в море", освободили жизненное пространство для новых людей.       Те родились и выросли при Лотаре, как и некоторые их родители, и на фоне дряхлеющих президентов и министров, нашедших каждый свой эликсир вечной жизни, не представляли на месте Лотара лучшего канцлера. Мягкое и постепенное завоевание Севера арабами как в древности свершалось для них за камерой оператора или в сети, это были проблемы не их скромного, но элитарного круга. За пределами Новосакса недостойные люди, шагавшие назад к животным, гнили духовно и телесно, верили они; из их отечества же подобные отбросы вытравлялись. Лишь так натурпродукты, раритетное благо, с избытком распределятся по нации, избранной наукой и прошедшей нелицеприятный конкурс евгеники.       Уходили туда, куда нет дороги Лотару, свидетели и дети свидетелей Холокоста, как и любых не порицаемых погромов. Мужало не одно поколение, для которого фамилия Маляра звучала лишь в историческом контексте, а иначе попусту сотрясала воздух как имя Чингисхана или Александра Македонского, — к великой радости Лотара.       Нареканий на физическое и душевное здоровье, на эстетическое совершенство Лотар перестал читать и слышать, но из-за тех, кто по заветам прародителей не верил его привлекательности и угадывал за ней Антихриста, дьявола или инопланетянина без восходящих генетических связей и внятной биографии, он отучился беситься и переживать. Теории заговора не расстраивали его ночные и дневные сны, зато смешили на досуге. Его правительство сэкономило на "казнях дефективных" столько, сколько загадывало на безотлагательные нужды, и Лотар восхищался, как его "людоедские" кампании не встретили ярого отторжения левых активистов, моралистов, сиделок и санитаров, безработных со дня на день. Однако приказ восстановить родословную урождённых саксонцев запустил череду резонансных событий от банкетов в честь воссоединения до войн за наследства и серийных убийств; прополка населения не уберегла радикалов от жажды ещё немного его сократить по личным мотивам, и мотивы эти Лотар глубоко осуждал – потому что рядовые граждане не он, избранный.       Презренное дело, по мнению Лотара век назад, перечерчивать карту мира, стирать и вновь проводить границы государств, делить слабые ломти Европы между властными и состоятельными империями — ныне он стяжал славу второго Бисмарка, собирателя германских земель. Жители соседних стран, надеявшиеся, что их президенты не отдадут граждан на растерзание Лотару, как саксонцы сами себя, состарились и уменьшили свою численность настолько, чтобы вдохновлённая молодёжь задавила их, консерваторов, на референдумах.       Лотар сдвигал даты входа воеводств и краёв в состав Новосаксонии с дней памяти нацистских интервенций и аншлюса; проблему составляла интеграция католических регионов в атеистическое лоно. Новосаксония откусывала от Германии землю за землёй, расширяясь на север и запад и по привычке именуясь Новосаксонией, но в ландтаг поступали и первоапрельские предложения от приграничных деревень отсоединиться от Новосакса в пользу Баварии или Бранденбурга, обреченные на отказ. Судя по новостным статьям второго и третьего порядков, Лотар имитировал трепетную заботу о культурах, но истреблял самое важное — народ, хранивший и нёсший в века эту самую культуру, о которой Лотар так пёкся. "Не дадим ей застыть в безвременье, подвешенной!" — Эти призывы заглушала не цензура, а невосприимчивость читателей.       Мирные присоединения творили из Новосаксонию федерацию, на худой конец протекторат, а не империю. "Империализм — это принудительный захват территорий и народов. Тем не близки проблемы титульной нации, они будут восставать не против указанных врагов, а против настоящих, тех, кто поработил. Этому не бывать. Все перешедшие к нам регионы автономны в определённых рамках".       Господин Мейендорф не желал прослыть и закрепиться в веках чёрствым, но перед игривым "Кто обзывается, тот так и называется" он сверялся с предшествующим исходом этих шуток, составил ли он заранее располагающее и серьёзное впечатление о своей персоне как солидном и умеренно гордом правителе, слова которого не роняются не к месту. Он не замыкался в самодурстве, за что спасибо сонму легитимных партий и денщику, ругался с представителями соседей, чуть до его девственных лесопосадок долетали выхлопные газы, грохот, дым, копоть или кислотные облака.       Он понимал, что после раздолья выборной власти сложно на бессменном посту диктатора не породить скуку или брезгливость населения, и искренне пытался быть образцом и заодно с этим не избаловать. Он переезжал иногда в Майсен, в гостевой дом в прежней дядюшкиной усадьбе; отказывался от труда поваров или дронов-курьеров и выбирался в города без сопровождения, фотографировался с туземцами и раздавал автографы. Его расспрашивали, как скоро примут тот или иной закон, к нему обращались как третейскому судье, ему предлагали идеи по обустройству района или страны. Ему прямо озвучивали жалобы, когда доставало мужества приехать за этим с другого конца Саксонии и поймать на улице диктатора, доброжелательного и отзывчивого. Находились люди одержимые, ходатайствующие за оскорблённую родню, и Лотар скупо отсылал их к законодательству, но с трудом преодолевал сочувствие к винтикам его национального механизма, его пастве.       "Меньше людей — меньше контроля, как ни странно. Небольшую горстку народа необязательно запирать в кастах для общей безопасности. Меньшему числу отходит бо́льшая доля госбюджета, они более счастливы и довольны правительством. Грядёт исторический минимум сверхбогатых и сверхнищих, и чувство классовой несправедливости не пробуди́тся вновь".       Лотар признавал утилитаризм, гнездящийся в нём и издаваемых им указах, и перегонял его из эгоистического в альтруистическое русло. Муки народа были ему безразличны и одновременно небезразличны. "Сострадание ко всему моему обществу, — всё ещё сострадание, которое для чистоты высокого ума следует подавить и изгнать", — твердил он себе и убеждал саксонцев: "Измываюсь над вами, натаскиваю вас, ибо люблю и желаю лучшего". Установки Хагена жили в нём по настоящее время.       Каково, донимали его, расти в постоянном страхе, что Новосаксония не считается с биологическими правами человека? Что саксонцы сделали Лотару плохого? "Я забочусь о вас!" — говорил Лотар, и его заботу называли токсичной. Свобода печати и слова оставалась неприкосновенной, ведь, как острили в неофициальной прессе, "ничей рот не скажет хуже рта господина Мейендорфа" и "единственное, что нам дозволено, это как раз выть на публику об ограничениях и беспомощности".       Он определял теперь, что нравственно, а что нет, и обязывался служить доказательством своих догм, не слыть голословным глашатаем. Роскошь его замкнулась на электромобиле денщика, конезаводе, двухэтажной деревянной хижине и непахотных лугах, где он отдыхал душой в седле. Брюки на подтяжках, утренний спортзал, бассейн или чистая Эльба, средиземноморская диета с уклоном в хищничество, бутерброды с красной рыбой — о большем Лотар и не мечтал.       Выяснилось, что для пилотного проекта "мозгов в пробирке" дешевле полностью синтезировать питательный бульон, чем вычленять микроэлементы из натурпродуктов. Скоро такие продукты запустили в массовое производство ("Химическая формула одна и та же, создавайте идентичные, а не симулирующие!") — а до этого Лотар заботился о рационе каждого жителя от Плауэна до Гёрлица, не одобрял вегетарианство по личным соображениям. Он установил для себя правило и исполнял с того дня, когда торжественно озвучил его денщику за завтраком: "Если я соберусь заказать к обеденному столу осетрину или стерлядь, сначала справедливости ради надо обеспечить всех граждан доступом к этому же меню! Если зажрусь в один момент и забуду с народом поделиться, то бейте меня по рукам!"       Сверхчеловек-учитель в лице Лотара мог избрать путь пророка, не претендующего на власть  и охрану территории, и так менее всего бы отступил от объекта подражания. Лотар не ницшеанский идеал, так он постановил и чем весьма огорчил бы ушедшую свою ипостась: сверхчеловек не стремится управлять людьми, он одним существованием, воцарением себя в мире перекраивает его... Занимался бы этим Лотар в прошлой жизни параллельно с притязаниями на великогерманский трон? Кто из ныне здравствующих узнал бы от предков о патлатом, вечно сердитом звере? Кроме тех, кого произведёт на свет и подошлёт к нему автор, конечно.       Но идея вечного возвращения была близка ему. Лотар, бесстрашный перед лицом утомительного бессмертия, любит жизнь, схватился за неё и готов жить ради Отечества веками, наблюдать его закономерные подъёмы и упадки, достойно встречать его упразднение, как праздновать День независимости, вести жителей от принуждения к уважению и ни за что с ними не расставаться. Раз появившись в 1872-м году, он готов бесконечно возрождаться здесь; хотел в шутку называться Лотаром Вторым, ведь Первый, к счастью, к 1969-му году не добрался до господства, но эта шутка станет самой неудачной в его карьере.       Никого не волновала и не должна была волновать причина Лотарова бессмертия, как и Лотара интимная жизнь саксонцев. Первый из бессменных глав государств, он хранил свою тайну долголетия и посему не мог даже приближённым лицам доверить воспоминания о Маляре и его братии, о сплетнях рейхсканцелярского двора. Лотар не мог загадочно произнести перед зеркалом: "По сравнению с иной нежитью я младенец" или "Каково жить вторую сотню лет, когда никто не называет тебя ни папой, ни дедушкой?", а денщик не врежет позади с иронией "Дедушка!", не напросится на подзатыльник.       Суть его феномена не в том, что он первым в Новосаксе устремился к столетнему рубежу, утянув людей за собой в трансгуманистическую вечность, а в том, насколько в его возрасте был здоровым его рассудок, бодрым — дух и сильным — тело. Смысл его не в том, чтобы застать как можно больше событий и эпох, а в том, чтобы не умереть на пути к цели всей безлимитной жизни.       Жизнь и деяния Лотара длились, по ощущениям народа, от начала мира и намеревались длиться до его конца, поэтому его бесконечную по республиканским меркам эру делили на периоды службы у него разных денщиков — и период Юлиуса затянулся.       С ним в стены резиденции переехал звон бутылок, щелчки отлетающих крышек и тихий треск пузырьков, лужи и капли пивной пены. "Запчастей не напасёшься на таких, как ты". Упрёки Лотара затихли со временем, но когда пьяный Юлиус только что с дороги грохнулся в пыльной и взмокшей одежде на кровать господина, где тот лежал с ноутбуком, его оглушило молниеносное "Разуйся хоть, свинья!" Немецкая овчарка, на которой покоилась голова канцлера, поднялась и зарычала.       — Э, э! — Юлиус заслонился от неё подушкой. Лотар со вздохом оттащил собаку за ошейник.       — Знаешь же, тут со мной Кирше всегда.       — Почему она меня не любит? — Юлиус обиженно отполз на край. — Кто её тебе дарил? Кто в руки передавал?       — Пьяного тебя не любит, — Лотар потрепал её по вздыбленной холке.       — Пора бы привыкнуть, и в тот день я тоже...       — Может, слишком маленькая была, чтобы понимать. — Пауза, ворчание Кирше. — Молодец, что не уронил её тогда.       — Она не ёрзала!.. Так, тявкнула пару раз, и довезлиеё без проблем... По двору у тебя набегалась до того, как тебя растолкали и позвали вниз.       "Она тявкнула, и повязку могли сразу снять. Нет, говорили, это звук уведомления, соседская псина, в мобильной игре зверушку кормить надо, всё сразу. Вислоушка", — Лотар улыбался собаке, отворачивал её морду от хмурого Юлиуса.       — И моторчик в одном месте, — буркнул он. — А если ты когда-нибудь напьёшься?       — Не в этой жизни. Или насильно зальёшь?       — Нет-нет. Мою позицию ты знаешь, — он затянул он, — ты трезвенник — бога ради, но моё право...       — Убирайся к себе.       — Иди со мной! Тут недалеко, соседняя комната, ноут можешь не выключать... И подержи собаку, дай я уйду!       В личной спальне Юлиус, обогнав господина, подбежал к подвесному креслу из ротанга и запрыгнул в него, повертелся и вцепился в округлую ножку из уважения к августейшему другу. Тот расчистил угол кровати от взбитого с ночи одеяла и сел.       — Вот, говорю, — он закружился дальше, обозначил этим, что говорит прописную истину, — вы с ребятами как хотите, а моё право на пиво неотъемлемо. Умереть готов за него. Я отечественный розлив поддерживаю!       — А если я запрещу? — ехидно перебил Лотар.       — Были уже сухие законы в разных местах, — он наклонился и чуть не выпал из гнезда. — Много они помогли?!       — Я ограничу, — исправился он.       — Я уеду отсюда.       — Скатертью дорога.       — И ведь ни ты не ограничишь, ни, следственно, я не уеду... — Он подумал, пока медленно раскачивался. — Алкоголь всю историю течёт рука об руку с человеком, а народы-наркоманы где сейчас?       — Там, где разрешено продавать наркотики, — усмехнулся Лотар. В первые годы Новосаксонии он рискнул, оставив в покое небольшие домашние рассады, запретить их сбыт и покупку в любых размерах, распорядился тайно следить за владельцами крупных плантаций и, при возможности, их наличными сбережениями, и пока система не давала сбоев.       — Пока мы выпускаем кэш, они будут торговать, — подчеркнул Юлиус как бы сердито. — Зачем мы до сих пор этим занимаемся?       — Технике нет доверия.       — Имеешь в виду, если опять магнитная буря, всё опять сломается?       — Да, и хорошо, если опять починится.       — Это да...       — Худшее здесь то, что склонный или латентный народ не сам потреблять будет, что наменяет за наличку, а другим подмешает. — Лотар призвал его к молчаливым раздумьям; с работой за компьютером он не торопился. — Иногда подсыпают такие дозы, от каких бы сами загнулись... — и Юлиус облёк в слова одинаковое с ним озарение:       — Так раздадим им самим такие дозы, проучим! Отсеются в первый день!       Лотара слегка покоробило от воспоминаний, кем его нарекли за посягательство на человеческие жизни в годы массового распределения отбросов по филиалам Института. Юлиусу преподали в школе эту страницу родной истории.       Очередные козлы отпущения! Сущности, кому отказано в существовании в Новосаксе!       — Только спрячем катафалки или отделения морга, — его переполняло ликование. — С сорокового года не чувствовал себя злодеем, а тут ещё и напарник!       — Дай и мне злодеем побыть, ха-ха! Можно я эту кампанию на себя возьму, а? Можно?       Господин доктор канцлер разрешил; охотно взвалил на него ответственность — редкую, какой тот не испугался, — и умыл руки.       — Безусловно! Кто захочет наркотиков, тот их получит в ассортименте! Но пусть примет их при волонтёре, а не передал дальше...       — Ух, дайте мне пива... — Он поднялся, прошагал к ящику в нише между шкафом и кроватью, откупорил бутылку железной коронкой зуба и вернулся в кресло. — Во-первых, какой такой праведник побежит халяву передавать, когда она с неба упала?       — Выручить деньги! — воскликнул Лотар как на интеллектуальной телеигре.       — Поверь мне, их убитые мозги до этого не дойдут. Позаботятся о себе, о сегодняшнем дне, а потом о завтрашней выручке, — он отпил. — Если они вообще думают наперёд. Подумают, что ещё разыскать этого щедрого Христоса...       — А товар-то слишком хорош! — Он подбежал к окну, зажмурился от вечернего солнца. Юлиус смотрел ему в спину сквозь полупрозрачное плетение ротанга. — А как общество отзовётся на то, что от этих ангелов смерти живыми не возвращаются?       — Руки нам пожмут! Меньше наркоманов — меньше преступности и страха!       — Нет, я про следующих в очереди.       — "Они слабаки, а я-то опытный, меня не проймёт". — Ответ прозвучал исчерпывающе, и Юлиус отвлёкся на пиво, пользуясь задумчивостью Лотара, и продолжил: — И как они поймут, что их товарищи именно от нашего стаффа скопытились? А не от чего-нибудь вдогонку? Они ведь не крысы, чтобы тот же яд не жрать.       — Разумно. А если они к барыгам привязываются?       — Кто дешевле сбывает, к тому и привязываются. Раз ты такой дотошный, то будем не бесплатно раздавать, а чуть дешевле по рынку.       — Откуда ты знаешь цену по рынку? — Он сделал такое подозревающее лицо, что Юлиуса разобрал смех. — А?       — Где и наркоманы. С твоего позволения проникну на их платформу и...       — Сам залезу! — Он припомнил казус Линфреда и свою безнаказанность.       — Как хочешь. Денег за товар мы, конечно, так не отобьём...       — Отобьём после смерти этих паразитов.       — Где-то я уже читал о похожих изуверствах. Утилитализм! Так это называется?       Пауза.       — И если волонтёры рассредоточатся и прикинутся, что они независимые друг от друга поставщики, какие к ним вопросы? — продолжил Юлиус. — Как они отличат обычного барыгу от необычного? А никак.       — Они сами пойдут навстречу смерти, без принуждения!        — И даже кто впервые отважился попробовать и наткнулся на нас, заслужит свой передоз! — Лотар пугал его фирменным свирепым взглядом, не помня себя. — Без различия, взрослый или ребёнок!       — Это уже жёстко, — и робко, украдкой от восторженного изверга поцеловался с бутылкой.       — Не станем ждать, когда будущий торч подрастёт! Дави змеёнышей!       — Вашбродь! опомнись!       — А что ты тогда хочешь услышать? — выдохнул он. — Сударь.       — Да я уже и не знаю. — Поставил бутылку на пол с другой стороны от Лотара. — Мы идём к тому, что будем впаривать всем подряд на улице. А закон-то запрещает.       — Нет-нет-нет, открыто предлагать — это сразу отстойный путь. Кому надо, выйдут на наших агентов.       — "Ненавидите порок, а не порочных людей"... А таких и в И.Г.Т. не упрятать?       — Что там с ними делать? Это важное, фундаментальное учреждение в Саксонии, а не вытрезвитель! И не наркодиспансер! Чистить их тела от токсинов, накачивать их анальгетиками в ломке, ждать, пока они в себя придут, — не стоит того!.. Ю́ли.       — М?       — Это твоё предприятие.       — Да, но ты уже сейчас им живёшь, мне за тобой не угнаться.       — Я подбрасываю идеи, скажи спасибо.       — Спасибо, но — детей!       — Либо я забираю инициативу и развиваю сам.       — Хорошо-хорошо... Там не видно, где шумят?       — Не с этой стороны.       Лотар прислушался: да, гомон. Как Юлиус распознал его раньше собеседника, сквозь его ядовитые и шипящие замечания и сквозь опьянение, великая тайна. Лотар вылетел в коридор, столкнулся с охранником резиденции. "Просят личной встречи с вами у главного входа".       "Прослушка!" — взревел Лотар про себя; Юлиус озвучил его мысли позади. Охранник предложил ему для безопасности выйти на балкон, денщик поразился тому, что упустил в резиденции балкон и ещё ничего не выкрикнул оттуда в ночи.       "Я клянусь, он захочет на уровне с народом разговаривать".       — Мне нужна лошадь, — сказал Лотар, и охранник ушёл.       — Здесь и лошади есть? Что ещё вы от меня скрывали?!.. И она, и балкон — красота! Я отойду.       — Ты сбегаешь? — бесцветно спросил Лотар.       — Да, на минутку, — денщик выскочил из спальни тоже, но повернул стопы вправо по коридору. — Без меня управишься, как всегда.       В светлых лёгких и безразмерных одеждах, с первоначальными волнами до плеч и хвостиком из схваченных височных прядей он вынырнул из пристроенного отделения конной полиции, примчался с левого фланга к разреженному собранию из пятнадцати человек, потеснил его цокотом тяжёлых копыт фризца, лоснящегося, чёрного как ночь. Он наравне с толпой, выше их незначительно, чем если бы выступал на окне первого этажа, но представлял собой замечательную, влекущую, хоть и подвижную мишень. Ему повезло тихо отказаться от мегафона, а не пискнуть, взвинченным, на пределе чувств "К дьяволу!", уничтожив последнее уважение к себе.       Мужчин не запрятать было в тесные костюмы силой или модой, но женщинам полюбились складчатые приталенные платья ниже колен, но без корсета. Телефоны уже не выскальзывали из белых перчаток, тени от шляпок и зонтиков экономили заряд на яркости. Господин доктор канцлер запретил умышленную съёмку себя без разрешения, чем и берёг честное имя. Люди находили выход: в прямом эфире снимали на фронталку реакцию на его речь.       Лотар узнал их: критики. Возмутители гармонии, которых он давно исключил из личного инфополя до потенциального восстания, но благодаря которым он до сих пор живёт. Он оступился с первых слов:       — Вы по поводу нового... законопроекта?       — Какого? Не слышали!       — Услышите.       — Что на этот раз?!       Пришлось мягко направить их к исходной проблеме.       В среде политических фанатиков какое-то время считалось, что господин доктор канцлер всемогущ настолько, что управляет своей бессрочной эволюцией и, к тому же, ведёт отборных саксонцев по тому же пути. Однако за полвека он заметно не преобразился, не стал излучать света и присутствовать в любой момент времени и точке пространства, не заменил способ дыхания с аэробного на некий космический "или типо того".       В последние семь лет господин Мейендорф с новым денщиком всё более и более отдалялся от государственных дел, всё чаще сажал как и.о. нейтрального во всех отношениях человека из компании "доверенных лиц". В отличие от матери Германии, не говоря о прочих европейских странах, Новосакс покоится на достижениях первых десяти лет как на точке замерзания. "Переболел Гитлером, устремляется ещё дальше, к Карлу Великому!"       Пальнули недалеко за рекой. "Мимо!" — воскликнул Лотар, и толпа зашуршала; застоялась память об остроте счастливчика Рузвельта. Крайне консервативная позиция в части сотворения "новых людей", как будто толкование этого как богоборчество. Неблагодарное паразитирование на наследии Федеративной Республики: автобаны, социальные институты с их содержанием и проч. — и неохотное укоренение всего, что Лотар обещал до инаугурации и что от нечего делать переваривалось в застенках И.Г.Т. который год.       — Чего именно вы от меня хотите?       Лошадь переминалась, Лотар качался во все стороны, нервозно мял ей гриву, словно лошадь как никогда в этом нуждалась. Эстафету передали второму спикеру:       — Коли ни вы, ни ваш первый заместитель не изъявляете желания больше нами управлять, поставьте Германа окончательно и уходите с господином Шенком куда глаза глядят! Не имитируйте вовлеченность!       Бодрясь, Лотар вспоминал о последних, злодейских планах в спальне Юлиуса. Он поднимал глаза на публику, заставлял себя видеть в ней материал. Непризнательный,  злобный, не способный на бо́льшее, чем явиться к нему и принудить к ответу офлайн — словно Лотар по-другому разучился общаться с народом.       Голоса демократии перешёптывались, подпитывали своё недовольство ранними провокационными постами Лотара, бережно собранными в архив кем-то из их сообщников. Были и те, кто молчал, сверлил глазами всадника, кое-кто не поднимал телефона, а значит, вероятнее всего, записывал разговор на иной носитель. Единственный человек обратил внимание Лотара: молодой, бородатый и в фетровой шляпе, симуляция хипстера, но очень смурая, сверкающая зрачками исподлобья и тут же отводившая взор на Эльбу. Его плечи ходили ходуном под рубашкой, ладонь ёрзала у карманов, будто ощупывала там мелочь с недоумением, как долго она там болтается, и пересчитывала через два слоя плотной ткани брюк.       — Что же я упустил, по вашему мнению? — Молчание. — Как я навредил вам бездействием за семь лет?       — Вы проповедовали неустанное устремление в будущее, а теперь вы за три года установили памятник Клемпереру и удовлетворились этим!       — Чего же вам недостаёт? Того, что я запретил?       — Признайтесь публично, что не рассчитали собственные силы и слагаете с себя полномочия! Дайте Герману свободу действий!       Лотар не сжал гриву фризца, невинной и бессловесной твари. Его нерождённый выпад перебили:       — Народное мнение имеет значение для вас, как вы заявляли, или нет?       — Хочу — повинуюсь, хочу — не повинуюсь. Вы участники мозгового штурма, и не всем задумкам суждено воплотиться. Какой я тогда правитель, марионетка? Ваши родители и прародители на это подписались.       Господин в шляпе странно осклабился и как бы отвлёкся на уведомление.       — Новое поколение — новая власть! — и Лотар взорвался:       — Кто, если не я? Со мной всё началось, со мной и закончится. Никому навсегда не уступлю государство! До полного благоденствия равных ещё далеко, а стагнация — ещё не отступление! — И созрело понимание: он мечет бисер перед свиньями, зря срывает голос. Юлиус наверняка покатывается с его риторики за открытым окном.       Публика, не дожидаясь универсального аргумента вроде "чемодан, вокзал", щёлкнула языками и неспешно разошлась. Лотар, застыв под тёплыми и густыми лучами заходящего солнца, молча провожал их ничего не выражавшим взглядом. Бородатый господин побрёл за основной массой как отсидевший обе ноги, резко обернулся на Лотара, выбросил кулак вперёд. Выстрел. Лотар припал к холке как детёныш к родной матери, лошадь не вздрогнула и не встала на дыбы. По левую руку затрещал повреждённый песчаник у дверей резиденции.       Карие глаза не моргая таращились в сумерках, искорки перед тускневшей Эльбой, ранние звёзды. Господин доктор канцлер как сжался, увильнув от покушения, таким же рывком выпрямился и перелетел ступени в прыжке. Тираноборец кинулся прочь. Лотар не пожалел, что вышел к саксонцам безоружным, что не погнался за господином до его квартиры; он не конокрад.       Осторожно, не подпадая под собственную статью за сталкеринг из уважения к храброму повстанцу, Лотар отправил запрос в архив ДНК, приложил его внешние характеристики. Отряхнул пыль с тайного политического сыска и указал: "Мне нужно точное место жительства его и его близких людей, без обысков и арестов, только адрес".       — Эти карие глаза ты из тысяч узнаешь? — Юлиус вмешался в активную переписку Лотара с президентом полиции по поводу статуса его забытого подразделения.       — Нет. Ничего в них необыкновенного, — он не оторвался от ноутбука надолго. За окном хлестал дождь, и денщик с господином терпели духоту, пока ветер не переменится.       — А как же тень божественной длани на их дне, или как это называется?       — Этого тоже нет. Есть ощущение, что не он меня прихлопнет, если на то пошло.       — Но он пытался!       — Значит, ему отказали в этом подвиге свыше...       — Говорю же, господня воля! — Навязчивая шутка и не более.       Заполучив адрес, Лотар отправился в Дрезден в разгар ненастья. Простуда ему не грозит, его оберегало предвкушение откровенной беседы и иммунитет протагониста. Слитная барабанная дробь по брезенту, вывернутый спицами вверх как тюльпан усиленный зонт и полёты на нём чуть не до разлива свирепствующей Эльбы — господин доктор канцлер почти каждый год противостоял циклонам из Скандинавии, чаще в одиночку. Сегодняшний шторм несравним был с наводнением пятидесятых годов, когда вода подступила к подоконнику первого этажа его резиденции; Лотар пользовался тем, что волны и брызги не доставали до колен, и выдёргивал сапоги из грязи. Сейчас цареубийца ожидает его меньше всего.       Он взлетел по лестнице с чавканьем внутри обуви, и за ним по ступенькам полился водопад; отжал волосы и встряхнул дождевик, пока ожидал хозяина на площадке. Спрессованные буквы "Willkommen" на резиновой плоскости превратились в блестящие озерца.       Лотар остановился сбоку от дверного глазка, и молодому человеку пришлось-таки выглянуть. "Ну, кого сюда...?!" Он завидел господина доктора канцлера, резко дёрнул железную дверь на себя и сдавил коленный сустав Лотара, окаменел от негодующего крика. При второй попытке запереться Лотар протиснулся в щель всей верхней половиной тела, затопил прихожую.       — Я хочу поговорить!       — Это вторжение в частную собственность!       — Я не вторгаюсь! Выйди.       Хозяин шагнул к нему в тапочках, не закрыв дверь за собой; оставил путь для быстрого отступления.       — Или ты лучше мне голову отрежешь?       — Не судьба тебя прикончить, так не судьба, — беззлобно отозвался он. — Не завалил, дай хоть покалечить, совесть успокоить, — он смотрел то на больную ногу Лотара, то на его неприятную гримасу. — Считай тот выстрел предупредительным.       — Ладно.       "Господин Фогель..." — хотел он сказать, но его оборвали:       — Канцлер, который выжил, пришёл умереть, а тут такое, да?       — Не думаю, что ты повторишь.       — Разумеется, и я тоже догадывался, что ты прибудешь раньше полиции. Но почему сюда? Телефон и фитнес-браслет у брата.       — Ты один в семье. Твоя геолокация у друга и бывшего одноклассника, я только оттуда.       — Ах, ты в генеалогии пошарился. Всё ради так любимого тобой самосуда. Предыдущий Лотар Мейендорф тоже вертел мораль немецкого общежития, — и продолжил забивать гвозди в растерянного Лотара, упиваться собственной речью: — Перекрасился, а натура та же.       — Я таким... родился.       — А мне сдаётся, ты и не умирал.       — Ты-то где нашёл обо мне информацию? — воскликнул он, утрачивая самообладание.       — Пролистал ты бы мою родословную дальше, пробрался бы выше к Адаму и Еве, нашёл бы, что я от тебя происхожу. Тебя, демона-брюнета... Помнишь дочь свою?       — Кэт.       — В девичестве сначала Мейендорф, потом Кюнер. Её бездетный брат не вернулся из советского плена, так что если хочешь познакомиться с его обрусевшим потомством, ищи его в Сибири.       — А ты из Фрайберга?       — Предки мои да, но бабушка сюда переехала. Никаких примесей, — он блеснул зубами из-под пушистых тёмно-русых усов. — Кое-кого занесло в Эссен, кто-то бросился в Америку догонять тебя с Астрид.       — Погоди. Моё свидетельство о смерти в начале сорок пятого года ничего не значит?       — Свидетельство свидетельством, но ты доставал трупы в Дрездене и людей к себе утаскивал. Мертвец, да, но какой! Потом за пруссака себя выдал и через Чехию в Штайр. Какой ты после этого мертвец? Самый живой из немцев под конец войны!       — Я бы не сказал.       — В моём сообществе мы тем и маялись последние три года, что исследовали жизнь Лотара Мейендорфа первой редакции. И судя по всему, ген твоего патриотизма мало кого вернул в Дрезден и Майсен, по отцовской линии он не передаётся.       — Узнаю риторику Мейендорфов.       — Я ли не семикратный потомок своего предка-язвы.       — Могу я для удобства называть тебя внуком? Без семи приставок.       — Для личного дела? На здоровье, но лучше называй по имени.       — Тим Фогель. — "Без Фогеля, пап". — Тебя выбрали в сообществе, чтобы со мной рассчитаться за что-то из прошлого? За дурную славу Мейендорфов?       — Тот Лотар с этим не соотносится. Ты итальянскую черноту потерял в веках, а детям передал.       — Не мне выбирать, чем поделиться, — сказал Лотар. Автор — его неисповедимая генетика, метеорология, психология и политика. Он молчал о дядюшке, родившем его ни от кого, почкованием, вероятно.       — И этот человек ратовал за чистоту крови!       — В какие это времена?..       — Есть теория заговора, что ты родился и вырос в Германской империи и оттого её романтизируешь, что ты пронёс её светлый образ через полтора столетия, выждал, чтобы сейчас лидером мнений её возродить. Я эту теорию поддерживаю, как ты заметил.       — Ты же её и создал?       — Влечение к исторической памяти, не иначе.       — И ты глава своего сообщества за счёт происхождения?       — Ага, ага, и этот главарь, один из бесценнейших кадров, наследников того Лотара, рискует свободой, здоровьем и жизнью, стреляет в пращура — в человека, который вообще не собирается умирать! У меня чердак протекает!       — Именно то, что я ожидал бы от своих детей.       — Своего-то генерал-майора ты любил, старожила?       — Угу. С козырей зашёл.       — Но я сам стрелял не из ревности и не из желания наследовать трон, поверь.       — Верю, ещё как. Я не планировал передавать власть по наследству. Эту-то диктаторскую глупость я не перейму.       — Власть, скажешь, надо заслужить в честном поединке с канцлером.       — Я был безоружным!       — Кто ж знал, ты на полицейской лошади прискакал, почему бы и не экипироваться заодно.       — Не против собственного народа.       — Непуганый наивный заяц, полвека царствует и не ждёт покушения... Всегда безоружный — значит, думает, никто не имеет права в него стрелять!..       Лотар ждал вопросов, взбивал длинные волосы и отбрасывал от шиворота, и Тим хмыкал: "Мой дед в седьмой степени — хлёбаный эльф!" Лотар в свою очередь думал о визави: "С кем же во Фрайберге согрешили мои дети, внуки и правнуки, что к седьмому поколению гены сложились в этакого урода?"       — А сколько было искушений пальнуть со спины или в лошадь... Поступи я так, благородный пост был бы мне заказан.       — В любом случае.       — Вечную жизнь бы тоже передал! С ней я бы ещё попробовал лет через пятьсот, когда ты забудешь о моём позоре.       — И вечную жизнь, и неумение стареть.       — Точно. В чём твой секрет? Это наша центральная проблема. Много мы сочинили гипотез: ты и в ванне с кровью девственников отмокаешь, и переливаешь её себе, почётный донор, и приказываешь шить им статьи, чтобы после их казни в Институтах отведать их натурального мяса, и тэ дэ, и тэ пэ.       — Святый боже, и ещё меня монстром называете. Ничего жёстче не хватит воображения придумать. Я слишком занят для этой кровавой чепухи.       — Ой ли?       — И это важнее, чем поиск способа меня убить?       — Ну-у, раз я промазал, то попытаемся ещё. Не сегодня, потому что я не хочу с тобой трепаться до конца тихого часа. Последний твой год — две тысячи сто третий.       "Двухсотлетняя годовщина ритуала. Браво, автор!"       — В декабре сто второго можешь заранее вписать в родословную год после тире. Я мечтаю застать твои мышиные бега, как ты будешь охотиться на крохотные детали моей личной жизни, выискивать, за что уморить раньше срока.       — Если доживёшь, то заслужишь довести покушение до конца. Привстанешь с инвалидного кресла и добьёшь.       — Или тот, кто ещё не родился. Тебе это должно быть безразлично.       — Ты прав.       — Если ты перестанешь выходить на улицу и принимать гостей без секьюрити, я посмеюсь. — "Ну-ну". — С поста ты, говорил, никогда не уйдёшь, а за рубеж слинять ты слишком честный. Быстро тебя отыщем.       — Инфотуман...       — И в отставке тоже?       — Как я распоряжусь, — он принюхался, потянулся носом к квартире.       — Всё нужное о тебе рассекретится через свидетелей тебя, владыки. Не лично покажешься подданным в супермаркете, так онлайн. Никуда человеку без социума.       — У тебя что-то горит.       — Разговор окончен. — Прежде чем захлопнуть дверь и спасти ужин, Тим не забыл бросить охромевшему и дрожащему Лотару вдогонку: — На что тратят годы бессмертные люди? Может быть, это проклятье, и мы тебя исцелим?..