4.1.

      Лотару с точки зрения здравого смысла не пристало убиваться по живому государству и следует хотя бы сделать вывод из ещё не сбывшейся трагедии, если не удастся её отменить.       "Какова значимость моих поступков, если всё предрешено?" — спрашивал он себя ночами и на скучных конференциях, но государственные дела постоянно откликались на его хандру, обеспечивали новые и новые заботы. Он хотел растянуть во времени госпроекты, но это умножит расходы и искусит подрядчиков распределить бюджет по карманам, раз уж господин доктор канцлер никуда не торопится, хватается за пятое и десятое.       Автору нипочём его треволнения, она непредсказуема, ей решать, какие инновации избыточны для Новосакса и на каком моменте все заурядные события, все противостоящие силы сольются в крепком равновесии. Лотар поджидал нападения, хотя чем ближе Новосакс к утопии, тем меньше у населения причин взъесться на государя. Хвалёный диалектический закон приближал саксонцев к идиллии, а господина доктора канцлера, творца её, — к могиле. Мониторинги отражали всеобщее довольство, и отчаяние Лотара выходило из берегов с ростом этого благосостояния, ядовитое как зависть.       Почти сто лет он мечтал организовать это общество по своему усмотрению, ещё неполные сто лет его организовывал — чтобы всё полетело в бездну, когда его спишут в архив исторической фантастики как субъект, исполнивший долг перед автором. "Советский Союз не рухнул сразу после Ленина, так что... — Притянутые за уши сопоставления мало утешали; Лотар жил в фиктивной реальности. — Ничто не вечно".       "Помнить о смерти, готовиться к ней не равно требовать её!" — внушал он Юлиусу. "Хорош ныть!" — Юлиус отклонял его предложение толчком в бок. За его стойкое и мудрое жизнелюбие Лотар и обожал денщика, индикатора его безумства. Юлиус не был преторианцем Цезаря, готовым в час триумфа предательски напомнить: "Ты смертен" и задушить гордость.       — Я сам не могу объяснить, чего именно я боюсь, — бубнил Лотар, нервически улыбаясь треску и фонтану пузырьков от растворимой шипучки в стакане.       — Не бери в голову, чем этот Тим тебе мозги запудрил.       — Третий год века для меня особая дата.       — А что было в третьем году? Две тысячи третьем, да ведь? Ты уже был жив? Ты родился в этот год? — Он замолк при виде усталого страдания на лице господина, и как замолк, так и продолжил: — Когда тебя утомляет жизнь, ты идёшь спать. Твои слова!       — А теперь попробуй, Лотар, усни до двух ночи. Сейчас не та ситуация.       — Не бери в голову. Она же и так, говоришь, у тебя тяжёлая?       — Чугун. — Он опомнился и выпил воду, в которой давным-давно растворилась таблетка.       — Не представляю себе чугун, но ладно. Слушай: переложи Новосакс опять на Германа — года на три.       — Спятил!       — Развеемся с тобой. Оппозиция права. Уж я из тебя эту дурь вытрясу.       — Я тебе надоем раньше, чем ты мне.       — Шутишь?.. — воскликнул Юлиус, но с аргументами не поспешил. — Мне положено хлопотать о твоём здоровье, а ты... Каждый месяц всё хуже и хуже.       — Благодарю. — Его опять заклинило с пустым стаканом в руке. Белок глаза виднелся с трёх сторон, веко дёргалось; примерный национальный лидер шатался от бессонницы. — А если всё-таки?       — О, проснулся. Что "всё-таки"? Надоешь?       — Да...       Пауза.       — Спать уйду, как ты.       Его терпение как будто вовсе не расходовалось за годы, проведённые бок о бок. Через его медленный шёпот Лотар воспринимал окружение, когда раскалывалась голова и кривились губы от тошноты, от его алкоголя шарахался как от ядерных отходов. "Вдруг полегчает? Ты даже не пробовал!" — но господин доктор канцлер был непреклонен, подбирал такие лекарства, чтобы их категорически нельзя было смешивать со спиртом. Выученная брезгливость, ответственность перед сотнями тысяч, стыд перед создательницей не позволяли ему превысить и так обширные полномочия, утонуть в тяжёлом люксе, беспутстве, волюнтаризме, из-за пресыщенности окунуться во вредоносные аддикции. Автор ему не простит, истребит его передозом в первый же приём, разочарованная своим творением.       — У тебя нет искусственных органов про запас? В этом дело?       — Не буду противоречить собственной политике.       — "Я диктатор, что хочу, то ворочу".       — Не хочу заживо разлагать здоровое тело! Что и тебе советую. Зачем нагружать трансплантационный центр, когда ещё существуют люди, кто не виноват в своей болезни?       — Ску-у-ука-а! То ли один за всех и все за одного в этой стране, то ли каждый сам за себя!.. Запчасти для того и выращиваются на заказ и хранятся, чтобы люди не боялись нового! Больше могли испытать без риска инвалидности! А ты просто дед старый. Ты как тот унылый хлеб из телевизора! Я тебя научу кутить.       Юлиус согласился, что счастье волонтёрства и филантропии способно затмить эйфорию наркотиков или прыжка с парашютом, и оставил это Лотару. За вопросом, разрешает ли Лотар азартные игры, последовал ответ: "Квартиру можно и в шахматы проиграть. Это проблема человека, а не игры".       Шутки, беспечность и энергичность Юлиуса после крысы Линфреда, умеренного во всех отношениях и стеснённого браком Войцеха, назидающего толстяка Уве — радость канцлеру в его многолетней служебной рутине, глоток свежего воздуха на чинной должности. Сорвиголова не обещал сменить образ жизни, выделить в насыщенном графике место государственной службе.       С ним Лотару понадобился второй подручный. Юлиус не имел охоты замещать господина хоть пару часов и увлекал в авантюры; гнался за дофамином и адреналином, хватался за любую путёвку, пригласительные билеты, приуроченные к чему-нибудь акции. Лотар не замечал, как отстаивал с ним очереди на горную тарзанку, VR-экскурсию, показ мод, турнир по скейтбордингу, в компьютерный клуб и на концерт рок-группы, о которой знать не знал до её выступления. Летели часы, когда они допоздна хохотали над стримерами с противоположного бока планеты.       "Нет у тебя такого, что ты скоро всё перепробуешь на свете? Если ещё не перепробовал. Или постепенно забывается, что было?"       "Прогресс привносит в старые развлечения что-нибудь диковинное. Кино, батуты с аттракционами, видеоигры — всё эволюционирует. Я за перенасыщение этих отраслей боюсь больше, чем за себя. Себя-то я всегда развлеку по старинке, трактатами древних в библиотеке, а за коллапс технологий я переживаю. Всему есть предел даже в Саксонии, вне всемирной деградации".       Юлиус пролистывал тяжёлые книги после Лотара, восполнял заброшенное среднее образование вольнодумными расспросами типа "Это твоё "Сударь" идёт, получается, от повального увлечения Германской империей сорок лет назад? Тебе сколько лет-то, раз ты всему причиной?", уходил с пресс-конференций проржаться, когда его господин случайно вклинивал в речь "отселе явствует" вслед за неким античным мыслителем.       — Весь мир вперёд движется, а ты назад, в Древний Рим, нормально! — Когда господин пересказывал ему учение Платона об эйдосах, он фыркал: — Ой, ну какое представление имели об устройстве мира те бородачи без микроскопов! Тут и не душу придумаешь, а что похуже.       — Например? — он отложил книгу, откуда цитировал.       — Ну, не знаю, Бога, — и отвлёкся на мобильную игру. Ненадолго, потому что Лотар сбивал его и без того хрупкую концентрацию.       — А ты не думал, что у каждого человека свой бог?       — В смысле, каждый верует во что хочет?       — Может совпасть, а может быть так, что божество охраняет воспитанника, который нагло поклоняется чему-нибудь другому.       — Глянул бы я на разборки в профсоюзе богов.       — Они, я думаю, сами не решают, к кому им привязаться. Присваиваются нам независимо от их желания — поэтому не всем в жизни везёт. Кого-то от негодования убивают во младенчестве. Иначе жестокость судьбы не объяснить.       "Это сколько ты кофе глушишь, что в эзотерику подался?" — хмыкнул Юлиус,       — Я некоторое время назад поклонялся Вотану, а в конце выяснилось, что... всё не так.       — Он устарел, вот и всё. Ты его пережил, ископаемое... И что по итогу-то? — Денщик поддался на провокацию, свернул игру. — Определился с богом?       — Эта сверхъестественная сила не всегда даже оформлена в виде человека. У одного моего знакомого персональная религия не замыкалась в одном существе, это был фаталистический пантеизм, так сказать. Но это я к слову. У меня... Чувствую присутствие рядом чего-то непознаваемого, — с хитринкой бросил он, — а кто это: дедушка с пятью пальцами на руках, просветлённый один из нас или, допустим, мелкая русскоязычная еврейка — сложно понять, но я уверен, что это создание знает мою судьбу и само её творит.       — Не хочет с тобой связываться?       — К чему, если она повсюду? Она... В смысле, оно найдёт, как себя проявить, а показываться на глаза для него излишне.       В комнату неожиданно постучали; до того как войти и ещё раз достучаться до канцлера с его заместителем, охранник прянул от взрыва хохота в спальне.       Когда Лотар свёл знакомство с нынешними "доверенными лицами" в конце шестидесятых, это была компания из четырёх беззаботных друзей — школьников и студентов, в том числе и по обмену, как будущий министр сельского хозяйства Анджей Яблоньский. Юлиус происходил из неё, не оборвал с ней контакты после произведения в денщики, вместе с Лотаром пережил их, а потом вклинился в новую компанию.       Как любые мужчины Новосаксонии в кругу себе подобных избавлялись от модной имперской атрибутики до конца вечера, разрушали, основа Второго рейха, моду на его ремейк, так и Лотар не перечил тому, чтобы приятели снимали шляпы с пиджаками в холле его загородного дома и забывали там до зимы. Господин доктор канцлер разрешал превратить своё место силы в хранилище пива, себе смешивал минералку с соками, носился с лимонадами или колой, белая ворона, и не выделялся среди товарищей, смеялся так же громко.       Ему передавали телефон, когда звонил неизвестный абонент, и Лотар устраивал ему экзамен по экономической системе, а затем и по Уголовному кодексу. "Деньги с моего счёта нельзя вывести за границу. Вы знаете имя этого единственного человека в Новосаксонии? — допрашивал на потеху друзьям и с нейтрализатором голоса, функцией лишь для принимающей стороны. — И ещё этот человек не может держать акции иностранных компаний... Это его второй номер, домашний... Ну, вы правы, это ограничение есть ещё у министров, но подсказка на того человека, которого вы угадываете, прозвучала ещё в начале разговора. Я попросил обращаться к себе "Ваше Светлейшество". Ах, вы думаете, что это шутка..."       "Доверенные лица" принимали Лотара как своего, и тот веселился с шуток в адрес своей августейшей персоны и вертолётной площадки за забором у чёрного входа, "издержки профессии". Из сюжетов в "Мафии" рождались цельные и юмористические детективные истории, когда Герман в своих ролях никогда не указывал на Лотара, а Юлиус — всегда норовил его защитить или вылечить, уже вылеченного и убитого. Так, подумал Юлиус и не стал спрашивать, в своё время он и сделался заместителем канцлера.       "Отобрал себе друзей из вычищенного стада..."       "Но с ними приятно иметь дело, когда они вслед за родителями не опускают себя ниже плинтуса и не просятся с моста в Эльбу". Их нигилистический диалог на этом раздражённо прерывали.       — Давайте без ознакомительного тура опять? Все друг друга знаем.       — Нет, давайте познакомимся.       По очереди открыли глаза и вышли на улицу осмотреться мафия, проститутка, комиссар, доктор и мирный житель. Ведущий, Герман, медленно и вкрадчиво заговорил при свете уличного прожектора:       — Все в этом квартале знают друг друга в лицо и по имени, некоторые даже знаются много лет, но все показывают лишь одну сторону личности. — Каждый заглянул напоследок в свою карточку и кивнул. — Итак, Судная ночь. Город засыпает. Просыпается шлюха.       Лотар отогнул козырёк выцветшей тёмно-серой панамки с жёлтыми уточками, трижды вышедшей из моды и пережившей дарителя, посмеялся в кулаки с ведущим.       — Выберет ли эта горячая штучка своего постоянного клиента?       Юлиус насупился. Лотар пробормотал в ладони: "На меня не садитесь, я занят и верен своему партнёру".       — На кого она сядет? — поторопил его ведущий.       Утешив заместителя, господин доктор канцлер указал на него и надвинул панаму на лицо.       — Сделала свой выбор, ушла к самому зажиточному клиенту в квартале. Просыпается мафия. Мафия сделала свой выбор?.. А может, лучше его?       Смех. "Меня не надо", — шепнул Феликс. По траве зашуршали ботинки.       — Жертву никто не спрашивает... До его дома мафии ближе добираться, там легче скрыться... Нет, не хочешь? Отлично, будь по-твоему. Мафия заснула. Комиссар в отпуске.       — Это как? — шепнул кто-то, не опознаваемый по голосу.       — Пока город спал, комиссар уехал. В квартале анархия, беззаконие и разруха.       — Так нельзя играть! — Рихард, ещё ничего не выбравший, собрался отойти вслед за комиссаром, но по другой причине. Кто-то вслепую отхлебнул из своей бутылки.       — Представим, что на нём сидит проститутка, — буркнул Юлиус.       — А на ком она в самом деле сидит? — Ведущий не посмотрел на Лотара на случай, если кто-то взбунтовался и проснулся раньше утра.       — Теперь на комиссаре, — утвердил Лотар с загадочной интонацией. — Тот заказ не удалось выполнить, клиент сегодня не в настроении.       — Хорошо. Просыпается доктор. Кого он спасёт от кровопотери, достанет из петли?..       Рихард быстро указал на Юлиуса и отбежал, и неподалёку зашипели стейки на решётке-гриль, запах усилился.       — Доктор покинул нас, но через ассистента продолжает участвовать в Судной ночи. Перед поездкой на дом к следующему тяжёлому пациенту он успел вылечить пострадавшего от рук мафии. Забрезжил рассвет, и город проснулся.       "Доверенные лица" зашумели. Выяснилось, что проститутка улетела с безответственным комиссаром на юг, развеивая горечь несостоявшейся встречи с состоятельным, но угрюмым бизнесменом; в ту же ночь толстосум, мучимый депрессией от переизбытка роскоши и добитый половым бессилием, совершил попытку самоубийства, но на звонок доктору никто не ответил: участковый врач лежал у открытого окна, из простреленной головы сочилась кровь, сигарета тлела между белевших пальцев, и на ковре мелко стелился огонёк...       Феликс перекричал шум разгоравшихся углей: "Потому и просил меня не трогать! Кто бы вам угли размешивал?.. Лотар, на помощь!"       Лотара призывали как специалиста в области стейковедения: он по вкусу и иногда по виду точно угадывал, когда посолили мясо, на каком огне жарили и на какой счёт перевернули. Поднялся он и сейчас для экстренной консультации — а из гриля вырывался огонь как удобренный бензином, потрясал кончиками на уровне носа Феликса. Тот успел снять решётку и топтался с ней в двух метрах от костра на высоких ножках, растирал пепел на футболке, обтягивавшей пивной живот.       "Глянь сюда, его ещё можно спасти?" — он подлетел к Лотару, поднёс первые три куска мяса из шести, слегка обугленные с обеих сторон; о них бессовестно забыли ещё до того, как перевернуть. Но в остекленевших глазах вместо чёрного налёта на стейках отражался огонь. Озвереть перерождение Лотара не могло, как и переработать сгусток мысли в устную членораздельную речь. "Соскреби верхний слой и сойдёт!" — сказал кто-то сбоку и выручил его. Руки ослабли, и провалившийся эксперт уплыл в невесомости домой, спрятался за потемневшими стёклами веранды, пока Юлиус пытался образумить его, не вставая: "Доктор кулинарных наук, ты куда?"       — Сейчас я, правда, очищу их, и приходи есть! Первым оценишь! — Феликс не услышал ничего от Лотара и затих.       — Что-то собаки не видно.       — Если спала на веранде, Лотар её разбудит.       Юлиус не успел вклинить авторитетное мнение его заместителя, зажужжал пейджер. "Ты следующий после меня", — насилу разобрал денщик за опечатками; на фоне длился разговор:       — Начинаем заново, без шлюхи? Пока вторая очередь жарится.       — Только делай выбор не отходя от стейков, ладно?       — Идёт.       — Юли, что-то серьёзное?       — Отстаньте! Вы понадобитесь — я вам скажу. Что я ответить-то хотел? А.       "Чё".       "Я сейчас откинусь, и ты встань за меня. Будь паинькой".       "Сдурел".       — Ребят, извините, дело личное, но очень нервотрёпное.       — Без проститутки мы бы сыграли, но когда двое отпали...       "Лотар", "Ау", "Ты чё там" — без ответов.       "Пиво будешь допивать или новое принесу?" — его подтолкнули, и Юлиус вгрызся в липкое горлышко, залил в себя пресную тёплую лужицу со дна.       — Скоро стейки приготовятся, не рассредоточивайтесь. Счищается там?       — Ага! Юли, тебе с первой партии или со второй?       — Не трогайте меня, пожалуйста... — прошипел тот и, услышав лай Кирше, рявкнул на Германа: — Ты! сходи к нему! Когда он реально умрёт, я на тебя скину государство.       Голоса затрепетали, Герман послушно и молча побежал к господину доктору канцлеру.       — Ты уже закинул партию?       — Да.       — Кончим за упокой, выходит.       Юлиус повесил немой пейджер на ремень, разозлился.       — Да ничего с ним не сделается. До нас жил и после нас будет, чего вы раскудахтались.       — Неважно он себя чувствует, неужели не видишь? — затрепетал у его носа недавний мафиози.       — Я над этим работаю.       — Он скрывает от нас, но ему больно.       — Томас! Дольше жизнь — больше поводов для беспокойства. Побудьте во главе Саксонии сколько он пробыл и поймёте!       — Ему на юг хочется, — Феликс пробовал пошутить. — Свози его.       — Непременно, — проворчал Юлиус.       Не успело остыть мясо и перемешаться с соком помидоров на походных тарелках, из дома выпустили Кирше, она примчалась с лаем, и собрание переехало на веранду к Герману, пока их штаны не пострадали.       — А, надо было его спасать, а не стейки?       — Феликс, не до шуток...       Сердобольный Томас присел, тихо переговорил с Германом и перенёс Лотара в дачное кресло, положил его вверх тормашками, согнул так, чтобы голова не висела вертикально и чтобы ноги не соскользнули со спинки и в свободном падении не разбили нос.       — Уймите собаку! — Герман, не дожидаясь прямого к себе требования, вывел её во двор, запер дверь. Под потолком вспыхнула "русская люстра" на проводах.       — Острая нехватка спирта в дружеском пиру. Он дышит? — спросили у него ещё раз.       — Пульс почти незаметен, дыхание есть, но тоже медленное, — Герман сдерживал медицинские термины, боялся выглядеть всезнайкой.       — Засеките, когда он просыпаться будет, я его поцелую как будто искусственное дыхание делаю.       — Ироничнее некуда, Юли.       — Это постирония!       Широкий — "с горизонтальными затруднениями" — Феликс наклонился над бледным опавшим лицом господина доктора канцлера, потёр его холодные уши.       — Лютер! Тс-с, — шустро обернулся он, затем продолжил наседать с ударами по щекам и ушам. — Лютер, просыпайся! Лютер!       Томас тоже прильнул к телу, не заметил прилива крови или проблеска элементарных эмоций, но встрепенулся, когда одураченный Лотар разлепил губы и выдохнул; набрал больше воздуха в лёгкие и сил, с трудом, перевёрнутый, выплюнул:       — Заразы...       — Сработало!       Его резко усадили как подобает, зацепив его ступнёй тумбочку с ветхими книгами. Лотар не рассердился — не успел сообразить, что ему причинили боль и его конечностью побросали на пол ароматные жухлые томики разворотами вниз. Он развалился в кресле перед ободрёнными друзьями как король, с руками на подлокотниках, и постепенно освобождался от ватного паралича.       — Так, Лотар, — денщик обратился к нему, а он лениво хлопал глазами и возвращался в мир. — Я не возьму Новосакс, хоть ты тут действительно упади замертво. — Лотар молчал и заново учился хмуриться на суетного заместителя. — Ты был не в себе, написал мне и на меня же всё переложил, потому что у Германа нет пейджера.       — Уговор дороже денег... — Он снял трясущейся вялой рукой невидимый головной убор и вручил, обнажив зубы. — Бери.       "Этот как корона, что ли?" — шепнул Феликс Рихарду и поднял панаму с облезлого ковра, передал Юлиусу, и тот нахлобучил её на хихикавшего Лотара, сдвинул на затылок.       — Нет-нет-нет, нетушки. Ты не умер! И, по-твоему, по-товарищески было скидывать похороны всей Новосаксонии на любезного друга, а?       — Вы это о чём?       — Вас не спросили! — Гавкнул на Феликса.       — Лучше с тобой, чем в полном бесправии, — он устроился поудобнее, сложил руки на коленях, ссутулился. — Граждан я вышколил, но долго ли пробудет их самоуправление...       — У нас самый замечательный канцлер, — улыбнулся Томас, — и мы его чуть не потеряли. Только с того света, а первые мысли о государстве.       — А о дорогом преемнике не вспомнил, кабы он напротив не сидел! — возмутился Юлиус, увернулся от протянутой ладони Лотара и не дал погладить себя по стриженому темени.       Ни один наследник не продолжит вести его программу как следует, Лотар понимал, и яро открещивался от его назначения, но на практике, теряя сознание в годы обострившейся ипохондрии, он поддавался панике.       "Каждый мой обморок не кончался гибелью. А, нет, только в этой жизни, где я не резал пальцы за готовкой. Нет, и в этой тоже. Тепловые удары, магнитные бури, бессердечные твари". Любая царапина накануне сто третьего года потенциально стоила ему жизни. В чём Лотар и признался "доверенным лицам":       — Я испугался, что умираю.       — Пригодилось бы твоё искусственное дыхание! — сказал Томас его заместителю. Юлиус уничтожал его взглядом, но он смотрел вниз будто в сожалении, что сам не исполнил долг. — Мёртвого бы подняли, а живому...       — Молчи!       — Но вы мне непрямой массаж сердца всё-таки сделали? Или это что, невралгия? Грудина болит.       — Я на тебе сидел, — воскликнул Юлиус.       — Зачем? — Лотар не оживился так, как его приятели.       — Пока искусственное дыхание делал. — Пользуясь его заторможенностью, ещё сильнее размывал почву под его ногами и кресло под туловищем, ломал и корёжил реальность, в которую Лотару хотелось вернуться.       — Делал или нет?.. — Его утомляла неразбериха, и он был слишком утомлён, чтобы грозно призывать к порядку.       — Делал, я говорю! — Юлиус поправлял дело и торжествовал.       — Или собака поцарапала, — произнёс Герман, и за этим последовало едва слышное "убью".       — Она там стейки не доедает? — напомнил Лотар, и его подхватили со словами: "Пойдём посмотрим" и понесли как мешок несмотря на его рассеянное сопротивление. Юлиусу не достались его конечности, и он завертелся рядом.       — Ты никуда бы не делся со мной, ни в рай, ни в ад. У нас с тобой идеальная совместимость органов, я смотрел. Если твоё сознание пересадят в моё тело, ты не заметишь разницы.       Лотар прекращал виться в ненадёжных хмельных руках товарищей, затихал, пытаясь расслышать и переварить сказанное, найти нестыковки.       — А ты?.. А если кровь перелить?       — Так я об этом и говорю! Я твой личный набор запчастей, только одушевлённый.       "Этот сучёныш не поэтому мой заместитель!" — крикнул Лотар во всеуслышание, но у друзей не зародилось этой мысли, пока Лотар не бросился её опровергать.       Судьбы его и Юлиуса пересеклись в эпоху, когда поцелуй в губы между мужчинами мог ничего ещё не значить, обороняясь за бетонными стенами иронии-с-приставкой и опрометчивого юмора. Юлиус шептал господину о тайной символике гомосексуального подполья вроде тонкого пояска, расплетаемого на пояснице в знак приглашения и симпатии; кругом и всюду Юлиус имел связи с группами лиц, о которых Лотару случалось замолвить слово. "Ты шутишь про ЛГБТ, я шучу про каннибализм. По рукам?" — Однажды они распределили, кто чем действует на нервы. Юлиус как нарочно напоминал Рольфа, почти что влюблённого в Лотара вопреки идеологии, а статус убеждённого холостяка у обоих подкреплял закономерные слухи.       — Я, — твердил Юлиус, — не гей. Я даже целоваться с мужчинами нормально не умею. Сам зацени, какой я неопытный бездарь, — и тянулся к Лотару, запрыгивал на его кровать. "Отстань!" — Лотар верил ему на слово.       — В начале пути, — говорил он в другой раз, — ты обещал их стерилизовать, всех поголовно?       — Да, перестарался. Это даже в популистскую повестку не вписывается. Живут они, трудятся, ничем от гетеросексуалов не отличаются — безобидные люди. Какое мне дело, с кем и как они свободное время проводят? Меня не должно это беспокоить, как и их моя личная жизнь.       — А как же размножение?       — Заставлять тоже вредно. Как я по себе сужу, принуждение ничего не даёт, лишь отталкивает и настраивает против властей. Лучше не быть родителем вовсе, чем быть тираном. — Он метал зубочистки двумя пальцами в коробочку у стены, за много лет доведя навык почти до совершенства.       Расписание главы Новосаксонии не перечило скуке бессмертия. Лотар разучивал нейрогимнастики, трендовые походки и пляски, подбрасывал до шести яблок без путаницы и без единого напряжения извилин. Выходил с собакой на пробежки или велопрогулки, вставал на лыжи и сноуборд, ролики и коньки, упражнялся в спринтерском беге, плавал, вручал заместителям ракетку, летом рылся на огороде. Штудировал философов и до потолка загромождал личную библиотеку избранными многомудрыми трудами — "собирал плоды с древа познания как можно скорее, пока урожай не сгнил на ветках". "Диктатор — учёный! Столько всего изучил, однажды и сам философское эссе родишь!"; Лотар называл его "компиляцией всего сказанного за полторы тысячи лет, делом одной ночи".       — Разумно, — Юлиус подпиливал ногти у зеркала. — Я сам бы открыл бар знакомств для этого мирного народца. "Параграф 175", а?       Предложение повисло без согласия или отказа; однополая любовь допустима, но поощрять ни к чему, Юлиус прекрасно это знал.       — Вашбродь, а ты почему жену не заведёшь? Меня-то в Институте подрезали, а ты? И подозрения от нас двоих отпадут, и...       — Начни с себя, вступи в платонический брак, — усмехнулся Лотар.       — Ты дольше меня живёшь, это во-первых. Во-вторых, пример подашь саксонцам.       — Сколько лет я долблю, что женат на Новосаксонии...       — Но в постель-то ты её с собой не положишь.       — Зачем сразу... С моей Надеждой Крупской я двадцать лет держался.       — А?       — Я фигурально! Обожаю умных женщин, а уж если у нас совпадают взгляды...       — В них-то, думаю, недостатка нет в стране. У тебя, как блог полистать, столько фанаток!       — Одно дело фанатки, и совсем другое — жена...       — Ты опять начинаешь?!       — Негоже бессмертному вступать в серьёзные отношения со смертными.       — Что позволено Юпитеру, не позволено тебе? — фыркнул Юлиус без зазнайства, что запомнил и интерпретировал эту строчку. — Не смеши.       — Я серьёзно. Ты бы решился на это, зная, что переживёшь её?       — "Сто третий год, в сто третьем году я умру", — передразнил Юлиус. — Влюбитесь сначала, а потом будет по барабану.       — В тебя, что ли?       — Да как хочешь. По-настоящему бы ты кого-нибудь полюбил, а мы всё хихиньки да хаханьки.       — В отличие от тебя, шкета, несколько раз, и всех любимиц я на тот свет проводил.       — И меня проводишь?       — Разумеется.       — Будешь по мне скучать?       — Скорее уж ты не захочешь со мной расставаться, — Лотар поддел его коронную область юмора.       — Да. Смотри у меня: если не найдёшь жену, я растрезвоню, что мы в отношениях.       Господин доктор канцлер чуть не метнул зубочистку Юлиусу в прищуренный глаз, но настойчивость сошла заместителю с рук.       Лотар предусмотрительно не заводил семью и отпрысков. Ребёнку он по-родственному, в маразме или вне его, неизбежно надоест, — или сразу произведёт на свет будущего тираноборца. Невзначай завербованный, тот, наиболее близкая к диктатору душа, вынесет компромат и озвучит его слабые места. При ином раскладе мятежники увезут детей поодиночке в разные части света, захватят благоверную в заложники, используют их как лучшую наживку в ушлых когтях оппозиции, и если Лотар предпочтёт их судьбе личную и государственную безопасность, умалит тем самым ценность брака в глазах граждан.       Он оплошал десятки лет назад, высказавшись в блоге: "Трахайтесь для поддержания тонуса и настроения сколько угодно, но при зачатии, нежелательном с точки зрения закона, мы не станем ждать девять месяцев, а достанем ребёнка, как только о нём узнаем" — Юлиус взял в оборот резюме этих гусарских полуночных строк. На важных мероприятиях, перемежая с неуместными, но убойными анекдотами, или посередине интервью господину доктору канцлеру шептали на ухо: "А после всего по бабам?", и Лотара не устраивало лишь то, как Юлиус называет проституток.