6.1.

      Герман — редкостный зануда, одушевлённый робот, и Лотара изредка даже воротило от его безупречности и неистощимой прилежности, учёной пародии на Уве, как и от всех людей кратно более правильных, чем он, Лотар, великий шутник и проказник. Однако сегодня, в зловещем одиночестве, отсутствии всякого ухода и солидарности и в предчувствии самосуда суетливому Лотару жизненно необходим был холодный рассудок рядом. Внезапно он привязался к Герману крепче, чем к потерянным друзьям, полюбил его не постироничной гомосексуальной любовью, как Юлиуса, и не как родного сына, а как неподкупного благодетеля, заступника, так, как любила Астрид его самого. Он волновался за благополучие канцлера в мятежной столице, бился в панике как влюблённая школьница, когда он отделывался грубыми и сухими односложными фразами.       "Не могу бороться, я не знаю, как! Автор, ты зачем?" — ныл Лотар, имея в виду овладевшую им первую редакцию, очарованную мистикой вопреки вере новой редакции в доказанное божество. Его разразило влечение к наследию дохристианских германцев, он преступно позаимствовал у Юлиуса дневник в плёнке и в голодной бессоннице наполнил зеркальными рунами. Эта страсть вызвала бы резонанс в Саксонии, безумствуй Лотар на закате лет канцлером в резиденции, с электроникой и блогом.       Лотар переменил отношение к рунам, признал, что в Системцайт жил дураком и тяготел к древней письменности легкомысленно, по интуиции, наделял её несвойственными силами и качествами, но вряд ли осуждал себя. Он хватался за расхожую тогда эзотерику, вникал в первые встречные таинства, стремясь к бессмертию и затем в Берлин к возмутителю немецких нравов. Он может погадать и на кофейной гуще, и по вороньему граю, если автор соблаговолит. Она его Вотан и кто угодно свыше.       Сегодня Лотар, чувствуя в язычестве опору, трепетал перед любой святыней; ударился бы и в религию Коутса из посмертного благоговения. Нелепо снова общаться с верховным богом и взывать к регрессу, возвращению его сущности в положение смертного, откату до врождённых свойств, отречению его от высшего проявления человеческого духа по Ницше.       Богоподобие Лотара — то, что также надлежало перерасти, перешагнуть, и ему не перешагнуть изнурённую, когда-то животную плоть. Лотар сам же отрицал религии и отвращал от них граждан нового мира, духовной микрорасы следующей ступени эволюции приблизительно по нью-эйджу и Джулиану Хаксли.       Он проснулся ночью от грохота далеко в лесу, не поторопился списывать шум, поистине раскатистый гром под развеянной по небу чёрной ватой, на агонический вздох рассудка или крайне натуралистичный сбой воображения. Над деревьями не взвился пожар, в открытые окна не просочился едкий дым, но Лотар провёл следующие сутки в полной уверенности: Герман из вечной признательности выслал за ним вертолёт, и его подбили на подлёте к загородному дому, на отведённую площадку, которую Лотар за весну-лето не прибрал и не остриг.       Автомобиль канцлера, перенятый у Юлиуса и управляемый лично Германом, опередил агентов, так и мечтавших взять Лотара тёпленьким на террасе и выпотрошить его тревожные чемоданы со всем драгоценным и первостепенным скарбом. По дороге он не встретил ни следа воинственного похода на боязливого диктатора —  всё строго по плану. Как бы ни спешил Герман обогнать гипотетическую облаву, он кропотливо парковался не вблизи вертолётной площадки, — и Лотар, из окна второго этажа пожирая глазами тьму с машиной посередине, чуть умозрительно не посадил в её водительское кресло Юлиуса и окончательно не спятил от превратностей судьбы и феноменальной щедрости автора. Свет в рыжем пластиковом рожке люстры не подчёркивал его силуэт, и вдруг он вспыхнул и подчеркнул недвижимую согнутую фигуру с руками на стекле.       Герман не посигналил чёрной статуе, будто сам поостерёгся анонимного выстрела из кустов, как бы наёмник не подстрелил и его заодно.       — Герман? — раздалось на крыльце. Лотар не стал наряжаться, для начала вышел удостовериться, что приехал его союзник, тем более тот, чей приезд показался ему самым правдоподобным.       —  Говори, куда тебя отвезти!       Решение не задержалось, к удивлению самого Лотара:       — Я умру здесь!       — Не скромничай, батарея заряжена больше, чем на девяносто процентов.       —  Я не...!       —  Если ты не подойдёшь ближе, я всё равно перейду на шёпот. Мне ценны мои голосовые связки, — твердил он, когда Лотар уже крался к нему, пригибаясь как в разгар перестрелки. —  Разворачивайся за вещами! — Подождал, пока Лотар скроется за дверью и выйдет с тремя чемоданами, переодетый. — И я без шуток тебя спрашиваю: куда мы поедем?       — Прочь.       — Конкретнее, — они оба шептали, по примеру друг друга присев с правого бока серебристой угловатой машины. — В Швейцарию, постоялый двор для беглецов?       — С Юлиусом туда уже ехали и не доехали.       — Юлиус твой  —  гондон! Где сейчас этот безалаберный кретин?       — Ещё слово о нём, и ты едешь обратно без меня.       — Договорились, — прошипел Герман. — Полезай.       — Задам тебе такой же вопрос, что и ему, — продолжил Лотар, забрасывая чемоданы в салон. — Надеюсь, ты найдёшь ответ.       — Ну? — Он выкатил в сторону накатанной просёлочной дороги с шорохом земли под колёсами.       — Поедем транзитом через Баварию и Вюртемберг?       Герман молча выехал на главную асфальтированную дорогу в местечке, и Лотар смирился, что в глубине души Герман  — такой же ветреный, беспечный гондон. Вдруг он подал низкий и внушительный голос: "Да". Лотар занялся воспоминанием, к чему относится "да".       — Ждал меня? Я думал, ты полчаса потратишь на сборы, — возобновил разговор Герман, наблюдая за автоматическим шевелением руля.       — Отнимая у тебя из графика канцлерские минуты на вес золота? — рыкнул Лотар и успокоился. — Нет, я ждал повстанцев. Упростил им дело, сэкономил время на обыск. Швырнут сумку с документами в костёр и готово.       — Ты так скоро сдался?       — Легко бороться, когда знаешь в лицо угрозу.       Герман не отозвался.       — На Дрезден кто-нибудь нападал?       — Я бы рассказал о подпольных сектантах, рыщущих в поисках твоих кровных родственников, чтобы выцедить из их клеток остатки душ людей, убиенных тобой невинно и не в согласии с их судьбой, но ведь ты снова заснёшь и не будешь слушать.       — Я уже как будто сплю. И слышу во сне то, что ты вовек не рассказал бы.       — Вот и ложись, — отрезал Герман. — Я тебя разбужу в Швейцарии или в пограничной зоне, если понадобится.       — Я не засну.       — Тебя ещё дергает?       — Иногда, независимо от повода, обстановки, собрания, времени суток... — Он уткнулся лбом в переднее сиденье, где сегодня для конспирации не отважился сесть.       — Во всяком случае, тебе не воспрянуть духом в Саксонии. Крошка Цахес не встретит революцию мёртвым в ночном горшке.       — То есть, я мёртв, но меня ищут как живого?       Герман обманул его ожидания и не отослал к недавней реплике о де-факто мёртвом лице.       — Поразительно, как поздно ты осознал это несовпадение.       — Но тем не менее!       — Ты по умолчанию примешь за сновидение всё, что тебе не понравится, так что я позволю себе раскрыть некоторые свои карты. Ты готов?       — Ага! — Лотар в полный голос подтвердил, что не уснул.       — Я в первую очередь был заинтересован в итогах эксперимента над тобой. Того, в так называемом "отсеке". Твой мозг ещё не вытеснил в подкорку этот дурной опыт?       — Нет. И я тебя разочаровал? — Он проявил чудеса сдержанности.       — Мы потерпели поражение. Ты не поддался угнетению так, как мы рассчитывали, и тебя не удалось опустить до моего уровня.       — При чём здесь ты?       — Тебе во вступительный день озвучили цель эксперимента, хотя не обязаны были по регламенту Института.       — Значит, твоё частное постановление. Из меня делали ведомого пост-человека, но ты...       — Я и есть пост-человек. Как раз ведомый. Захочешь, нарочно так подводку не растянешь, как с тобой, тугодумом! — Герман, не снимая автопилот, хлопнул по рулю в негодовании. — Я только о том не пожалел, что я безраздельно управлял государством и служил родной Баварии на троне соседней страны. Верёвки из тебя не совьёшь, ты тормоз, зато води тобой как пожелаешь, плети сказки, ограниченные одной фантазией.       — Например? — Он усомнился в преданности всех "доверенных лиц" разом.       — Возвести в культ размытую небылицу о "пропаже без вести" Юлиуса и даже после ареста наших общих приятелей хранить надежду, что он жив... Сильно. Сильно и ловко: ты не упрекнёшь себя в поклонении трупу, если не согласишься с фактом убийства. Пусть тебя не расстраивает, солдатку, что он услышал твои сообщения в пейджере; к моменту их записи он уже был в состоянии пожертвовать тебе всё тело целиком.       — Ты и убил его, пустил на мыло!       — Не я, а твои любимые агенты, но, в общем, ты прав. Он не сумел внушить тебе практичность пост-людей, и я понял, что вы оба безнадёжны.       — И "наших общих приятелей"?!       — Имитация активной розыскной работы "агентов", — ответил Герман с той же издёвкой.       — Почему ты меня не угандошил сразу?       — Я уже говорил, — по тону его голоса Лотар предположил, что Герман закатил глаза. — Я намеревался перевоспитать тебя, и повторяю, ты стал ещё более невосприимчивым.       Лотар наконец-то поблагодарил автора за тёмные корни, за несгибаемую и гордую верность идеологии.       — А если бы раскаялся?       — Тебя поместили бы в другую тюрьму, и ты наблюдал бы оттуда тысячи лет, как твой заявленный метод тысячи лет разрушает и травит Новосаксонию, и твоё мнение как законодателя не будет иметь вес, как сейчас. Если её существование напрямую зависит от твоего, то твоя жизнь поддерживалась бы искусственно несмотря ни на что.       Дремота разлагала мышление и сосредоточенность Лотара в самый неуместный момент: привычно жужжал двигатель и шипели колёса.       Его настигла проблема как в "день инструктажа" в отсеке: собеседник вывалил тонну шокирующих данных без частных ремарок и вводных, голова спросонья пыталась закрепить все неясности, под напором новых и новых фактов иерархия рассыпалась, так что под конец пламенной и суматошной тирады внутри звенела тревожащая пустота.       Герман сам и надоумил Михаэля так обращаться с Лютером.       Единственное, что увязло в кратковременной памяти, — цепенящее раздражение от насмешек Германа над собственной склонностью усложнять свою речь, а значит, и над фрагментом его идеального образа. Задумывайся Лотар о пост-людях и осознанно контактируй с ним чаще раза в десять лет, он допустил бы вывод, что он в И.Г.Т. испокон веков выращивает свою их породу.       Пост-люди за границей давно не питаются электричеством, они избавлены от копчика и зубов мудрости, научены иронизировать над окружением и собой, хлёстко задевать, дразнить, манипулировать, творить неотлично от живорожденных, шутяь не по руководству для комиков.       Герман вещал, бездельно положив руку на самостоятельный руль: "Мы улучшены до того, что ты за двенадцать лет не заметил разницы между мной и живорожденным. Если нас смешивают из генетического материала отца и матери, как меня, то эта порода мигрантов защищена и свободно интегрируется в Новосакс. Я совершеннее тебя во многих аспектах, но никогда не утверждал превосходство над простолюдинами, легальным сортом, в отличие от этого легального сорта".       Возможно, Герману ещё недоступно подлинное сочувствие галлюцинациям, экзистенциальному ужасу, истерическим эмоциям не по теме, — и так ли оно необходимо ведомому пост-человеку? Ему задали инструкцию по внедрению в теснейший круг друзей господина доктора канцлера, захвату власти и диверсии, и большего, чем для обольщения Лотара, не предоставили.       Поэтому-то Герман, в два счёта приобретший гражданство гость из южной Германии, не вынес глубинных воспоминаний из младшего школьного возраста и ранее, и Лотар, сам с путаным происхождением, отзывался наивно: "Храни свои секреты" или "В какой пещере ты вырос?". Герман кружился вокруг него в критические минуты с первой медицинской помощью, притворялся интеллектуалом и прагматиком, выгодно выделялся этим из "доверенных лиц".       — ..Сажал именно меня поддерживать кесарев стол, чтобы не раскачивали всякие, что самое ироничное.       "Не спать, не спать, не спать..." — Лотар забегал глазами по салону, наткнулся на трёхметровый белый моток в лапке на полоске стены. Машина на автопилоте, дорога пустая, без свидетелей.       — Зачем он тебе? — Герман не обернулся. — Я слышал, как щёлкнул держатель, у меня острейший слух.       Лотар перекинул провод через его голову, затянул на шее и подголовнике, не встретил никакого сопротивления, перекинул ещё раз.       "Ещё на два тура хватит, закрепи туже", — прохрипел Герман, покачался в попытках заглянуть неистовствующему пленнику в глаза. Его лицо не бледнело, не багровело и не серело, губы не хватали воздух по-рыбьи, в прищуре читался не испуг, а ехидство. Лотар расшиб кулак о его висок и ухо, всадил штекер провода в кожу над петлями — ни гримас боли, ни гематом.       "Мы совершенные, кхе, и выносливые. Укуси меня".       "До Баварии не доживёшь!" — Он продолжал молотить, трепать за волосы и царапать, стиснув зубы.       "Спорим?" — сипел Герман не от удушья, а от механического сдавливания, улыбался, когда его череп безуспешно ломали о непробиваемое стекло. Лотар прижимался к креслу, впивался костяшками пальцев в его трахею, а навстречу им по соседней полосе ехал грузовой беспилотник.       Две мысли: необычный способ умереть! Автора, должно быть, посадили туда на складе как в бесплатное такси до города! Лотар без проблем, рывком дотянулся до руля и увёл набок, под предупредительные фары. Беспилотник замер по сигналу датчиков, но легковушка Германа — нет.       Вскрик. Невредимый Лотар откинулся на спинку невредимого заднего сиденья. Невредимый Герман оглянулся на него.       — Что случилось?.. Ты опять уснул. Не хочу тебе больше ничего рассказывать.       Лотар не расслышал за своим дыханием и сердцебиением. Провод раскачивался где висел, и за автопилотом сидело то же неуязвимое чудовище.       — Давай тише поедем.       — Мы на автобане.       — Сверни и сбавь скорость. — Он делал страдальческий голос, концентрировал зрение и всё подвластное внимание на интерьере, нет ли вокруг острых предметов, не приколота ли к штанам забытая булавка. Герман расчистил салон от визуального шума, убрал фенечки, подвесные ароматизаторы, статуэтки на солнечных батареях.       — Уверяю, агенты не целятся в нас камнями или пулями из укрытий, но настигать вполне могут.       — Мы как муха на белой скатерти! Поверни на следующем, пожалуйста! — Он шустро повязывал провод на талию под рубашку, перекрикивал щелчки и тугой скрип силикона. — Там-то мы медленнее поедем?       — Зачем медленнее? — Герман посмотрел на него с опозданием, но достать руки из-под одежды Лотар не успел.       — Меня укачивает. Ремень, вот, поправляю.       "Господи, спасибо, что рубашка длиннее!" Он повозился в районе несуществующей бляшки и притворился, что ему стало чуть легче.       — Боязнь скорости — это не про тебя.       — Сейчас я на всех фронтах истощён. Буду признателен, если ты притормозишь где-нибудь за поворотом. — В ответ молчание. — Я не сбегу. Если со мной не выйдешь, то я всё равно позову на помощь.       — Мы сойдём с дистанции, и к нашему маячку из Баварии выедет подкрепление. Ты не успеешь оторваться от погони.       — И не мечтаю.       "Блефует!" — подумал он. Герман действительно скрутил число на спидометре, электромобиль покатился в сосновый лес. Лотар не представлял, что найдётся местность темнее пашни под открытым ночным небом; справа и слева ничто не отражало свет. Деревья сгрудились вдоль трассы, между ними не протиснулась бы и конница; их частокол укрепляли заросли по пояс. Машина объезжала фрагмент крепости, и он тонул в бездне, пока задние фары снова его не подсветят и не вырежут из тьмы.       Дорога шла зигзагами, Лотара валяло по салону, но фыркать и капризничать напоказ он не стал; Герман покинул автобан и еле двигался, как он и просил.       — Зачем я баварцам? — ворчал Лотар, изображая плохое самочувствие.       — Всей Германии.       — Вы не поделитесь трофеем, так?       — Земли сражаются за твоё тело, но поодиночке и не разглашая факт сражения.       — Я не для того отсоединился, чтобы на мою жизнь посягали! — Уныние воплощалось в реальность.       — Они борются за права человека во всём мире. Им кусок в горло не лезет, пока мы содержим узников в Институтах против их воли!       — А раньше?       — А раньше мы с твоими родственниками не выносили здешние гуманитарные кошмары на общеевропейский суд!       "Тим работал на тебя... И Михаэль, он точно не актёр?"       — Но я же не государь.       — Дело твоё живо, когда ты жив? И ты не избавил меня от долга его продолжать. После тебя хоть потоп.       Пауза.       — Меня будут препарировать в Баварии?       — Не тебя, а труп твой. Обследуют феномен твоего бессмертия и постараются найти, как ты его добился раньше учёных и эзотериков.       — А здесь меня просто сожгут! — Проблеск радости и любви к отечеству.       — Вероятнее всего, пустят на возобновляемое донорство.       — Да, это логично.       Его молнией озарила очередная отсылка на нестандартную смерть. Даже не так: на условную смерть, поддержание в свежести как господина Ингольфа. "Какой я востребованный", — выдохнул он. Ему милее погибнуть от своей государственной системы, чем зарубежной; исторически сложилось, что Лотар не уважал Баварию и сам не знал почему.       "Если гора не едет к Магомету, он сам к ней приедет из Германии". Лесные твари не попадутся на пути до рассвета, и наряд перехватчиков сам собой причислялся к ним. Петлять и догонять манёвренное авто за сотню километров от границы, от баварского района Хоф, непростая авантюра.       — Я так и не отдохну в Швейцарии...       — Я на страже твоих патриотических чувств. На чужбине только умирать и только под давлением обстоятельств.       — Мне гложет душу одна Бавария. Что, если б я потребовал её обогнуть?       — При объезде мы через Тюрингию приблизимся к Гессену, с которым я, так вышло, дипломатически разругался. В ином случае мы пересечём южные регионы собственно Чехии и весь западный аппендикс Австрии; с ними я тоже оборвал контакты, когда отстаивал интересы родной земли. Следовательно, объезды иначе как через Баварию и Вюртемберг для нас перекрыты.       "Есть третий путь: назад", — не пошутил Лотар.       — Куда мы тогда направляемся? — Воскликнул в той же манере, но с долей юмора.       — Неважно куда, важен момент, когда тебя доконает морская болезнь и ты попросишься на улицу.       — Причаливай.       Лотар промигал или ещё не заметил точку для хорошей стоянки с полянкой неподалёку, где ему будет удобно беседовать с Германом, заметать следы и откуда делать ноги от баварцев. Герман остановился вплотную к кустам, и Лотар с фонариком прорвал их тучный фронт, стеснительно затерялся за стволами; друг распахнул дверь и проводил его взглядом, остался сидеть наполовину на свежем воздухе.       Лотар оперся на щербатый ствол, ровесника себе, наклонился и поднял ветку пятнадцати-двадцати сантиметров; прошёл чуть дальше, собрал шишки, заменил палку на более изогнутую и крепкую.       — Герман! Подойди! — Он сымитировал больной, грудной голос. Наставил светодиод на Германа, и едва скрываемое злорадство сменилось недоумением: его предатель полностью отключил электромобиль, вышел и не приложил карту к сенсору обыкновенным жестом. Так серьёзно завис над загадкой автомеханики, что роль симулянта отошла на второй план.       — Ты в порядке. Что ты подобрал с земли лёгкое и длинное?       Лотар одной рукой вкрутил фонарик в траву светодиодом кверху, показал всё сразу в другой.       — Шишки и вот такую палочку. — Уронил лишнее для удобства, наставил сокровище на бесстрастного Германа как маленькоё ружьё. — Пау-пау.       — Очень смешно.       — У тебя острейший слух, да?       — Да.       — А-а-а-а-а!!!       — И шумоподавление. Хорошее чувство юмора. — Герман и бровью не повёл.       Лотар взмахнул у его уха и не успел оглушить, тот перехватил запястье. С этой хваткой второму канцлеру впору было давить сок из неочищенных цитрусов или воду из пемзы, а не расписываться за Лотара. Везучим ударом кулака он, лабораторное дитя из заплаток, раскрошит череп или сомнёт рёбра с тем же каменным лицом, каким тревожил Лотара всю дорогу.       Кодекс чести не разрешал Лотару отвлечь его и победоносно атаковать со спины или, не отвлекая, в пах; "Он вообще чувствует боль?" Скорость реакции Германа должна быть потрясающей, а мышцы шеи и позвонки столь же крепкими, как кистевые жилы; традиционный приём обречён на провал и обоюдное его выполнение.       — Покажи, на что способен, пост-человек старой закалки. И докажи этим моё превосходство, о котором я так долго молчал.       — Ты прочнее углеродного волокна.       — Именно.       — Ты не знаешь, как воплотить задуманное, и будешь водить меня у деревьев, но я не устану. Координация ни разу не подводила меня.       — Тогда почём ты знаешь, плохо мне или нет? Тебе знакомы концепты тошноты и укачивания? — Лотар не собирался забалтывать Германа, а интересовался искренне и без намёков, и Герман напрягся, как бы обнаружив в его вопросе поверхностное и сырое отвлечение, недостойное стратега. — Ау!       — Разумеется, знаком. Для здорового человека это индикатор нарушений в организме, а у меня, всё же, биологическая природа. — Лотару показалось, что он шуршит кроссовками по направлению к нему.       — Регенерируешь после смерти, как я?       — Ещё не приходилось умирать. — Герман не отпускал его руку, сжимал всё сильнее, и Лотар переставал её ощущать.       — А по опыту других пост-людей?       — Сколько пост-людей, столько вариантов их сборки и способностей. Наша прослойка гораздо разнообразнее, чем человечество эволюционного склада когда-либо было и будет.       Подкрепление из Баварии где-то за горизонтом неслось кортежем к ним на столб светодиодного голубого света.       — Покажи ещё раз палочку, — Герман протянул свободную руку. — Я оценю, сломается ли она о мою кожу.       — Лучше я покажу, где я такую взял.       — Я как действующий канцлер не желаю кланяться предыдущему в его худшем воплощении и состоянии.       — Но ты можешь ответить ещё на один его вопрос?       — Как и на остальные.       Он двигался к Лотару, и колено почти упиралось в колено. Лотар насильно отбрасывал коварные мысли о психологическом оружии, которое скорее ударит по нему самому, чем по невозмутимому Герману.       — Юлиус сам завещал мне биоматериалы?       — Его образ жизни не внушал почтения, и он обязан по смерти послужить землякам независимо от своего желания.       — Тебе ли судить о почтении? Ты не знал его!       — Как и ты не знаешь девяносто девять процентов людей Новосаксонии, но судишь по их эффективности. Ты не знал меня! Не знал, что твои так называемые доверенные лица доносили мне о каждом твоём чихе, говорили тебе то, что я заставлял их говорить!       — Никто не навредил Саксонии как ты!       — Взаимно.       — Ты изувечил меня.       — А ты — шесть миллионов саксонцев.       "Шагни уже!"       Толчок в опорную ногу, рывок к себе, концом палки в глаз, спиной к дереву. Фонарик повалили пяткой, и оба провалились в ночь, мрак застелил еле стонущего Германа и хищного Лотара. Чёрные потоки по левой половине лица, причет, омерзительный до дрожи, — растерянная жертва. Он перехватил торчащую палку как убийца нож, вдавил её в глазницу, на носочках склонился над раскрытым ноющим ртом, над мокрой щекой. Хруст. Герман вдохнул и обмяк.       Контроллеры никогда не повторят эти ощущения.       Тело пост-человека рухнуло без отпечатков пальцев Лотара, тот упал вслед на корточки и с приложением сил поболтал грязной, занозистой деревяшкой внутри черепа, подолбил и размягчил мозг. "Лоботомия!" — гремело в нём и просилось наружу маниакальным, заносчивым смехом. Где Лотар первой редакции, там насилие и кровопролития.       Жизненно важный орган, определяющий судьбу и статус, второй после глазных яблок не поддающийся замене, он размолол в кашу как сумел, пока палочка не разломилась от упругости серого вещества, не застряла в липкой впадине. Под руку подвернулась вторая, более рыхлая и тонкая, и пронзила второй глаз, воткнулась и немного вкрутилась в горло. Провод опутал конечности и согнул тело лодочкой.       На месте Германа Лотар погнушался бы воскресать инвалидом по зрению.       Мимо электромобиля не проезжали машины, не свистели пули и дроны. Чемоданы лежали в салоне, запертые как музейные экспонаты за тонированным сверхпрочным стеклом. Лотар проверил все карманы трупа, посветил в уголок водителя — так и есть, карта осталась там. Герман как заранее чувствовал, что ему не уйти живым от отморозка с отросшими корнями, будь он хоть целиком из титана. Обошлось без деморализации: Лотару дорогого стоит даже иронически поцеловать мужчину.       Лотар мчался куда вздумается то вдоль заброшенной трассы, то в чаще, то вновь отдыхая на гладкой обочине — удирал не от преследования, а от злободневных раздумий. Он горько сожалел, что отправил павшего воина к Вотану через кусочек сосны.       На бегу он вдруг напоролся на гениальную теорию и замедлился до спортивного шага. У порядочного канцлера нет времени или безрассудства везти гражданина в соседнюю землю после полуночи, жертвуя качеством сна ради, более того, противного задания. Оригинал Германа спал в резиденции, а копия, сшитая по его подобию из его же запчастей, катала Лотара по стране, отвечала на его вопросы, как ответил бы Герман. При любом раскладе пост-людей здесь, в Новосаксе, дозволено унижать, гнуть под нужды хозяйства и парафилий, существ ниже собак и мух по рангу происхождения.       В щелях меж стволов, над хвойной пеной, во всём прохладном воздухе забрезжил рассвет. Лотар шёл и шёл, верхний слой кожи слезал над пяткой в тряпичных кедах. Конечности были усеяны короткими чёрными волосками, выпавшие прозрачные не продлевали род и давали буйнопомешанной дикой скверне заместить себя. "Что за метафоры!"       Он многое бы отдал за случай посчитать страницы автобиографии до корки, даже не заглядывая на текст последнего абзаца — известно, что там он погибнет, но что перед этим следует? Каким же эпическим образом он сотрёт Новосаксонию?       Он походил на Заратустру, испытавшего нечто — "трансцендентальное", выпалил Лотар в уме — и идущего учить этому. Чему Лотар научил бы людей? Мудро поступаете вы, филистеры, что никому не доверяете. Я свергнут, а потому вправе учить. Я жил и снова начал жить без морали, и вы, саксонцы, спустя три поколения готовы жить так же. Я канцлером учил вас, вы переждали как бурю мою агонию, — теперь катитесь в небытие божественной расой, господа сами над собой!       Солнце разгоралось за рассеченными облаками над горизонтом, луга насыщались красками. Лотар спал, и ноги несли его по обочине, по просёлочным дорогам. Пятна разнотравья на пустырях, мелкие соцветия, волны на поверхности густого спутанного моря. Кроткая позолота слетела с зелени, со звездами потухли орбитальные спутники, по сторонам зашуршали насекомые, засвербели полевые птицы, а Лотар шагал и шагал к населённому пункту на пригорке, откуда бы оттолкнулся после небольшого привала.       Сверкала и переливалась речушка по правую руку, пологий склон к ней изрезали следы автомобильных и велосипедных колёс. Тропинка по диагонали вела к побитому короткому пирсу. Лотар спустился мимо него к ивняку, тенистому оазису. Разбросанные доски зачавкали под подошвами в вечно размытой земле, лягушка вынырнула из травы и снова провалилась в неё. Узкая почерневшая лавка для одиноких созерцателей могла развалиться от пристального взгляда. Из склона пробивался родник и струился под настеленным мостиком, впадал в реку, точнее, в рыхлое болотце на берегу.       На дереве, над расщелиной сидела, вытянув и оперев ногу на противолежащий ствол, девушка в тёмных джинсах и белой футболке без рисунков и надписей. Она весело помахала Лотару и не услышала приветствия; он улыбнулся и с неопадающей улыбкой добрался до ключа.       — Пить можно? — Он ополоснул руки и лицо под холодной прозрачной нитью, с визгом оттянул рукав с бурыми разводами и потрепал в воде.       — Идёшь окровавленный и радуешься! Хорошо, никого не встретил! — Девушка наклонилась к нему.       — Пить отсюда можно?       — Да! Тут полно лягушек.       — Ты от них спасаешься? — Лотар утопил хихиканья в пригоршне, смыл с кристально чистыми брызгами.       — Люблю вскарабкаться повыше и отсидеть зад в скрюченной позе. И боюсь раздавить, да. Тут лавочка есть, отдохни с дороги.       — Пока не надо.       Чуть позже он сел, и сухая гнутая перекладина отклонилась назад, затрещала, но выстояла под его весом. Девушка с толстой растрёпанной косой устала сворачиваться в спираль и смотреть на Лотара через плечо, соскользнула на его уровень.       — Это Эльба? — Сквозь кустарники он видел на другой стороне широкий и безлюдный песчаный пляж.       — Чопа́у. Или Чо́пау.       — Чо́пау, спасибо.       — До Эльбы ты бегом не добежишь за половину ночи, — она старательно чеканила слоги, упрощала Лотару разговор. — На Майсен путь держал?       — Тебе виднее.       Автор стояла к нему полубоком, и он думал без пренебрежения, почти с нежностью: "Вот коротышка"; её чёрная с винным отливом макушка не дотянется ему до плеч.       — По раннему замыслу тебе недалеко было туда добираться. Постучал бы в конезавод Миллеров, потребовал свою лошадь, Жемчужину... и грохнув администратора, поскакал бы...       Лотар позабыл придраться к очередному акту кровожадности.       — К Ингольфу! Да. Хотел, чтобы меня символично забили у изголовья его криокамеры. Агенты вообще существуют, те и эти?       — Догнали бы тебя, — усмехнулась автор, оголила ряд маленьких верхних зубов. — Можешь себе ответить, просто высказать мнение.       — Мне так плевать... Много осталось страниц?       — Относительно других сцен для этой заметок было много, но не всё пригодится. — Она замедлялась неестественно и гадко, но хотя бы искусственно, без заметной помощи препаратов и веществ, — а страниц по факту окажется ещё меньше. Мне поторопить события?       — Я только что угомонился!       Автор развела руками, покопошилась в сумке, висящей на суке глубоко в листьях, забормотала, проверяя Лотара на отзывчивость к нарушению блаженной тишины:       "И сложности были..."       — Погромче.       — Говорю, отследили бы тебя на лошади на раз-два. Мало кто рассекает верхом по лесам и пустырям. Собаки мигом напали бы на след, да и хрупкое животное лошадь. Я своей переменой планов сберегла ей жизнь в том смысле, что её в конечном итоге не подстрелили.       — Были агенты!       — Они бы в лучших традициях худших фильмов ждали в засаде, пока мы договорим. Не доставайся по итогу, родной, никому.       — Анекдот. — Он умолк ненадолго, возобновил речь. — Представители моего народа вынесли бы мне справедливый приговор.       — Или я. К чему посредники?       — Ты, выходит, сжала эпизод в Майсене...       — Сцену. Эпизодом я называю несколько сцен на общую тему.       — Эту сцену ты сжала в одну мысль об отцовской линии?       — Ага. Ты её запомнил...       — Она разрушила всё моё новое представление о предках!       — Эх, не стоило затрагивать Хардвина в начале.       — Да уж! — И опять безмолвие.       Он случайно засмотрелся на автора. Её очки загораживали тёмные круги под глазами — не темнее, чем у Лотара — и яркую сеточку капилляров на одном глазу. Автор как будто разочаровалась в сюжете или его оформлении, в своих способностях отражать и насыщать деталями фантастический мир на базе её родного, в метаморфозе главного героя, в том, как много "не поместилось" идиотских и оттого прилипчивых шуток. Она сама не радовалась необходимости прикончить Лотара, но иначе не могла поступить.       — Что?       Ей помотали головой в ответ.       — Снова тайная физиогномика? Снова внешность не задаёт характер, а выдаёт?       — И это тоже. Сколько я пережил ради этого затишья... и смирения, что ли. Я отработал своё, — говорил он не обречённо и не злобно. — Выполнил, что от меня хотели. Я ведь не гнался за ветром, отразил вырождение в одиночку. — Автор кивнула. — Мои дела здесь закончены, механизм отлажен, люди близки к переходу на новую ступень, но без меня ему не перейти. Их крохотную цивилизацию не ждёт ни рассвет, ни закат. Их наставник, которого они напоследок смешали с грязью, гордо их покидает. Конец его бытия совпадает с концом бытия всех живых. Тушите свечи.       — Я разревусь.       — А мне без разницы, — он глубоко вздохнул как старик. — Твоему миру я сослужил добрую службу?       — Время покажет, — уклончиво проблеяла она. — Но я перестаю надеяться, что наша с тобой история разлетится.       — Опасные темы?       — Ещё как, и подача их не совсем осуждает. Но эти заботы повиснут на мне, я приму удар, а ты сделал всё, что мог. Я тебе благодарна.       — Скажи ещё, что я лучший из твоих персонажей.       — Готова и это заявить. Твоя история самая развёрнутая — но давай лучше о твоих впечатлениях поговорим!       — Мы в последний раз видимся! — отозвался Лотар в таком же тоне. — И мы в сумме встречались... раза четыре?       — И куда ты пойдёшь с этими знаниями, зачем они тебе?       — А как же вечное возвращение?       — Это же, скорее, умственный эксперимент, точка зрения, а не физический закон, — Автор оперлась на колени, и из-под воротника выскочила подвеска с составной руной.       "А где мой Урус? — спохватился Лотар. — На старой квартире. Там и портрет Моряка... Агенты его не тронули!"       Он задремал с пустым взглядом сквозь женские ключицы, и женский ноготь поскрёб его чёрную щетину; Лотар не отстранился, поднял глаза. На сей раз автор уничтожила между ними барьер демиурга и творения, подтвердила телесность, вписала себя в реальность Лотара и пострадает с ней, когда его не станет.       — И ты исчезнешь с Новосаксонией? — Получилось уныло.       — Исчезнет мой образ, а не я — но это дело десятое. Где ты хотел очутиться после смерти, напомни?       — Тогда мы договорились на Дрезден...       — Воскреснешь в третий раз?       Лотар выплеснул неожиданную для себя вещь:       — Достаточно.             "Ты искоренила Мировое Зло, поздравляю тебя. Или если оно не я, то оно сгинуло на полпути ко мне и не оповестило о своём пришествии".       — Значит, на что похоже твоё царство мёртвых?.. Чисто формально замахнись на меня, чтобы я убила тебя в бою и отослала в Вальгаллу.       — За Германом? Нет!       — А куда? — Она помогла вздыхавшему Лотару: — Помню, ты мечтал с братом воссоединиться. С Корнелем.       Её протагонист расцвёл. Сомневаясь в каждом вспомогательном действии, он поднялся на гудевшие ноги и заключил автора в объятия. Так и есть, она ниже более чем на голову — и не против объятий, обхватила его в ответ.       — Спасибо за второй шанс.       "Не могла не дать его тебе", — пробухтела она в грудь и повернулась носом к воздуху, к реке Чо́пау. Лотар положил свою голову на её, аккуратно похлопал по спине — на прощание.       — "Государство без тебя не выстоит, вы сосуществуете", — сыронизировала автор то ли над Лотаром, то ли прямиком над собой. — Риторика всех диктаторов, приросших к трону.       — А ещё они кислородом дышали и воду пили, — он махнул рукой к роднику и положил обратно. — Я буду дохлым диктатором! На радость саксонцам, неблагодарным?       — Они поразятся тому, что ты умеешь умирать... Но к Коутсу ты, увы, не попадёшь, если только не займёшь его место в звёздах. В смысле, не попадёшь в одно пространство к нему, но статус мертвеца у вас будет одинаковый. Он у тебя совпадёт с любым человеком любого вероисповедания.       — Наконец-то. И независимо от божества, которое их ведёт?       — По сути, да.       — Но из судьбы, говоришь, я вычеркнут, и Коутс говорил...       — У тебя своя независимая и обособленная судьба, и я от её имени говорю, что всё срастётся.       Лотар стиснул её крепче, но учёл возможную хрупкость её рёбер.       — Ты не повиснешь в междумирье!       — В бумагах, которые ты мне передала, что-то было про междумирье и тамошние души, но... Мне всё равно не понять их смятение.       — Твоё дело резать направо и налево.       — Молчи.       — Я не дам себя убить.       — Не читай мысли! Это некрасиво.       Автор задрожала от смеха.       — Я готовился к смерти не чтобы всё сделать самому.       — Но я так редко появляюсь... Как ты хотел со мной разделаться в отсеке?       — Молчи. — Автор никак на него не обижалась. — Ты знаешь, почему меня разрывали такие мысли.       — Ты оскорблён?       Лотар задумался.       — Не спи.       — Твори, творчиха, и издевайся, — пробормотал он лениво, — верши божественный замысел.       — Несладко было бы умирать там, в Институте, от собственных правил?       — История сослагательного наклонения не знает!       — Ладно, прости.       Лотар остыл так быстро, как и разгорячился, и его лень раскручивать одну эмоцию выручала автора. Она перевела внимание протагониста:       — В тот раз бы убегал от меня, а теперь ко мне.       — Я не знал, где ты.       — Повсюду.       "Остроумно".       Автор умудрилась оборвать даже короткую его мысль:       — Мы могли пересечься не здесь — в плане не у Чопау, а у того озера, откуда тебя достали.       "Её мысли не должны проскочить мимо меня, и поэтому она вываливает вслух всё, что думает?"       — Символично...       — Но опять же, это произошло бы вопреки всем топографическим разумениям. И ты наверняка чувствовал, что вернёшься к нему.       — Облагородил его...       — Но со времён Линфреда там не объявился.       — Меня с той поры любые водоёмы будоражили, но сейчас... — Автор ждала отсылки на её беспрекословную волю. — Сейчас я пить хотел.       Она в реальном времени пишет его и свои реплики, его и свои реакции на реплики? Как много уделяет символов и строк пейзажу, дифирамбам себе, нюансам внешнего вида каждого из собеседников, желанию Лотара поесть, о котором он сам забывает в пылу диалога? Каково ей вообще вводить себя как персонажа, обниматься с Лотаром?       Она же на самом деле не ощущает речной сырости как Лотар, не напрягает стопы, чтобы держать равновесие и переминаться. Что её окружает? Она завалена справочниками как Ванесса, сохранила во вкладках тонны сайтов, не вынимает носа из новостей Дрездена и его окраин и живёт вторую жизнь там без материального выезда — или пренебрегла славяно-саксонским колоритом, так что без потери смысла можно подставить Франкфурт вместо Дрездена, а вместо Эльбы Майн или Рейн?       Что из действий её и Лотара она сочиняет здесь и сейчас? Что непроизвольно породила сию минуту, а что привнесла из древних, тех самых "изначальных" заметок — не разобрать.       Не разобрать! И Лотару с тридцать четвёртого года не натолкнуться на автора в Дрездене, не испугать её в её потустороннем мире!       В чрезвычайно интересном мире она живёт относительно Лотара — или таком безнадёжном, что никому в нём не дозволено не испытать метода, так что автор хоронит его в рукописях.       — Тебе не нравился контроль в отсеке, но мой контроль ты привык не замечать. Настолько безграничный и наглый, что я из полной картины вычленяю частности, а не из кусочков собираю полную картину.       "Я б рехнулся". — Он забыл преобразовать всхрап в слова.       — "Потащила судьба непокорного!", помнишь, ты крикнул Юлиусу, побежал из комнаты и налетел мизинцем на ножку стола? Мой контроль. Не была я тогда хорошего мнения о вашей поездочке... И ты купался в суевериях, доводил толкования знаков до фанатизма. Ариец по природе не может быть атеистом, и ты ни секунды не отрицал меня, при любом раскладе и самочувствии не угасало твоё согласие с моим существованием и надежда на мою благосклонность. Лотар?       — Спать хочу, умираю, — и встрепенулся.       "Спи спокойно", — прошептала автор.       "Что ты делаешь?.. А ты?.." — Он выключался, боялся уронить и придавить девушку, но тело уже ему не подчинялось. Ноги слабели быстрее, чем в мозгу рождались нелепые, бессвязные интерпретации недавних сцен и эпизодов с его участием.       "Я здесь не живу, — говорила она. — Корнелю и Астрид мои приветы и раскаяние".       Местные жители, обитатели летних домиков на окраине провинциального селения, спускались за водой. Автор прижимала к груди белую рубашку с влажным рукавом, перед ней на пушистой набитой траве лежали тряпичные кеды без носков и штаны свободного кроя. Она поздоровалась, поджала губы, деловито подобрала одежду, будто постирала её здесь, развешала, а она разлетелась с покатых и гладких ивовых ветвей. "Я не ворковала тут с мужчиной и никого не топила, — грубил её настороженный, ледяной взгляд, каким Лотар второй редакции награждал парней на берегу озера. — Он вышел из воды и туда больше не вернётся. Ницше ничего не говорил насчёт кормёжки рыб собственным телом".       Устранить протагониста из коллективной памяти саксонцев она не решилась. Никто не снял с Германа и его преемников повинность опираться на метод Мейендорфа веками, пока человечество не угнетёт... нечто другое.