6. Два месяца

      Деревянный потолок под наклоном, дощатый пол, деревянные стены с вешалками. Грубое лоскутное покрывало и жёсткий матрас, на котором Лотар изрядно отлежал спину. Он в загородном доме, в спальне, — его устоявшейся точке возрождения. Через горизонтальные жалюзи пробивался дневной свет, бумаги на столе рыжели и распухали, доходили до кондиции, когда Лотару приятнее выводить на них перьевой ручкой черновики законопроектов тем почерком, какому его учили в Германской империи, в гимназии первого класса с латынью.       Совершенно живой, с трезвым рассудком, Лотар не испытал нужды отвести босую и чистую ногу в сторону и потрясти ей, призвать так "доверенное лицо", Юлиуса, сиделку, медсестру, приставленного охранника, кого-нибудь, — но он вытащил и потряс. Ничего не произошло, и он засмеялся в ладонь. С чистилищем отсека покончено!       Он грешным делом признался в любви Юлиусу, а теперь искал оправдания, подтасовывал условия, отшучивался сам перед собой, словно до пейджера Юлиуса долетели голосовые сообщения и встречи с ним, денщиком, никак не избежать. Заместитель не позволил бы себе подобного; то, что Лотар сгоряча утвердил "последними словами", за пределами современного юмора, и это о многом говорит.       Мышление Лотара поражало его быстротой и меткостью, способностью думать о нескольких вещах подряд — привилегия на фоне поверхностной идиотии Лютера, его презренного двойника. Как будто его переместили из бункера в зону действия спутникового Интернета. Личные данные, синхронизированные на ноутбуке и телефоне. Разобранная по камушкам и блокам песчаника резиденция. Мотивы, стратегия и судьба волонтёрского отряда, вышедшего на поиски господина доктора канцлера, его доступ в загородный дом Лотара и его местонахождению. Много, чересчур много вопросов.       Как Лютер, этот гадкий, низкий и слабодушный ублюдок на поводу обстоятельств, приготовился умереть, не оглядевшись и не найдя автора поблизости! та не посмела бы не проводить протагониста в ничто. Так или иначе, теперь эксперимент можно и нужно считать дурным сном, и пора сбросить Лютера как змеиную шкуру и победоносно войти в будущее... где господина Мейендорфа вряд ли ждут на прежнем посту. Имеют ли отношение "доверенные лица" к Лотару по его смерти?       К его комнате со знакомым ритмом и тяжестью протопал Феликс, нажал на дверную ручку; у Лотара не было времени спрятаться под покрывало и притвориться спящим.       — О, ты живой? — воскликнул Феликс, но не разогнулся.       — Да. Привет.       — Мы там в гостиной с Томом и Ричем. Если встанешь, можешь к ним присоединиться и их обрадовать, а я... сейчас вернусь, — и захлопнул дверь, и бросился дальше по коридору, щёлкнул шпингалетом двери в летний сад и на задний двор. Спальня случилась на его пути, он проверил состояние Лотара для галочки и не предусмотрел задержку тут в случае счастливого исхода.       Лотару хотелось шутки ради изобразить неимоверную слабость, хромоту и все видимые последствия убийства и подземного отдыха, но он воздержался, не стеснил подвижности и бодрости мышц. Он подкрался к порогу между коридором первого этажа и гостиной, посмотрел сериал вместе с двумя "доверенными лицами" и ничем не выдал себя, пока Томас, делясь с другом соображениями насчёт персонажей, краем глаза не зацепил виновника скорого торжества.       — Проснулся!       — А-а, привет! — Рихард покачал бутылкой пива над головой.       Томас трепетно обнял Лотара, стоявшего крепче него, и провёл до дивана, будто шаги без поддержки причиняли ненужную боль. Друг пристально наблюдал при изменчивом свете телевизора за недавним покойником, за его походкой, за выражением и цветом лица, и гаркнул: "Даже не похудел, вражина!" Лотар приземлился рядом с ним, вскочил, уступая насиженное место Томаса, но тот устроился в кресле по правую руку.       Очевидно феминный анфас Томаса приумножали усики, растущие не как надо, и приторная усреднённость всех лицевых черт — суб-нордид с крепким, почти беспримесным австрийским влиянием. Лотар изумился тому, как не придавал значения облику людей от депутатов, пресс-секретарей и посланников до товарищей. Обоюдоострая евгеника сравняла наиболее приметные изъяны, и массовка скользила мимо бессменного канцлера из настоящего в прошлое.       — Зачем вы меня искали?       — Воля живых, — ответил Рихард, и Лотара озарило, как мало и редко он слышал его голос. Сейчас Рихард из-за хронической робости Томаса и отсутствия трёх постоянных негласных лидеров держал ответ за всю команду, саму по себе немногочисленную. — Мы помнили, что труп не наследник заслуг, но решили, что воля живых главнее. И твой инфотуман, по логике, после смерти должен был осесть.       Казалось, что на сей раз Рихард руководил всей поисково-спасательной операцией. Томас спохватился и поставил сериал на паузу.       — А когда мы собирали о тебе информацию по Саксонии и иногда по другим странам, то выяснили, что ты и оживать после смерти умеешь, — Лотар распахнул глаза, вдохнул через стиснутые зубы. — Стало быть, ты не совсем мертвец... и с инфотуманом тогда непонятно.       — Чёрт с ним, на вас он никогда не распространялся, — Рихард перебил его: "Ну а как о тебе данные искать, если ни из кого их не выбить?" — Это из подвала пиво?       — Нет, его мы на нервах в первые же дни уничтожили, а это новая закупка. С прошлой недели? — Он обратился к Томасу, и тот кивнул.       — Я возьму?       — Эм... ну, бери. Силы восстановишь, хотя что тебе ещё восстанавливать?.. Нажимай, не бойся, стекло не лопнет.       Крышка погнулась, и пена с шипением подпрыгнула до верха. Лотар понюхал, пригубил, поморщился.       — Как вы это пьёте? С Юлиусом тогда, на заправке, я брал лагер. Или хелль, не помню.       — А это пилзнер, другое немного.       — Жить мне немного осталось, так что к чёрту всё! — И отпил побольше. В Рихарде назревала злоба.       — Ты все наши старания обесцениваешь!       — Нет, спасибо огромное, но вы не думаете, что на меня снова откроют охоту? И церемониться больше не будут?       — Откуда им знать, что ты опять жив? Ты воскрес, и инфотуман снова в деле.       Лотар хмыкнул, ополовинил бутылку вместо отповеди. Снова он привыкал к горькому вкусу на ходу, уже не расстался бы с пивом.       Томас поднял пульт, и Лотар ненадолго погрузился в момент. Между "доверенными лицами" болезненно повис рой незаданных вопросов, но они молча, взглядами, сговорились не торопить события. С Лотаром они добили серию и начали новую. Лотар, пребывая на седьмом небе, растягивал бутылку на долгие диалоги персонажей и мелкие экспозиции, совершенно не знал, о чём сериал и кем персонажи друг другу приходятся, и не горевал от убывающего шанса разобраться в сюжете, во хмелю видел и слышал ещё меньше.       — Я скучал без вас, некроманты, — не вытерпел он в скуке отчуждения.       — Мы тоже, — Рихард не раздражился.       — Можно облокотиться на тебя?       Томас пошутил бы в стиле Юлиуса, но вздохнул.       — Можешь и на меня ноги закинуть, — сказал он. Лотар медленно закинул их ему на плечи и голову, тот мягко возмутился.       — Я не успел провонять и испачкаться. Вы же меня отмыли?       — Феликс землю из ушей и носа вычищал, он подтвердит, — усмехнулся Рихард. — Брить-то уже не стали, мы хреновый барбер-шоп. Кстати, велосипед твой серый с красным?       — Да.       — Значит, твой в поле нашли и домой пригнали.       Лотар отвязался от Томаса, лениво посмотрел на экран и разрядил обстановку:       — Я же был во Фрайтале, правильно? Или в его пригороде?       — Не там мы тебя нашли.       Лотар опешил.       — В Гере, в Тюрингии, это даже не рядом.       — Понятно...       — Мы сразу подумали, что искать надо в Институтах или по округе — там, откуда ты сам не подал бы сигнал.       "Мы ищем Мейендорфа", — осенило Лотара.       — Нашли твою могилу, одежда почти разложилась, где-то в складках кровь засохла, а ты даже не побледнел. Регенерировал раны?       — Меня закололи.       — А не очнулся ты из-за барбитурата в крови?       — Да. Как ему вымыться, если процессы остановились? — Язык заплёлся, но Лотар не встретил осуждения.       — Мы эту грязную кровь выкачали из тебя кое-как, подумали: чем ждать, пока ты её восполнишь, заодно волею живых исполним и завещание Юлиуса. Не пропадать же его запаске.       — Погодите...       У Томаса подпрыгнули брови, он умоляюще уставился на Рихарда, который вмиг смутился.       — Что с ним случилось?       — Он сопротивлялся обыску в Швейцарии, его арестовали и... убрали. Вычеркнули из новостного поля, его мы тоже ищем.       — Тогда почему вы тратите его биоматериалы на меня?       — Кровяные тельца с плазмой ему по ДНК ещё напечатают, а вот сердце... Он больше всего на свете мечтал его вернуть, но мы побоялись тебе хуже сделать... и необратимо. Герман пересадил бы и тут, в домашних условиях и тайно от Саксонии, но занят по горло. Тебя замещает во всём, понимаешь.       Лотар уронил голову на руки и сидел, вспахивая и спутывая пальцами волосы надо лбом. Град междометий, проклятий, сожалений и стонов избыточен и делу не поможет. Он выглядел как вспыливший ребёнок, с которым строго обходились за громкое выражение эмоцией. Ему снова по рудиментарному суеверию захотелось отождествить тело с его старым жильцом.       — От него столько запчастей осталось, — прошептал Томас, — что нам достаточно только мозг найти...       "Не смейте так отбирать! Отмените, аннулируйте, запретите эти завещания немедленно! Именем канцлера — пока я ещё канцлер!"       — Кто его убил? — прохрипел Лотар, поднял глаза, из которых никогда не польются слёзы.       — Самим бы знать, — боязливо ответил Рихард. — Это упростило бы поиски.       — И вы сидите и пьянствуете...!       — Мы заслужили выходные! — Он вскочил с дивана, встал напротив разгневанного Лотара. — Все филиалы обчесали, все леса просканировали — втроём! — потом с тобой нянчились! Дай передохнуть!       Лотар вернулся в исходное положение, посидел в гробовой тишине, где стеклянные донышки не стучали о подлокотник и стол, не бормотали актёры на экране и не щебетали птицы в океане полуденного света за окном. Он со второй попытки разогнул по очереди все дрожащие пальцы. Насчитал восемь и опять вжал ладони в глазницы. Как будто иллюзия вышла за отведённые ей рамки, то есть за стены спальни, и продолжает воздействовать на его нервы в новой локации, с чрезвычайно тактильными и натуральными героями.       — Мы так и не определились... — произнёс Рихард. — Мы отвезём тебя в резиденцию и Герман освободит тебе должность, когда ты совсем оправишься?       — К чёрту. Я не оправлюсь. — Он утаил, от чего именно.       — Тогда соберёшь сам вещи?       Лотар дал лицу остыть, посидел, невидяще глядя на стол.       — И Кирше, — напомнил Томас.       — И Кирше... — отозвался Лотар. — Я сложу полномочия и стану открыт. Инфотуман действует, пока я канцлер.       — Почему ты всё бросаешь? — Томас был в шаге от того, чтобы сочувственно дотронуться до Лотара или обнять его.       — Потому что вы достойны большего, чем я. — Он сомневался, есть ли прок в его существовании.       На пороге появился Феликс. "Лютер, доброй но... А-а, стой-стой-стой-стой!"       Автор не уронит ругательство Лотара на чистую бумагу. Первый сноп осколков отлетел от донышка пустой бутылки, второй — когда ему не дали спрыгнуть с дивана, розочка вылетела из руки и разбилась, никого серьёзно не ранив.       — Я пошутил, я не буду больше! Мог бы сказать, я не... я понял. Это последний раз, прости. — Он частил, в то время как Рихард сидел на пояснице Лотара и заламывал его руки. "Доверенные лица" не услышали от жертвы эксперимента ни ругани, ни ропота, словно он раскаялся в одну секунду и не находил себе оправданий.       — Я его повезу, — сказал Рихард. — Мы с ним заскочим кое-куда.       — С ума сошёл его воскресшей мордой светить!       — В резиденции людей больше, чем в том месте.       — Окей, — Феликс виновато протянул ему карту водителя.       Рихард дождался Лотара из забегаловки и вновь запустил автопилот, поручил ему выехать с заправки в Дрезден, на противоположную его сторону от резиденции.       — Повезло, что сегодня среда и то место работает.       — Скажи, куда мы едем. Пожалуйста. Или я закачу тут истерику. — Прозвучало максимально жалко для друга и самого Лотара.       — И задушишь меня прямо на дороге? — Рихард не ждал от него хорошего, поэтому не огорчался. — Ну глупо, согласись, искать человека, выкапывать, а потом помогать ему ожить, чтобы увезти в очередную глухомань ради очередных издевательств.       — Ты как киношный злодей, который перед битвой полчаса разглагольствует и излагает свой план. И у тебя слишком уж детальный план. — Лотар пытался снова не взбеситься, смотрел то на облака, нависшие над автобаном, то на убегавшие назад кустарники и баннеры, не успевал читать рекламу на них; мозги снова замедлились. Подозрительное неповиновение при его обострённой паранойе могло испортить отношения с кем угодно из приятелей.       — Везти тебя живого или хотя бы не спящего и не трезвеющего — несуразица. — Рихарду это надоело. — Клянусь, там тебе ничего не угрожает. С тобой кроме меня и разговаривать никто не будет.       — Точно как в Институте!       — Это заведение ты запретить хотел, а потом... Юлиус тебя переубедил.       — Он много что изменил в Новосаксонии и во мне. Ещё подсказки.       — Там тебе помогут.       — Институт!       — Нет, комната ярости. Если продолжишь орать, то и себе сеанс оплачу.       — Хм.       — Или, правда, лучше сначала к тебе домой? Побреешься, корни подкрасишь, прежде чем в люди выходить.       — Что, корни? Они поседели, а мне никто не сказал?       Он ехал спереди, но инженеры устранили любе отражающие поверхности рядом с ним, особенно в ясный день, когда солнце слепило даже с поднятыми козырьками.       — Я думал, ты знаешь. Не, не седина, а кое-что покруче.       — Опять твои загадки!       — Не верещи, смотри сам, — Рихард включил фронтальную камеру на своей дощечке и вручил Лотару экраном вниз, играя с огнём и продлевая интригу.       Два сантиметра чёрных волос под светлой гривой и у основания неухоженной бородки, будто кожное сало с недавних пор, облепляя всё хрупкое и выходящее из кожи, окрашивало его из-за некой химической реакции. Лотар проверил, не только ли линия роста напугала его предвестием Антихриста, не намотал ли он незамеченную грязь и почву из-под ногтей, когда чесал бороду с утра и скорбел по Юлиусу.       "Началось. "Я знаю, как разделать человека"... Тьфу! Новосаксония не заслуживает такого диктатора, он разрушит всё, что я создал и созидаю. И это неотвратимо... и сразу следом автор погубит меня за то, над чем я невластен!.. Ты трусиха! Заяви мне в лицо о скором финале — или отмотай время назад, дай мне честно преодолеть в себе зверя. Ты это могла! Ты автор, ты всё можешь!"       Он вспомнил, как в отсеке с него опадали эти потемневшие на концах волосы и он, до разряда стоя в тупом недоумении, принимал это чудо природы за тень, обман зрения или сон.       — Всё было правдой…       — Что?       — Институт, отсек. Что вы об этом узнали?       — Ничего. Внутренние протоколы засекречены, пока сотрудники не дадут разрешение их осветить. Эта метаморфоза — оттуда?       — Да...       — Редакция генома или тебя чем-то пытали?       — Бред!.. — Он отложил телефон и разворошил волосы на руках, углядел в прозрачной паутине чёрточки с комариный нос.       — Тогда не генетика, а генеалогия?       Вместо брани или отсылки на прихоть субстанции по имени "автор" Лотар не ответил, не разжёг ссору на пустом месте.       — А дальше что?       — Шерсть не вырастет, клыки не удлинятся, морда со зрачками не вытянутся. Останусь человеком, но... с особой моралью. Возьму ещё раз?       — Бери. — Рихарда веселило, с какой одержимостью Лотар прочёсывал ресницы и брови. — И в трусах тоже проверь.       — Сволочь. — Он бросил обследование, помолчал, подремал под гул двигателя.       — Будешь это прятать? Если не закрашивать и не осветляться, то шляпу возьмёшь наконец-то?       — Нет! — и выпалил, как мог бы выпалить Лотар Мейендорф первой редакции: — Скрывать порок — ещё большая подлость. Оставлю как есть. И чем я щетину прикрою, балаклавой? У меня щёки потемнели, это конец.       — Зато это кое-что объяснило.       — М? Вы меня таким откопали?       — Да, но я о другом. Ты чернеешь как... тот Лотар.       — Понял, о чём ты.       — И когда тебя не было, по Саксонии разлетелся слух, что тот твой загадочный предок и полный тёзка в солдатские годы по пьяни палец откусил официанту.       — А-а-а! — и опомнился: самоубийством никогда не смыть позор, это величайшее из заблуждений человека.       — Есть ли теперь прок в долгожительстве? Больше лет — больше скелетов в шкафу.       — Во всех смыслах, — буркнул Лотар.       — Ха-ха-ха! То есть, твои шутки о людоедстве.       — Кто старое помянет...       — Ладно. — Он сложил руки на коленях, электромобиль сам стопорил руль и объезжал машины.       — И после всего ты ещё везёшь меня в город, — Лотар хватался за голову, опускал её ниже и ниже. — Давай не сегодня?       — Разгрузись, обналичь деньги впрок, а потом к нашим вернёшься. Говорю же, тебя никто не встретит и ты никого не встретишь. Оплатил дистанционно, вошёл, разнёс и вышел неузнанным.       Лотар всплеснул руками, уселся прямо и пробормотал в безголосой глухой тишине, под шум единственно двигателя и колёс: "Может, в ноль подстричься?"       — Не надо, ты пожалеешь. Ты раньше такую гриву отращивал, в двадцатом веке. Прости-прости, если задело.       — Нет, я устал.       — Значит, туда мы не поедем?       — Едем, — отрезал Лотар.       Он в напряжённой тоске приглядывался к Рихарду и постепенно узнавал в нём помесь белоруса и поляка, приближённую к северному понтиду: в меру широкое лицо, узкая челюсть, тонкие губы, светло-каштановые жидкие волосы. "Что такое?" — Он молча нахмурился, Лотар помотал головой и не отвернулся. "Хочу, — подумал, — с линейкой к тебе подойти. Ты на грани лепто- и мезопросопии, ни спать ни есть не буду, пока не определюсь".       Изначально Лотар выбирал: запретить или просто не рекомендовать организацию комнат ярости, так как "мы всей Новосаксонией идём к тому, чтобы изжить вспыльчивость в людях", но Юлиус всю неделю ему возражал. "Она идёт бок о бок с полезным лидерством. И ты боишься, что у этих лидеров, чему б они себя ни посвятили, появится мысль настроить людей против тебя и захватить власть?!" Терпение господина доктора канцлера иссякло, и он учредил комнаты ярости под предлогом "Лучше срываться и выпускать пар в специально отведённых местах, если возникнет потребность".       Лотар скоро разошёлся и как бойцовский пёс разгромил в щепки всё предложенное и на что хватило бюджет Рихарда. Тарелки звенели в последний раз, подвешенные бутылки ускользали из-под биты, жалобно трещали стулья, когда Лотар проламывал сиденья и спинки и когда швырялся ими в стену. Ему понравилось мутузить стену с обломками навесных полок, кресло и правдоподобный муляж принтера, подпрыгивать до абажура и едва задевать его молотком, лупить по крупным осколкам на полу и вбивать стеклянное и керамическое крошево в ковёр.       Он бесился с улыбкой от уха до уха, наслаждался ударами по безвинной посуде и электронике — отличный способ ненадолго унять Лотара первой редакции, если он вернётся. В конце 1960-х Ганс попробовал метнуть в стену надколотое и потому ненужное блюдце, отогнал Освальда в дальний угол, позаботился, чтобы ничто не пострадало от его маленького каприза, — и в нём зародилась страсть к уничтожению вещей, дремлющая до поры.       Вспотевший, он выпутался из защитного костюма с перчатками и бахилами и провалялся в салоне электромобиля до остановки напротив резиденции; он отделит свои вещи от вещей и.о. и навсегда покинет эти комнаты. По звонку Герману и его позволению вошли в жилую часть, где Лотара не приняла его собака. Рихард отгородил всклокоченную Кирше от хозяина, Лотар присел и перекричал её лай: "Кирше, сидеть!", требовательно вытянул руку как в старые времена. Овчарка набросилась и проткнула её клыками с двух сторон. Рихард отбросил Кирше за ошейник, а Лотара — за шиворот в спальню Юлиуса, за первую подвернувшуюся дверь, и юркнул следом. "Пахну по-другому?" — отставной канцлер зажимал раны и цедил сквозь зубы, искал собаке оправдание. "Подумаешь, корни отросли, — Рихард перетягивал его локоть носовым платком и прислушивался к рычанию и цокоту когтей. — На меня-то она не нападает... Ты ведь правша? Возьми мой телефон и набери Тома, спроси, заберёт он Кирше или нет. И давай решим, что с барахлом Юлиуса делать. У тебя побудет в доме?"       Телескопическая указка со светодиодом на конце, игрушка-дразнилка для Лотара с утра пораньше, когда Юлиус без единого часа сна стучал ей по носу друга и водил по его подушке. Трендовые антистрессы, которые Лотар презирал до первого прикосновения к ним, и потом уже Юлиус потешался над его любовью к пластиковым раскладушкам, желе или магнитам. Коллекция неиспользованных планеров и ежедневников — Томас, даривший их Юлиусу каждый год, чаще, чем остальные верившие в его чувство ответственности друзья, едва не разозлился при виде метровой стопки просроченных книжек и блокнотов. Плакаты и билеты с автографами, сувениры с мероприятий во всех концах Саксонии, статуэтки, полный гардероб одежды с бирками и обуви с наполнителями внутри, — в этом весь непостоянный, но живой Юлиус, в каком-то смысле дионисийский человек.       "Ищите Юлиуса!" — торопил он "доверенных лиц" и всё глубже повреждался в уме в сельском одиночестве. Новый пейджер связали с Рихардом, виновном в продолжении жизни Лотара, но тот ничего не писал первым; достаточно запятнал себя.       Сложение чрезвычайных полномочий с себя и долгосрочная передача власти Герману задним числом ("Хоть раз, для рейтинга, я переломлю ход отечественной истории в срок?!") всколыхнули Новосаксонию, и в информационном вакууме на лоне природы отставной канцлер уже не имел понятия о любых волнениях, кроме собственных. Искусственные проблемы морально истощённый Лотар не в состоянии был поддерживать и контролировать, они загубили бы страну раньше, чем она сама зачахнет без убранного Лотара или его тело доест психическая болезнь. Свихнувшийся правитель подведёт государство под черту, но оно выстоит, пока жив его нареченный горе-диктатор.       Вся его теперешняя жизнь подтверждала старый как сам Лотар, но позабытый с течением лет принцип: его психика после возрождения не восстанавливалась в отличие от материальной оболочки в назидание, или в упрёк, или по недочёту автора.       Бессильный для службы и даже удалённой работы, с трудом обеспечивая самого себя природными ресурсами и полагаясь на щедрость "доверенных лиц", Лотар боялся, что сотрудники и агенты И.Г.Т. доведут казнь до подлинного конца: обезглавливания, сожжения, растворения тела в кислоте или того неведомого, что напророчила ему автор. Центральный персонаж её романа, когда-то могущественный герой родом из мифа и в роли майора пехоты, отца двух детей, тираноборца, мигранта, повара-неоязычника, патолога, ныне избегал возвращения на филфак Дрезденского университета. Он доживал дни, считал излишними траты "доверенных лиц", паллиативные в том числе, на себя, подранка-химеру.       — Вы не имеете ко мне никакого отношения. Я не канцлер.       — Мы ещё твои друзья.       — Вас посылает Герман. Да?       — Зачем нам его направление? Мы не ограничены.       "Не из госбюджета их оплачиваем, От тебя возмещений не ждём и к счёту твоему не прикоснёмся. Мы от себя, по своей прихоти и безвозмездно, из свободных денег, поровну скидываемся. — Они всякий раз как заводные повторяли это, заезжая к Лотару с запасом макарон, круп и остальной бакалеи. — Кирше хорошо поживает, ждёт прошлого хозяина". Чуть позже Лотар пересел на их безотказные шеи и более охотно заказывал у них продукты, инструменты — и оружие.       — Мы не будем покупать тебе дробовик.       — Это легально. И ещё Юлиус удивлялся, почему у меня его нет.       — Мы бы увезли его отсюда. Ты нас прикончишь по ошибке!       — Пусть так. — Лотар переставал пугаться себя и собственных слов. — Лучше перестраховаться, чем быть убитым и подвергнуть страну опасности! Пока я жив, стоит Новосаксония!       — Хорошо, что у тебя нет выхода в Интернет, — грустно заключил Феликс.       "Автор подводит к тому, чтобы меня не за что было жалеть в эпилоге". — Вторая редакция дрожала, когда первая отращивала тёмные корни и отталкивала от себя единственных и последних друзей. "Вы пешки вокруг короля, вы средство!" — твердил он, тогда как из единичного субъекта в государстве его перевели в объект опеки "доверенных лиц", и объект весьма требовательный.       — Зачем тебе столько снотворного? Если это подготовка к суициду, то слишком заметная! — донимал его Рихард. — Израсходуй запасы, потом и шприцы, и седативы завезём какие надо.       — Меня каждую ночь бьют панические атаки. Делайте, что я говорю!       Он назвал трём волонтёрам свой диагноз — и его озарило, чем они могут помочь.       — Послушайте! — Он повис на воротнике Рихарда, его товарищи отступили, внимая. — Вы знаете про мою жизнь в Америке? В двадцатом веке?       — Без подробностей, — он дрогнул.       — Мне нужны останки Коутса. Добудьте их, и я успокоюсь!       — Кого останки?       — Энтони Коутса. Мы вместе жили в засушливом штате, его останки должны были сохраниться.       "Доверенные лица" переглядывались, будто Лотар усердно выдавал сон с нестыковками и несочетаемой кашей образов, откровенную чепуху за ключевые события реальности.       — Помилуй, сколько лет прошло! — Рихард тихо сопротивлялся.       — Мы из каких допотопных материй ДНК вынимаем! Из мамонтов извлекаем их спустя тысячи лет, а ты про кости с южных американских широт!       — Сейчас и там снег с дождями выпадает.       — Тысячи лет, любезный!       Его стряхнули-таки с груди, и он опустился на стул.       — А ты уверен, — осторожно возник Томас, — что его погребли?       — Его не могли сжечь, в отличие от меня. Его язычество этого не предусматривает. — По серьёзному лицу, смятому до морщин, не сразу угадывалось, что у Лотара не все дома и его заждались психиатры.       — А международные конвенты вместе с Америкой не будут против наших раскопок? — подыграл Феликс, потеснил Рихарда и отважно приблизился к напряжённому другу.       — Мы никому не навредим, — и резко поднялся, и Феликс отскочил обратно к Томасу. — Собирайте экспедицию немедленно! Как вы меня нашли и Юлиуса ищете, так отправьте археологов в Штаты! Если его невозможно поднять из мёртвых, я хочу узнать об этом как одно скорее.       — Отправим, но можно вопрос? — пискнул Томас, ничем ещё не насоливший Лотару. — Зачем тебе Коутс?       — У всех рехнувшихся диктаторов под конец были реликвии, и у меня будут! Где он упокоен, я не знаю, меня раньше грохнули, но если высшим силам угодно... — Он смутился, как ему преподнести и истолковать "высшие силы". — Он был непростым юношей, ясновидящим, медиумом. Его кости светятся в темноте, бог весть! Их пометят, если я действительно в них нуждаюсь. Путеводная звезда выведет, что-нибудь!       "Доверенные лица" смотрели на него без потрясения, но настороженно.       — Я слишком много мыслей вслух озвучиваю при вас! Так давайте ещё одно: помните команду "Мы ищем Гитлера"?       — Кого, ещё раз?       — Они с пятьдесят... второго, что ли, года следы Гитлера в Южной Америке ищут.       — Какая-какая организация? — Рихард всё плотнее сдвигал брови и всё ниже наклонялся к Лотару. — Она тебе не приснилась?       — Да не сплю я! Уже которую неделю!       — Вы слышали о такой? — Он обернулся к приятелям, те покачали головами. — Это либо мошенники, либо закрытая секта. Когда её члены приходили к тебе?       — Я в Институте без часов и календарей жил!       — Понятно. Не существует её. Её нет ни в одном реестре, её отчёты попались бы тебе и нам на глаза. Будь она легальной, распространяла бы в нишевых СМИ выдержки из расследований, в ознакомительных целях вещала бы на всю Германию и Новосаксонию факты из биографий, расширяла аудиторию. Ты побежал бы к нам радостно рассказывать о такой группе добровольцев, а Юлиус лет пять бы трунил над твоей привязанностью к Гитлеру.       — Заткнись. Но Коутса разыщите, если я вам дорог. — Он вздрогнул как от электроудара в шею, и пошёл новый отсчёт пятнадцати минут до следующего рывка на месте. — Я очень дурно с ним поступил, отравил его предсмертные часы. Я перед Коутсом в вечном долгу, я хочу извиниться!       — Но останки человека — это не человек, ты говорил... — Томас вогнал его в короткий, но непробиваемый ступор.       — Делайте, что я сказал, — извернулся Лотар. — Я не пленник своих стародавних заявлений, у них за пятьдесят лет истёк срок годности. Не меняются лишь придурки — слова Юлиуса! Ступайте, собирайте людей, а я побуду один. Хочу отдохнуть. Я чересчур много болтаю с вами.       Они вышли с долгими, сострадательными оглядками в дверях. Лотар сел на колени и прилёг на боковую сторону кровати — принял позу, в которой он не чувствовал ход времени. Осмотрелся: как поступит здесь иной персонаж, как беспечно и бесстыдно оборвёт сюжет на полуслове? В окно второго этажа вперёд теменем, отвинтить бритву от точилки, попробовать на вкус ассорти лекарств в аптечке, забить шприц снотворным до отказа — что ещё?       Самоубийство уже не преступление против собственной воли и жизнелюбия, а потворство соблазну мельчающего духа.       Что главная слабость: дезертировать или не суметь решиться? Лотар вставал на место самоубийц и мыслил их категориями, испытывал то, за что непримиримо их осуждал, и растущее зло в нём отчаянно брезговало такими рассуждениями, не прекращало возражать против избалованности и упадка сил, ненавидел своё бездарное существо.       Лотар был чудовищем и оттого привлекательным, так и сейчас, уродуясь с каждым рецидивом порока; он обращался к периоду с 1872 по 1969 года, классическому для себя, хотя и безобразному. Он затруднялся сказать, когда Первый Лотар и когда Второй говорил от лица его тлеющей шкурки, но ему хватало общества двух своих ипостасей. "Одному безопаснее. Никому так не доверяешь в трудную минуту, как себе, даже в безумии", — но Лотар едва ли понимал, кто есть он.       В объём ДНК при всём желании не поместится та генетическая память, о которой болтают расисты и болтал Лотар в одно время, — но автору удалось. Линия Хагена возобладала и победила, и его первенца обвило удушающее горе.       Около восемнадцати лет назад, до нынешнего состава "доверенных лиц", в этом самом загородном доме приближённого друга Лотара разбил эпилептический припадок. Компания тогда застыла в бездействии, она помнила, что железная ложка в зубах навредит, а альтернативы не могла предложить; сотрудники Института брали на себя коррекцию эпилептиков с момента подтверждения их болезни. Приятели испугались не сильнее упавшего, тот, когда очнулся, умолял господина доктора канцлера и обнимал его колени, неспособный встать: "Меня вылечат? Вылечат? Это ведь лечат, меня не убьют в Институте? Я не опоздал?!" Сегодня Лотар не отличался от бедняги, которого так и не выпустили из Института — за тем исключением, что принудительный убой не заставит себя ждать.       "У меня есть незавершённые дела, меня не уберут... Есть же? Что-то ещё наступит, и я справлюсь... И тогда убирайте меня на полочку истории... Сколько мне понадобится для того, чтобы завершить миссию и сайд-квесты, столько и протяну, хоть часы, хоть года".       В былые годы он при болезни или серьёзной ране хаотично придумывал, что из себя состроить; тыкал "Умри как мужчина!", но не возразил бы, что тыкнут ему. Он трясся над царапинами, причитал: "Бессмертие бессмертием, а без руки идти в вечность — кошмар". Всюду брал с собой перекись и пластыри, и когда делился ими с Юлиусом, не упускал шанса для подкола: "Упс, вместо обычной воды святую взял". Нёсся на велосипеде по пересечённой местности и, пролетая над выступами рельефа, с криками вспоминал, что он покидает на этой земле, кому отойдёт Новосаксония перед концом света. Наращивались новые и новые страхи, когда он сталкивался на примере товарищей, министров, секретарей и простого люда с современными способами умереть.       Сегодня, в две тысячи сто четвёртом году, Лотар вполне мог не проснуться даже без превышения вечерней дозы, подозревал, что его жизнь закончится после третьего звонка накануне падения режима  —  когда в смоль окрасятся корни волосяного покрова по всему телу.       Он пытался слезть с препаратов, —  автор ему в этом свидетель, поручитель и судья, — но спокойно, без необходимых фобий он выходил в летний сад только с проспиртованной ваткой на месте неудачного укола. После Института он экономил силы, не транжирил на утренние прогулки и плавание в озере неподалёку. Он предпочитал сидеть, если есть возможность не стоять, и лежать, когда необязательно сидеть, и он расправлял кресло-шезлонг. На его шаткой конструкции вмиг пропадало искушение по-детски раскачиваться вправо-влево. Лотар маниакально настраивал угол в двадцать градусов: то не хотел сгонять кровь в ноги и ложился почти горизонтально, то находил, что в его недостаточно лежачей позе тут же затечёт спина и он, беспомощный и одинокий паралитик, засохнет на солнцепёке. "Успокойся!" — приказал он вдруг себе; сработало не враз, но качественно. Он напитывался светом, с закрытыми глазами и под кепкой проникал в лесную и садовую жизнь через разносортные звуки от стрекотания кузнечиков и жужжания пчёл до грохота самолётов у горизонта. "Хоть ложками сахар жуй. Пастила осталась?" — пробивалась коварная мысль, оттого коварная, что после налёта господина Мейендорфа, как ребёнка после рождественской ночи, третий раз за утро пастилой в буфете и не пахнет.       В прерывистых снах он возвращался в предыдущее бытие, обнимал овдовевшую Терезу после известия о гибели Корнеля, клялся, что отговаривал брата от инструктирования молодых лётчиков и полётов под начальством Дирижабля, одного из самых неприятных людей на веку Лотара... Никто не корил старшего сына за потерю младшего, и он старался за всех.       "Что-то давно я не видел братца". — В Саксонии двадцать второго века он грустил по любому поводу, и встревал внутренний голос, даже у него лопалось терпение и он в истинно Лотаровой манере пресекал уныние: "Да я зажрался!" "Война отняла у меня брата", — тосковал он изредка, и вопль в черепе подливал масло: "Если бы я убил Маляра, до войны бы дело не дошло! Я во всём виноват! Что мне Барышни!"       Он порывался дать старт репрессиям всех, кому известны способы прикончить его раз навсегда, а особенно кровным родственникам и тех, кто после экзекуции разбежался по Штатам и Европе и разнёс легенду об Уберменше, — "превентивным мерам", чесавшим его нервное эго. Необходимость пропустить их через фильтр одобрения Германа, и не иначе, не позволила провернуть инициативы подобного масштаба, низменные, звериные.       Как господин Ингольф, Лотар отказывался бежать за границу. Ему нигде не уготовлено места, он всюду как загнанная дичь. Где же ему безопаснее: в больнице или хосписе комфорт-класса, на которые бы скидывались "доверенные лица" (или, боже упаси, налогоплательщики) и где штат сиделок и медсестёр бережёт тайну его нахождения и состояния, — или в загородном доме, где он регулярно оставался один?       Друзья настаивали: никого не из их круга в дом не водили, сами поменяли замки, а новые ключи третьим лицам не передавали; Лотару дали резервный комплект, и он помышлял сменить замки во второй раз. Он был уверен: друзья — засланцы, если не шпионы Германа — злоупотребляют его радушием и однажды приведут за собой агентов.       "Доверенные лица" реже оставались у него ночевать, посещали его и восполняли его запасы не по доброй воле, а из-за беспомощности их общего друга. Они рисковали здоровьем и нервами в его хижине, рассчитывали, что однажды их привяжут к кроватям и покалечат при допросе, опишут и расчертят лицо с линейкой и циркулем, — но Лотара экономил силы. Всю ночь он дёргался в тишине, накрывался подушкой, ворочался и стонал, пока не вскакивал и не вламывался в комнату друга.       — Ты ходишь?       Феликс не стал путать и гневить его зазря, придержал шутку о вторгшемся чужаке, но и навлекать бесконечные вопросы о самочувствии, как это практиковал Томас в ущерб себе, тоже поленился.       — Никто не ходит.       — А стучит кто?       — Ветки.       — Нет. Ветки так не стучат. — Лотар укладывался на дверной косяк. Где угодно в доме ему спалось лучше, чем в его личной комнате.       — Тогда тебе показалось. Иди спать! — Он притворился, что его вырвали из глубокого, крепкого сна, он крайне раздосадован и мечтает в него вернуться; отчасти так оно и было.       — Не врёшь?       — Нет. Иди спать.       Он полюбовался, как слабоумный от недосыпа Лотар, не поднимая больные глаза, прилип к стене всей правой половиной тела и забыл уйти к себе. Его интеллект постепенно делился на два, и Лотар обижался, когда "доверенные лица" это подмечали. Неловкая ситуация, когда Феликс не мог встать и подтолкнуть его к спальне из-за сиюминутных обвинений в громких шагах и стуке, разрешилась невольным возвращением Феликса в забытье — и созревала вновь, когда Лотар заявлялся к нему злее прежнего с теми же вопросами.       Томас поделился с друзьями иной, более мягкой историей. Владельцу дома приснилось что-то ужасное, и он добрался на непослушных слабых ногах до соседней спальни, где он поочерёдно располагал друзей, и лёг к Томасу. Тот не затаил никакой мелкой обиды: Лотар не перетянул одеяло на себя, не прижал товарища к стене и никак не потеснил. Томас подвинулся от него, покорно и любезно уступая чуть больше сантиметров односпальной кровати, и Лотар отозвался на его скромные шевеления: "Ты у меня постоянно ложишься без спроса, теперь моя очередь!"       — Когда...?       — Ай, дьявол! — Лотар встал с нагретого края, зашлёпал босыми ногами. — Я думал, тут Юлиус. — Дверь захлопнулась.       "Это что-нибудь значит? Слухи оправданы?" — спросил он друзей в конце рассказа, и Феликс махнул: "Да какое там! Постирония".       Семь пальцев на одной руке, восемь на обеих. В обратную сторону — семь. На ногах они слипались и два шли за один; десятым по счёту получился безымянный палец. "Юлиус! Автор! Вот проклятье!"       Рихарда арестовали, это сообщил Томас пасмурным июльским вечером. "Эвакуировали", — съязвил Лотар и приказал выручать его как Юлиуса, подстегнул с фантастическим проектом "Мы ищем Коутса". Он прежде всего отдал бы Феликса на растерзание, запустил неотвратимую серию жертвоприношений с наиболее ущербного с его точки зрения "доверенного лица". Крутоголовый, с выдающимся носовым хрящом, опущенными внешними и внутренними уголками глаз и со свиной щетиной на подбородке, с залысиной среди тёмно-русых жидких кудрей, весь квадратный, — то ли фалид, то ли борреби — Феликс сгинул последним.       Триумвират, консилиум опекунов господина доктора Мейендорфа, распадался, но Лотар не переживал, не укреплял оборону, но тайно уволок надувной матрас и спальные принадлежности в холодный земляной подвал. Ему снилось, как Рихард бегом примчался к нему и попросил ночлега, как его застрелили на крыльце, и тело как падало к ногам хозяина, так и лежало до утра, так и вершило собой сюжет короткого, летучего сновидения.       "За мной гонятся!" — "Доверенное лицо" то одно, то другое, то третье припадало к его порогу, и Лотар всё почитал за видение.       "И ты бежал именно в эту часть света, на окраину именно этого городка, именно к моему дому на отшибе..."       "На ночь!"       "В гостях у трупа отставного канцлера!"       "Пожалуйста! — Он прерывисто оглядывался на лес, пышные кустарники. — Мы тебе помогли, и ты помоги нам!"       "Я вас не просил даже мысленно. Сгинь! Не приманивай за собой революцию сюда, в мой медвежий угол. Проваливай, я сказал! Проси защиты у канцлера, теперь он ваш заступник! Или он занят? — "Доверенное лицо" не двигалось, и Лотар ногой из-за входной двери спихивал его на утоптанную дорожку. — Ищите Юлиуса и спасайтесь вместе! До того как найдёте его живым или мёртвым, не молите о прощении!.. Найдите его и Коутса, тогда и поговорим!"       Сразу за этим Лотар открывал глаза в постели рано утром; он не мог восстановить в памяти возвращение под остывшее покрывало, как ни старался. Феликс приехал, погоревал о Томасе и поклялся отследить его судьбу тоже, на прощание похлопал Лотара по плечу (он нарочно это зафиксировал в уме) и пропал на две недели — но и тогда троица в полном составе навестила Лотара со своей тошнотворной поддержкой. "Изыдьте! Я не вас жду!"       Он проматывал неиссякаемые часы в спальне, на полу, облокотившись на кровать. Он прижимался ухом к матрасу как к чужому плечу, шея затекала и не разгибалась назад. На первом этаже, на кухне свистел чайник на дровяной плите, Лотар хватался за всю подручную мебель и перила, скатывался по лестнице на онемевших ногах, долго выбирал у шкафчика между банками чая и коробками с печеньем, — а тем временем сидел наверху. У низкой, чисто декоративной калитки пристал элитный автомобиль, из него вышел министр здравоохранения, подманил Лотара и уточнил, как ему и всему его федеральному департаменту толковать кое-какое устное распоряжение пятилетней давности, — а он сидел, иссушённые глаза не моргали, отдыхая на полосатых досках. Минуты, дни капали там и тут, в двух местах сразу. Некошеный двор, дефицит ключевой воды в рукомойнике и переспелый урожай малины ждали его пробуждения.       Герман недобро барабанил ногтями по прикроватной тумбочке, поправлял брюки на коленях, не собирался терпеть ещё хоть полчаса.       — Лотар!       Памятник отчуждению и хроническому стрессу не тотчас же уделил гостю внимание, он пришёл в себя быстрее, чем если бы его разбудили посреди сиесты за кухонным столом.       — О чём задумался? Помочь? Ты третий час сидишь в одной позе, ты не встанешь, — проникновенно вбил ему в дремлющий мозг Герман, небожитель с нависшими веками и пшеничными волосами, последний выживший друг, глава государства, исполнительный и честный наследник. — Проснись, чёрт возьми!       — За тобой мог увязаться хвост, — в Лотаре поднялся страх.       — Такси подбросило до поворота на Дёбельн, и я дошёл пешком. Каждая минута на счету в моём графике, и я пожертвовал их на тебя. Полдня провёл тут в ожидании, когда ты удостоишь меня осмысленным взором. Твои воображаемые враги не стали бы подстерегать нас в засаде так долго.       — И зачем ты здесь?       Он приготовился к щекотливой вести, о которой "доверенные лица", зная о скором аресте, условились молчать до урны; исчезновение Юлиуса произвело на его господина столь сильный эффект, что новый удар, по мнению друзей, убьёт его психически и невозвратно.       — Удостовериться, так ли тебе плохо, как говорят.       — Кто?!       — Как говорили наши общие друзья. — Герман не выключил режим канцлера, говорил с могущественным, серьёзным видом.       — Ты не слышал, кто их арестовал?       — Не знаю имён.       — А лиц?!       Герман укротил его движением бровей, невозмутимо оставил его вопрос без ответа.       — Это агенты И.Г.Т.?       — Что значит "агенты"? Сводить абсолютно все неудовольствия к проискам Института и вменять им в вину любые свои проблемы — это опрометчивый и ложный путь. Сфера их деятельности не касается преследований, поимок и истязаний здоровых людей.       — Тогда... иностранные шпионы?       — Как канцлер тебе говорю: никакая страна — ни европейская, ни азиатская, ни ближневосточная, ни американская, ни океанская — не покушается на наших соотечественников.       Привычка Германа спонтанно говорить так развёрнуто и многосложно, словно он цитирует официальные документы или синхронно обращается через чип к текстовой нейросети, умилила Лотара как ностальгирующего старика и убаюкала.       — А тайных?       — Этим займётся внешняя разведка.       — То есть, не занялись ещё?!       Строгий прищур глубоких карих глаз давили ослабленного Лотара как таракана, вжимали в трескучий пол.       — Не мне была отдана команда спасти Юлиуса и наказать его похитителей.       — Все пропали без вести!       — Взыскивать за это следует только с тебя. Кто по твоей директиве, неуполномоченного и де-факто мёртвого лица, хотел проникнуть в лагерь выдуманных тобой агентов, тот поплатился.       — Если они выдуманы, то как...? Кто их захватил?       — Те, кто держит в плену Юлиуса или уже распорядился его участью.       Лотар расплывался перед ним уморенной душевнобольной лужей, стыдился своего внешнего вида, но не идеологии. Герман подпер его ноющий череп нежными, ухоженными ладонями, и друг растаял от его покровительства здесь и за кадром.       — Ты получил что хотел? — пролепетал Лотар в блаженной, мягкой полудрёме. — Я отдал тебе всё, чем дорожил.       — Нет, у меня есть ещё одно желание.       — Какое же?       "Чтобы господин доктор Мейендорф расплатился по счетам перед тем, как навсегда покинет мир живых", — Герман произнёс это за ширмой свинцовых век. Лотар вернулся в сознание, тяжело поднялся как после крепчайшего болезненного сна или полбутылки рома, отряхнул щёку от мелкого сора с досок. "Он был?"       Он сооружал теории: он умер ещё в отсеке, сердце устало молотить, мозг забыл принудить диафрагму и лёгкие к дыханию. Герман не показывался здесь в наивысшем чине, и вообще друзей тут не было, Лотар очнулся в спальне по воле автора и по её же воле варит и уплетает макароны, которые после пересадки сердца она забыла разложить в закромах или он не заметил перед носом.